За колонной

— Тогда сам стой.

Джованни уже отходил.

— Полчаса.

— Я запомнил.

Он пошёл по улице. Не спеша. Сам не знал, зачем. Точнее, знал. Но не хотел признавать. Несколько дней его мучило любопытство. Что именно делает Маттео в той церкви? Он видел

листы. Слышал объяснения. Один раз даже слушал, как сын напевает какие-то звуки и сам

себя поправляет. Но всё это происходило дома. Вне контекста. Отдельными кусками. Джованни представлял церковь иначе. Мальчишки прячутся. Хихикают. Кто-то играет. Маттео

стоит рядом. Потом возвращается и рассказывает про музыку. Возможно, так оно и было. Но

тогда почему он каждый вечер сидит над этими чёрными знаками? Почему повторяет? Почему помнит? Почему вместо игры с мальчишками стучит по деревянной миске и слушает

звук? Джованни не понимал. А когда чего-то не понимал, это раздражало.

Он дошёл до площади. Храм стоял открытый. Джованни остановился. Можно было развернуться. Он почти так и сделал. Потом услышал скрипку. Один короткий отрывок. Пауза.

Снова. Он вошёл. Внутри прохладно. Глазам понадобилось время. Джованни снял шапку.

Прошёл несколько шагов. Сначала увидел мужчину. Потом мальчика со скрипкой. И только

потом Маттео.

Сын сидел на скамье. Не прятался. Перед ним лежал лист. В руке уголь. Он смотрел на музыканта так внимательно, что не заметил отца. Джованни остановился у дальней колонны. Невольно усмехнулся. Теперь за колонной стоял он. Маэстро сказал:

— Ещё раз.

Мальчик со скрипкой начал. Джованни не знал, хорошо тот играет или плохо. Для него звучало одинаково. Красиво. Иногда слишком резко. Иногда приятно. Но он сразу заметил другое. Маттео не просто слушал. Он следил. Губы шевелились. Палец шёл по бумаге. Скрипка

остановилась. Маэстро повернулся к Маттео.

— Где?

Тот показал.

— Здесь.

— Почему?

— Рано.

— Что рано?

— Он ускорился перед концом.

Мальчик со скрипкой сразу возразил:

— Не ускорился.

Маэстро сказал:

— Ускорился.

Никколо нахмурился. Маттео улыбнулся.

— Не радуйся, — сказал учитель. — Теперь ты.

Он постучал по скамье. Маттео слушал. Потом повторил. Ошибся.

— Нет.

Снова. Теперь правильно. Джованни смотрел. Ему стало не по себе. Не потому, что происходило что-то плохое. Наоборот. Слишком серьёзное. Маттео сидел совершенно иначе, чем

дома. И даже иначе, чем на рынке. Там он постоянно двигался. Отвлекался. Смотрел по сторонам. Иногда забывал. Здесь не забывал ничего. Маэстро сказал:

— Читай.

Маттео посмотрел на лист. Медленно начал называть знаки. Джованни не понимал ни слова.

Но видел усилие. Сын ошибся. Сам остановился. Вернулся. Исправил. Никто ему не подсказал.

Джованни

неожиданно вспомнил, как отец учил его считать товар. Сколько мешков. Сколько монет.

Сколько осталось. Он тоже ошибался. Отец бил его по затылку. «Считай заново». Джованни

ненавидел считать. А Маттео сейчас ошибался и начинал снова сам.

— Лучше, — сказал маэстро.

Маттео улыбнулся. Совсем немного. Но Джованни увидел. И вдруг почувствовал что-то неприятное. Он редко видел эту улыбку на рынке. Не потому, что сын был несчастен. Маттео

смеялся. Шутил. Иногда даже слишком много. Но это было другое. Здесь он радовался тому, что сделал правильно. И Джованни понял: сын не играет. Он работает. Просто работа странная. Непонятная. Не приносит денег. Но работа. Маэстро снова поднял руку.

— Никколо.

Мальчик сыграл несколько нот.

— Маттео?

— Вторая ниже.

— Ещё.

Снова.

— Последняя та же, что первая.

— Хорошо.

Джованни сжал шапку в руке. Ему стало неловко. Будто он подглядывал за чем-то личным.

Он уже собирался уйти. Но услышал:

— Теперь возьми скрипку.

Джованни остановился. Маттео резко поднял голову.

— Я?

— Нет, колонна.

