Проект "Короли". Часть третья

Слишком поздно один бурый уже потянул большую цепь у стены. Он хотел помочь. В этом и была беда. Цепь пошла вниз, и в дальнем круге тюрьмы открылись не только левые решётки.

Сначала раздался плач. Потом рычание.

Одна из нижних камер распахнулась, и из неё вывалился гном, который уже пил. Не полностью усиленный, не свежий, а испорченный. Кожа на нём висела каменными лоскутами, руки были слишком длинными, борода пропитана засохшей пеной. Он не понимал, где находится. Он только чувствовал запах открытых тел.

Он схватил первого попавшегося охранника и раздавил его о решётку.

— Назад! — крикнул я.

Надзиратели наконец перестали играть в порядок. С потолка посыпались железные крюки. Из стен выстрелили цепи. Мост под нами разделился на три части, и каждая пошла в свою сторону. Один бурый оказался отрезан у ванны с ошейниками. Эйра — у колеса. Я — между писарским столом и открывающейся нижней камерой.

В этот момент тюрьма заговорила.

Не голосом. Всем сразу. Трубами, стенами, цепями, мостами.

Глухой ритм ударил снизу вверх: раз, раз, пауза, раз. Такой же, как Эйра отбивала в баре, только глубже и медленнее. Пенные насосы начали втягивать воздух. Клетки перестали открываться и начали закрываться обратно, но не там, где надо.

Пленный гном с каменной кожей бросился на меня. Я ушёл в сторону, ударил его связанными руками по локтю, бесполезно, затем всем телом толкнул в бронзовый стол. Стол выдержал. Гном тоже. Он развернулся и схватил меня за плечо.

Кольцо энергии дёрнулось, но ошейник сдавил запястье так, что по руке прошла боль. Я всё равно вырвал из-под стола железную печать. Не поднял — выцарапал её на полшага. Этого хватило. Печать ударила гнома в колено. Он споткнулся. Эйра, находясь на другом конце зала, ударила цепью по своему колесу. Мост под ногами гнома наклонился, и он с рёвом рухнул в боковой провал, где сразу захлопнулись решётки.

— Молодец! — крикнул я.

— Это был не тот провал! — ответила она.

Сверху в зал ворвались новые гномы. Не много — шесть или семь. Но они шли строем, с короткими щитами и крючьями. Один нёс маленькую бочку на спине. Я сразу понял, что это значит.

— Не дайте им пить!

Бурый у ванны прыгнул на гнома с бочкой. Тот ударил его щитом, прижал к стене и открыл кран прямо себе в рот. Пиво было не золотым и не чёрным. Бледное, густое, почти белое. Тюремная доза.

Гном выпил три глотка.

Мышцы на его руках вздулись, но глаза остались трезвыми.

— Охрана пьёт иначе, — прошептала Эйра.

Теперь я понял, почему она боялась тюрьмы больше бара. В баре гномы становились сильными и слишком уверенными. Здесь охрана становилась сильной и оставалась дисциплинированной.

Гном с тюремной дозой ударил бурого об пол. Раз. Второй. На третьем ударе бурый перестал двигаться.

Я бросился к нему, но цепь ошейника внезапно натянулась. Не моя — та, что выстрелила из стены. Железный крюк сомкнулся на моём воротнике и потащил назад. Я упал, ударился затылком о пол, попытался перекатиться, но второй крюк схватил ноги. Зелёный выскочил из-под стола, перерезал одну цепь, и тут же получил удар древком в живот. Его подняли на крюк, как мешок.

Эйра закричала. Не от страха. От злости.

Она развернулась, намотала свою цепь на оба запястья и с такой силой ударила по колесу, что медные зубья разлетелись. На мгновение весь зал перекосило. Мосты задрожали, фонари погасли, одна из верхних клеток открылась, и оттуда посыпались люди, эльфы, гномьи должники, кто-то ещё — слишком много лиц сразу.

Если бы у нас было оружие, если бы Гнарл был внутри, если бы не ошейники, это могло стать началом восстания.

Но тюрьма была построена именно для таких “если”.

Из потолка хлынула пена.