Никколо засмеялся. Маттео подошёл. Взял инструмент. Осторожно. Джованни сразу заметил

это. Сын держал скрипку так, как дома держал хлеб, если тот был последним. Маэстро поправил плечо. Локоть. Руку. Маттео провёл смычком. Звук был плохой. Джованни даже поморщился. Никколо тоже улыбнулся. Но Маттео не засмеялся. Сразу повторил. Хуже. Третий

раз. Лучше.

Маэстро сказал:

— Не торопись.

Маттео снова. Джованни стоял неподвижно. В какой-то момент сын получил чистый звук.

Самый обычный. Один. Но лицо Маттео изменилось так резко, что отец почувствовал укол в

груди. Джованни не знал почему. Он вспомнил:

«Получилось».

Маттео сказал это на рынке несколько дней назад. Тогда Джованни не понял. Теперь понял.

Он тихо вышел. Никто не заметил.

На рынок Джованни вернулся через сорок минут. Торговец сыром посмотрел.

— Пять минут.

— Молчи.

— Я ничего.

— Всё продал?

— Тебе?

— Мой товар.

— Почти.

Джованни встал за прилавок. Несколько минут перекладывал оливки. Потом переставил корзину. Потом снова вернул. Сосед наблюдал.

— Что?

— Ничего.

— Чего смотришь?

— Любуюсь.

— На что?

— Как ты перекладываешь одну и ту же корзину.

Джованни перестал.

— Делать нечего?

— Тебе, похоже, тоже.

Он отвернулся.

Маттео вернулся вскоре. Бежал. Как обычно.

— Я всё принёс.

Протянул расписку. Джованни взял. Прочитал.

— Хорошо.

Маттео сразу начал помогать. Отец смотрел. Сын ничего не рассказывал. Это удивило.

Обычно после удачного урока его было трудно остановить. Сегодня молчал. Джованни сам

спросил:

— Как скрипка?

Маттео поднял голову.

— Что?

— Играл?

— Немного.

— Получилось?

Маттео улыбнулся.

— Один раз очень хорошо.

— Один звук?

Он замер.

— Откуда ты знаешь?

Джованни понял ошибку.

— Ты говорил раньше.

Маттео смотрел подозрительно.

— Не говорил.

— Значит, угадал.

— Папа.

— Что?

Маттео прищурился.

— Ты был там?

Джованни отвернулся к товару.

— Где?

Теперь сын точно понял.

— Ты был!

— Не кричи.

— Ты приходил в церковь?

— Был рядом.

— И смотрел?

— Немного.

Лицо Маттео стало таким, будто произошло нечто невероятное.

— Зачем?

— Хотел посмотреть.

— На меня?

— На церковь.

— Папа.

Джованни вздохнул.

— Да. На тебя.

Маттео молчал. Сосед торговец сыром сразу стал очень занят своим товаром. Джованни заметил.

— И не подслушивай.

— Я вообще глухой.

Маттео не сводил глаз с отца.

— Ну?

— Что?

— Как?

Джованни не понял.

— Что как?

— Я.

— Ты сидел.

Маттео разочарованно нахмурился.

— Я видел.

— И?

Отец пытался подобрать слова. Это было непривычно. На рынке слова обычно были просты-ми. Дорого. Дёшево. Бери. Не бери. Плати. Здесь всё было сложнее.

— Ты работал.

Маттео удивился.

— Конечно.

— Я думал, вы там…

Джованни махнул рукой.

— Что?

— Неважно.

— Нет, скажи.

— Я думал, ты просто стоишь и слушаешь.

Маттео замолчал. Потом тихо:

— Я сначала так и делал.

— Я знаю.

— А теперь…

— Теперь вижу.

Этого оказалось достаточно. Маттео отвернулся, но улыбку спрятать не смог. Джованни заметил. И почему-то сразу рассердился на себя.

— Только ничего не меняется.

Улыбка уменьшилась.

— Я знаю.

— Рынок сначала.

— Знаю.

— Поручения.

— Знаю.

— Дом.

— Папа.

— Что?

— Я всё знаю.

Джованни кивнул.

— Хорошо.

Но после паузы добавил:

— Тот человек не дурак.

Маттео просиял.

— Маэстро?

— Наверное.

— Он очень хороший.

— Посмотрим.

— Ты даже его не знаешь.

— Вот и посмотрим.

Маттео хотел ещё что-то спросить. Подошёл покупатель. Разговор закончился. Но весь остаток дня Маттео работал особенно быстро.

Вечером он пошёл к Витторе. Настроение было таким хорошим, что даже четыре монеты в

кармане казались уже не четырьмя, а началом состояния. Мастер работал над той самой

скрипкой. Теперь корпус почти сложился. Маттео остановился у стола.

— Отец приходил в церковь.

Витторе не поднял головы.

— Соболезную маэстро.

— Он ничего не сказал.

— Это ещё хуже.

— Нет.

Маттео улыбался.

— Он видел, как я занимаюсь.

Теперь Витторе посмотрел.

— И?

— Сказал, что я работаю.

Мастер понял, почему мальчик так счастлив.

— Значит, хороший день.

— Очень.

Витторе кивнул.

— Тогда испортим.

Маттео насторожился.

— Что?

— Настроение.

Он достал маленький рубанок. Положил на стол. Маттео сразу перестал улыбаться.

— Мне?

— Пока не радуйся.

— Настоящий?

— Нет, игрушечный. Конечно настоящий.

Маттео подошёл.

— Что делать?

Витторе принёс кусок древесины. Не ту деку. Другой. Но явно не мусор.

— Видишь линию?

— Да.

— Снять совсем немного.

— Сколько?

— Пока поверхность не станет ровной.

— Как раньше шкуркой?

— Только теперь ошибка будет быстрее.

Маттео сглотнул. Мастер показал.

— Держишь так.

Поставил руки.

— Не дави.

— Я знаю.

— Именно когда человек говорит «я знаю», надо повторить ещё раз: не дави.

Маттео кивнул.

— Движение ровное.

Витторе провёл один раз. Тонкая стружка свернулась.

— Красиво.

— Это не должно быть красиво. Это должно быть правильно.

Маттео взял инструмент. Он был лёгкий. Но острый. Сразу чувствовалось.

— Давай.

Маттео провёл. Рубанок почти не снял дерево.

— Слишком боишься.

— Ты сказал не давить.

— Не давить — не значит гладить.

Маттео попробовал снова. Теперь стружка появилась. Он улыбнулся.

— Вот.

— Ещё.

Движение. Ещё. Витторе наблюдал.

— Не спеши.

Маттео замедлился. Через несколько минут стало получаться. Рука почувствовала движение.

Рубанок шёл всё увереннее. Маттео начал получать удовольствие. Стружка выходила длиннее. Чище.

— Хорошо, — сказал Витторе.

Маттео расправил плечи. Ещё движение. Ещё.

— Стоп.

Но он уже начал следующее. Рубанок зацепился. Рука дёрнулась. С дерева ушёл тонкий кусок. Слишком глубокий. Маттео замер. Витторе ничего не сказал. Это было хуже всего.

Мальчик посмотрел. В поверхности появилась заметная впадина. Совсем маленькая. Но заметная.

— Я…

Мастер взял заготовку. Провёл пальцем. Маттео чувствовал, как всё внутри холодеет.

— Я исправлю.

— Как?

— Ещё сниму рядом.

— И сделаешь всё тоньше?

Маттео молчал.

— Можно зашлифовать.

— Тогда будет ещё хуже.

— А что делать?

Витторе положил кусок на стол.

— Ничего.

— Совсем?

— Совсем.

Маттео не понимал.

— Но можно же…

— Нельзя вернуть дерево назад.

Эти слова прозвучали просто. Маттео посмотрел на впадину.

— Это было для скрипки?

Витторе молчал.

— Синьор Витторе.

— Было.

У Маттео сжалось горло.

— Я испортил?

— Да.

Никакого утешения. Никакого «ничего страшного». Просто да. Маттео опустил голову.

— Сколько стоит?

— Неважно.

— Я заплачу.

— Чем?

Он сразу вспомнил четыре монеты. Достал. Положил на стол. Витторе посмотрел.

— Убери.

— Но я испортил.

— Убери.

— Ты сам сказал…

— Я сказал, что ты испортил. Не сказал, что продаю тебе ошибку.

Маттео не двигался.

— Я могу работать.

— Ты и будешь.

— Сколько?

— Пока не научишься останавливаться, когда тебе говорят «стоп».

Маттео покраснел. Это было больнее. Потому что правда.

— Я услышал поздно.

— Нет.

Витторе посмотрел прямо.

— Ты услышал.

Маттео замер.