Не пиво. Холодная, серая, тяжёлая. Она падала не струями, а пластами, как мокрая глина. Там, где она касалась кожи, мышцы немели. Там, где попадала на цепи, замки закрывались сами. Люди, выбравшиеся из верхней клетки, рухнули на пол, даже не успев добежать до нас.

— Сонная пена! — крикнула Эйра. — Не дыши!

Я задержал дыхание, но поздно. Холод вошёл в нос, в горло, в глаза. Мир поплыл. Я увидел, как гном с белой тюремной дозой спокойно идёт сквозь пену, будто через дождь. Увидел, как второй бурый пытается подняться, но его руки уже скованы. Увидел, как Эйра всё ещё стоит на коленях у сломанного колеса и пытается ударить ещё раз.

Писарь, который всё это время прятался за бронзовым столом, поднял голову и наконец поставил вторую печать.

— Записать, — сказал он. — Попытка ложной доставки. Два переодетых зверька. Одна эльфийская беглая. Один чужак с признаками огня. Особый порядок.

Я попытался сказать Гнарлу через связь, через боль, через любую тонкую нить, которая ещё могла тянуться к башне. Но ошейник сжал горло. Вместо мысли вышел только хрип.

Гном с железной рукой присел передо мной. Его лицо расплывалось, но улыбку я видел ясно.

— Снаружи тебя, наверное, ждут? — спросил он. — Пусть ждут. Тюрьма любит, когда кто-то ждёт у дверей.

Он ударил меня по виску железными пальцами.

На этот раз притворяться не пришлось.

Когда я пришёл в себя, меня уже вели.

Нет — тащили. Двое гномов держали меня под руки. Ошейник на шее был теперь чёрным, с зелёной искрой в замке. Руки были скованы перед собой настоящими кандалами. Кольцо энергии не просто молчало — оно было будто чужим куском металла на пальце. Откуда-то издалека доносились крики. Не бой. Обычная работа тюрьмы.

Эйру вели рядом. На ней был такой же чёрный ошейник, только тоньше. Лицо у неё было разбито, губа кровила. Но глаза оставались ясными.

— Ты жива? — прошептал я.

— Пока.

— Остальные?

Она не ответила сразу.

— Зелёного увели вниз. Одного бурого убили. Второго не видела.

Я закрыл глаза на секунду. Плохой план стал ещё хуже. Мы хотели попасть внутрь как пленники. Попали. Только тюрьма забрала у нас выбор, когда перестать быть ими.

Коридор, по которому нас вели, был узким и круглым, словно мы шли внутри трубы. По обеим сторонам тянулись камеры. В одних сидели живые: люди, эльфы, полурослики, редкие гномы с пустыми глазами. Они смотрели на нас, но почти не говорили. В других камерах кто-то шептал из темноты: “Открой. Я ещё человек. Я ещё помню имя”. В третьих не было видно никого, только тяжёлые цепи уходили в стены, а за решётками медленно поднимался и опускался пар.

Мы прошли мимо двери, на которой висели три замка: железный, медный и чёрный. Из-за неё доносилось глухое биение, будто там стучало огромное сердце.

— Королевская варка? — спросил я едва слышно.

Эйра кивнула.

Гном, который тащил меня слева, услышал и хохотнул.

— Нет. Это ещё не варка. Это те, кто пережил пробу.

Он сказал это с гордостью.

В конце коридора нас втолкнули в клетку. Не в одиночную. В длинную, низкую камеру с влажным полом, где уже сидели пленники. Несколько эльфов подняли головы. Один старик без волос и с медными шрамами на руках посмотрел на Эйру и побледнел.

Дверь камеры закрылась. Три замка щёлкнули один за другим. Где-то далеко наверху, за слоями камня, труб и решёток, наверное, Гнарл всё ещё ждал условного сигнала.

Сигнала не было.

Я прислонился к холодной стене и впервые за долгое время позволил себе не двигаться. Тюрьма гудела вокруг, как огромная бочка, внутри которой держали не пиво, а живых.

И только тогда я понял: наш план сработал слишком хорошо.

Мы вошли в тюрьму как пленники.

И тюрьма поверила нам до конца.

Шестьдесят четвёртая глава

«Вербовка преступников»

Когда за нами закрылась решётка общей камеры, я впервые за долгое время не стал сразу искать, чем её выбить.

Не потому, что сдался.