— Но решил сделать ещё одно движение.

Он не мог возразить. Так и было. Получалось хорошо. Хотелось ещё. Ещё одну длинную

стружку. Ещё один ровный проход.

— Почему?

Маттео пожал плечами.

— Не знаю.

— Знаешь.

Он молчал.

— Потому что получилось.

Маттео поднял глаза. Витторе кивнул.

— Самый опасный момент — не когда не умеешь.

Он показал на заготовку.

— А когда только что что-то получилось и тебе кажется, что теперь умеешь.

Маттео снова посмотрел на впадину.

— Её совсем нельзя использовать?

— Может быть, использую для чего-то другого.

— Для скрипки?

— Нет.

Слово резануло. Маттео взял монеты. Медленно убрал.

— Я не хотел.

— Конечно.

— Ты сердишься?

— Да.

Маттео ожидал.

— Очень?

— Достаточно.

Он опустил голову. Витторе продолжил:

— И на себя тоже.

Маттео удивился.

— Почему?

— Потому что дал тебе заготовку раньше времени.

— Я сам виноват.

— И я.

— Но ты сказал остановиться.

— А до этого позволил.

Маттео задумался. Витторе убрал рубанок.

— На сегодня всё.

— Я могу шкуркой.

— Нет.

— Подмести.

— Если хочешь.

Маттео взял метлу. Молча начал собирать стружку. Раньше она казалась красивой. Теперь

смотрел на неё иначе. Каждая стружка была тем, чего уже нельзя вернуть. Он неожиданно

понял, сколько дерева уходит на одну скрипку. Не просто материала. Решений. Каждый проход. Каждый срез. Если снять мало — можно ещё. Если слишком много — всё. Он подмёл.

Поставил метлу. В светлых завитках на полу ещё сохранялся запах свежего среза. Некоторые

стружки были тонкими, почти прозрачными, другие — толще, и Маттео впервые видел в

этой красивой россыпи не украшение мастерской, а след необратимых решений.

— Я завтра могу прийти?

Витторе посмотрел удивлённо.

— Ты думал, я тебя выгнал?

— Не знаю.

— Если бы выгнал, сказал бы.

Маттео выдохнул.

— Тогда приду.

— Придёшь.

— А рубанок?

— Не скоро.

Маттео кивнул. На этот раз не спорил. У двери остановился.

— Синьор Витторе.

— Что?

— А у тебя бывало?

— Что?

— Так испортить.

Мастер засмеялся.

— Мальчик.

Он снял очки.

— Если бы я хранил всё, что испортил, мне пришлось бы снять соседний дом.

Маттео не ожидал.

— Правда?

— Конечно.

— И что ты делал?

— Злился.

— А потом?

— Учился.

Маттео кивнул.

— Хорошо.

— Ничего хорошего.

— Я про то, что не только я.

— Все.

Маттео подумал.

— Даже хорошие мастера?

— Особенно прежде чем стать хорошими.

Он вышел.

Дома отец сразу заметил настроение.

— Что случилось?

Маттео снял куртку.

— Ничего.

Джованни посмотрел.

— Опять это слово.

Маттео сел. Несколько секунд молчал. Потом сказал:

— Я дерево испортил.

— Какое дерево?

— В мастерской.

— В какой ещё мастерской?

Маттео понял, что почти ничего не рассказывал про Витторе.

— Там, где скрипка в витрине.

Джованни медленно повернулся.

— Ты ещё и там работаешь?

— Не работаю.

— А что делаешь?

— Учусь немного.

— Чему?

— Делать скрипки.

Тишина. Мать подняла голову. Бьянка тоже. Джованни смотрел так, словно услышал что-то

совершенно новое.

— Делать?

— Пока нет. Просто дерево.

— Подожди.

Отец сел.

— Ты хочешь играть или делать скрипки?

Маттео растерялся.

— Играть.

— А там зачем?

— Интересно.

— Это две разные вещи.

— Я знаю.

Хотя до конца не был уверен.

— Кто этот человек?

— Синьор Витторе.

— Платит тебе?

— Нет.

— Ты ему?

— Нет.

Джованни нахмурился.

— Опять бесплатно.

— Он разрешает смотреть.

— И портить дерево.

Маттео опустил голову.

— Один раз.

— Что произошло?

Он рассказал. Про рубанок. Про «стоп». Про лишнее движение. Про впадину. Отец слушал.

Когда Маттео закончил, Джованни спросил:

— Он ударил?

— Нет.

— Кричал?

— Нет.

— Выгнал?

— Нет.

— Тогда что?

— Сказал, что дерево нельзя вернуть.

Джованни кивнул.

— Правильно.

Маттео уже ожидал.

— Все сегодня правы.

— Кто ещё?

— Никто.

Отец усмехнулся.

— Ты злишься?

— На себя.

Джованни посмотрел внимательно.

— Хорошо.

Маттео поднял голову.

— Что хорошего?

— Значит, понял.

— Что?

— Если ошибся и злишься на инструмент, дерево, человека рядом — ничему не научишься.

Маттео задумался.

— А если на себя?

— Тоже долго нельзя.

— Почему?

— Потому что работа стоит.

Отец взял ремень. Показал место, где недавно сделал неправильный прокол.

— Видишь?

Маттео кивнул.

— Я вчера испортил.

— И что?

— Сделал другой.

— А этот?

— Оставлю для телеги.

Маттео вспомнил слова Витторе. «Может быть, использую для чего-то другого».

— То же самое.

— Что?

— Витторе сказал почти так.

Джованни вздохнул.

— У тебя слишком много учителей.

Маттео улыбнулся.

— Ты тоже.

— Я?

— Да.

— Не вздумай рассказывать всем, что я учу тебя портить ремни.

Они засмеялись. Потом Маттео стал серьёзным.

— Папа.

— Что?

— Ты правда сегодня приходил только посмотреть?

Джованни некоторое время молчал.

— Да.

— И всё?

— А что ещё?

Маттео пожал плечами.

— Не знаю.

Отец вернулся к ремню.

— Хотел понять.

— Что?

Джованни посмотрел на него. Ответил не сразу.

— Почему ты всё время туда бегаешь.

Маттео замер.

— Понял?

Отец снова занялся ремнём.

— Немного.

Это было больше, чем Маттео ожидал. Он улыбнулся.

— Я могу тебе когда-нибудь сыграть.

Джованни хмыкнул.

— Сначала научись.

— Научусь.

— Тогда сыграешь.

Маттео кивнул. Будто они только что заключили договор.

На следующий день в мастерской Витторе рубанок лежал далеко. Маттео даже не смотрел в

его сторону. Мастер заметил.

— Боишься?

— Нет.

— Врёшь.

— Немного.

— Хорошо.

Маттео удивился.

— Вчера ты говорил, что плохо.

— Бояться инструмента плохо.

Витторе положил перед ним кусок дерева.

— Бояться собственной самоуверенности полезно.

Маттео провёл пальцем по поверхности.

— Что делать?

— Сегодня только смотреть.

Он расстроился. Но промолчал. Витторе работал. Маттео следил. Каждое движение теперь

видел иначе. Мастер иногда останавливался. Проводил пальцем. Слушал дерево. Снова снимал. Иногда совсем чуть-чуть. Маттео заметил: Витторе очень часто ничего не делал. Просто

смотрел.

— Почему ты остановился?

— Думаю.

— О чём?

— Снимать или нет.

— И?

— Пока нет.

Маттео запомнил. Через несколько минут мастер спросил:

— Что важнее: снять или не снять?

Маттео задумался.

— Не знаю.

— Правильный ответ.

— А какой?

— Зависит.

Он снова провёл рубанком.

— Мастерство не в том, чтобы всё время что-то делать.

Маттео смотрел.

— Иногда главное — вовремя остановиться.

Теперь фраза была понятна. Очень.

В храме урок шёл хуже обычного. Никколо нервничал, ошибался, спорил. Маэстро несколько

раз заставлял начинать заново. С каждым повтором движение смычка становилось резче, а

упрямство на лице мальчика — заметнее. Наконец Никколо раздражённо бросил:

— Я и так знаю!

Маттео невольно вздрогнул. Витторе утром сказал почти об этом. Маэстро спокойно ответил:

— Если бы знал, сделал бы.

Никколо резко поднял смычок. Сыграл. Слишком быстро. Ошибка. Он остановился сам.

Маттео смотрел. Никколо заметил.

— Что?

— Ничего.

— Говори.

Маттео помедлил.

— Ты сегодня как я вчера.

— Что?

— Ничего.

Маэстро повернулся.

— Нет уж. Теперь мне тоже интересно.

Маттео покраснел.

— Я дерево испортил.