Просто теперь я знал: эта тюрьма была построена именно для тех, кто первым делом ищет, чем выбить решётку.

Камера оказалась длинной и низкой, будто её вырубили не для людей, а для мешков с мокрой рудой. Потолок давил на голову. По стенам текла вода. В углах стоял пар, пахнущий железом, кислым пивом и чем-то живым, что слишком долго держали под землёй. На полу не было соломы. Только влажные каменные плиты, в которые были вделаны кольца для цепей.

Эйру втолкнули рядом со мной. Она ударилась плечом о стену, но не издала ни звука. Чёрный ошейник на её шее вспыхнул зелёной искрой, словно был доволен новым хозяином. Мой ошейник ответил таким же коротким огнём. Кольцо энергии на руке стало тяжёлым и мёртвым. Оно лежало под грязной тряпкой, как чужой зуб, который уже не принадлежал моему телу.

В камере уже сидели пленные.

Эльфы.

Не те из песен, не те из старых легенд о чистых рощах, прозрачных мечах и бессмертных глазах. Эти были худые, серые от подземной пыли, с пальцами, изломанными кирками, с медными ожогами от ошейников и золотистыми пятнами на коже там, где пивная пена прожигала плоть. У некоторых волосы были сбриты. У некоторых уши были надломлены. У некоторых взгляд был настолько пустым, что я сперва решил: они уже мертвы, просто тюрьма ещё не внесла это в книгу.

Старик без волос, с медными шрамами на предплечьях, смотрел не на меня. На Эйру.

— Ты вернулась, — сказал он.

Эйра застыла.

Одно слово сделало с ней больше, чем все удары надзирателей. До этого она держалась сухо, почти зло, как человек, которому некогда бояться. А теперь лицо у неё на мгновение стало совсем молодым. Не слабым. Нет. Просто в нём открылось что-то, что она успела спрятать ещё на пивном холме.

— Саэр? — тихо спросила она.

Старик кивнул.

— Я думал, тебя вывели к верхней подаче.

— Вывели, — сказала Эйра. — Я ушла.

— И вернулась?

— Да.

Старик долго смотрел на неё, потом отвёл глаза.

— Значит, верхний воздух оказался хуже нижнего.

— Нет, — ответила Эйра. — Просто внизу остались мои.

Несколько пленников подняли головы. Это движение было почти незаметным, но камера сразу стала другой. До этой секунды мы были новыми телами, которые бросили к старым телам. Теперь Эйру узнали. А вместе с ней, хочешь не хочешь, заметили и меня.

— Кто он? — спросил кто-то из тёмного угла.

— Чужак, — ответила Эйра.

— Чужаков здесь быстро делают местными, — сказал старик Саэр.

— Он не такой.

— Все первые сутки говорят так.

Я сел у стены, насколько позволяли кандалы, и улыбнулся краем разбитого рта.

— А потом?

Саэр перевёл на меня взгляд.

— Потом перестают говорить.

Он сказал это без угрозы. Просто сообщил тюремное правило, такое же привычное, как расписание кормёжки.

— Тогда мне нужно успеть до этого момента, — сказал я. — Я Николаус.

В камере кто-то тихо фыркнул.

— Здесь имена глохнут быстрее, чем крики.

— А номер? — спросила Эйра, не глядя на меня.

Я понял, о чём она.

— Двести шестьдесят один, — сказал я.

Старик чуть нахмурился. Не потому, что понял. Скорее потому, что почувствовал: это не обычное имя.

— Плохой номер, — пробормотал он.

— У меня много плохого.

Саэр посмотрел на чёрный ошейник на моей шее.

— Тогда начнём с худшего. Ты теперь не волен. Чёрный ошейник глушит не только магию. Он глушит зов, клятву, кровь, кольца, башенные нити, даже те мысли, которые слишком сильно хотят выйти наружу. Если у тебя есть кто-то снаружи, он не услышит тебя.

Я не ответил.

Гнарл был где-то наверху, возле мёртвого бара, с моим огненным мечом, Zero и остатками отряда. Он ждал сигнала. А сигнал не придёт. Не сейчас. Возможно, вообще никогда, если я не найду способ заставить тюрьму говорить вместо меня.