Никколо не понял.

— Какое дерево?

— В мастерской.

Маттео коротко рассказал. Никколо усмехнулся.

— И при чём тут я?

Маттео пожал плечами.

— Тебе сказали остановиться. Ты всё равно сыграл.

Тишина. Маэстро посмотрел на Никколо. Потом на Маттео. Никколо нахмурился.

— Это другое.

— Почему?

— Потому что я умею.

Маттео сразу понял, что надо сказать.

— Вот и я так подумал.

Маэстро отвернулся, скрывая улыбку. Никколо увидел.

— Вы тоже?

Учитель повернулся.

— Что?

— Смеётесь.

— Нет.

— Смеётесь.

Маэстро взял ноты.

— Ещё раз.

Никколо раздражённо поставил скрипку. Маттео тихо сказал:

— Только не слишком глубоко.

Никколо посмотрел. Секунду. Потом не выдержал и засмеялся. Маэстро тоже. Через мгновение смеялся уже Маттео. Напряжение исчезло.

— Всё, — сказал учитель. — Теперь действительно ещё раз.

Никколо начал. Медленно. Ровно. Не пытаясь ничего доказать. И сыграл лучше всего за весь

урок. В конце маэстро сказал:

— Вот теперь достаточно.

Никколо опустил смычок. Маттео вспомнил рубанок. Остановку. Впадину. И неожиданно понял: иногда вовремя остановиться — тоже часть музыки.

Вечером Джованни долго сидел у окна. Маттео уже спал. Мать складывала одежду.

— Ты ходил?

Она спросила тихо.

— Куда?

— Не притворяйся.

Джованни молчал.

— Ну?

— Видел.

— И?

Он долго не отвечал.

— Он другой там.

Мать села напротив.

— Какой?

Джованни посмотрел в сторону тюфяка сына.

— Не знаю.

— Ты всё время сегодня «не знаешь».

— Потому что не знаю.

Он потер лицо.

— Я думал, дети хотят чего-то потому, что увидели. Красивую вещь. Игрушку. Чужую жизнь.

Потом забывают. Мать слушала.

— А он не забывает.

— Нет.

— Вот это и плохо.

Она удивилась.

— Почему?

— Потому что если не забудет, придётся что-то делать.

— Что?

Джованни посмотрел на неё.

— Вот именно.

Они замолчали. С улицы доносились голоса. Где-то закрывали ставни. Кто-то смеялся. Ударил колокол. Джованни слушал. Раньше это был просто колокол. Сегодня он впервые поймал

себя на странной мысли: Маттео, наверное, услышал бы в нём что-то ещё. Он тихо сказал:

— Я не смогу купить ему скрипку.

Мать ответила:

— Я знаю.

— И уроки не смогу.

— Знаю.

— Тогда зачем смотреть?

Она долго молчала.

Потом:

— Чтобы хотя бы понимать, что именно ты ему запрещаешь.

Джованни ничего не ответил. Этой ночью он спал плохо. А утром, ещё до того как Маттео

проснулся, Джованни увидел на столе исписанный лист. Пять линий. Чёрные точки. Кривые

знаки. Он взял его. Долго смотрел. Ничего не понял. Положил обратно. Точно на то же место.

И впервые подумал не о том, как заставить сына отказаться от музыки. А о другом. Сколько

вообще стоит самая дешёвая скрипка?

Глава девятая

Сколько стоит скрипка

Джованни три дня не заходил в музыкальную лавку. Утро было ясным и ветреным; между домами вдруг открывались короткие полосы голубого неба, а с гавани долетал сухой

стук снастей о мачты. Джованни шёл быстрее обычного, будто скорость могла избавить его

от решения, которое уже созрело. В первый день он решил, что делать этого не будет. Во второй — что зайдёт как-нибудь потом. На третий утром специально выбрал дорогу через другую улицу, чтобы не проходить мимо. А после обеда оказался перед витриной. Сам не понял

как. Скрипка лежала там. Та самая. По крайней мере Джованни был почти уверен. Он никогда не рассматривал её внимательно и вообще плохо понимал, чем одна скрипка отличается

от другой. Для него музыкальный инструмент оставался дорогой деревянной вещью, которая

по непонятным причинам могла стоить больше хорошей телеги. Но теперь он смотрел. Небольшая. Тёмная. Блестящая. Очень хрупкая на вид. Джованни сложил руки на груди. Цена.