— Хорошо, — сказал я. — Тогда рассказывай, как здесь всё устроено.

Старик усмехнулся.

— Хорошо? Нет, чужак. Хорошо было там, где тебя ещё не били за дыхание.

Эйра опустилась рядом с ним. Цепи тихо заскребли по мокрому полу.

— Саэр, — сказала она. — Эллари жива?

Вопрос повис между нами.

Даже те, кто не знал этого имени, перестали шевелиться.

Старик закрыл глаза. На мгновение мне показалось, что он не ответит. Не потому, что не знает, а потому, что иногда правда выглядит как ещё один надзиратель: она приходит не для спасения, а чтобы ударить правильно.

— Жива, — наконец сказал он.

Эйра резко выдохнула.

— Где?

— В другом отделении. Не здесь. В западном крыле, где держат ритмовых. Её водят во двор на общую сортировку через день. Она ещё может ходить сама.

«Ещё» прозвучало хуже любой угрозы.

Эйра сжала пальцы так, что костяшки побелели.

— А мама? Отец?

Саэр опустил взгляд.

— Их нет в тюрьме.

Эйра побледнела, и я на секунду решил, что старик сейчас скажет: мертвы.

Но он сказал другое:

— Их увели в золотую шахту.

Эйра не сразу поняла. Потом медленно подняла голову.

— В шахту Голдо?

— Да.

— Почему?

— Потому что твой отец знает нижние песни камня. Потому что твоя мать умеет слышать жилу до обвала. Потому что Голдо не только пьёт золото. Он его слушает. А когда гном хочет слушать землю, он не сам прикладывает ухо. Он берёт эльфа и заставляет его приложить сердце.

Эйра закрыла глаза.

В этом жесте не было слёз. Слёзы в тюрьме, похоже, тоже были роскошью. Но я увидел, как её плечи едва заметно дрогнули. Старшая сестра — в другом отделении. Родители — в золотой шахте. Значит, тюрьма была не концом пути. Это была развилка чужих страданий.

— Сколько времени? — спросила она.

Старик понял вопрос сразу.

— Мало.

— Сколько?

— До следующей большой перегонки — два дня. Может, меньше, если наверху действительно был бой и им нужно срочно заменить ритм. После перегонки ритмовых эльфиек могут отправить к крепости. Шахтных — глубже. А тех, кого держат до королевской варки… — он замолчал и посмотрел на стену, будто там была дверь, за которой шевелилось чужое сердце. — Тех уже не возвращают к именам.

Я тихо спросил:

— Значит, времени сбежать нет.

Саэр взглянул на меня.

— Из этой тюрьмы вообще нет времени сбежать. Здесь всё построено так, чтобы ты постоянно опаздывал. Опоздал на смену — тебя бьют. Опоздал на еду — тебя не кормят. Опоздал лечь под цепи — цепи сами тебя находят. Опоздал открыть правильную клетку — открывается неправильная. Опоздал с побегом на один день — тех, кого хотел спасти, уже увели вниз.

— Тогда нужно не сбегать, — сказал я.

Эйра повернула голову.

— А что?

— Вербовать.

В камере снова стало тихо.

Из тёмного угла послышался сухой смешок.

— Вербовать? Здесь?

— Да.

— Кого? Преступников?

Я посмотрел на эльфов. На шрамы. На сломанные руки. На медные ошейники. На тех, кто сидел слишком ровно, потому что позвоночник уже не позволял иначе.

— Если Голдо записал вас преступниками, — сказал я, — значит, начнём с преступников.

Саэр долго смотрел на меня.

— Чужак, ты плохо понимаешь слово «тюрьма».

— Я часто плохо понимаю слова до того, как они пытаются меня убить.

— Тюрьма не держит нас только решётками. Тюрьма держит нас расписанием.

— Рассказывай.

Саэр провёл пальцем по мокрому полу и начал чертить.

Не карту. Ритм.

— Утром первая цепь. Камеры открываются не все. Сначала живые. Потом должники. Потом ритмовые. Камеры выпивших не открывают, если только нужен страх. Нас выводят на камни. Работаем до первого гудка. Камни не простые: горький пласт из шахты. Его дробят здесь, потом по трубам пускают в варочные цехи. Если ударяешь слишком быстро, мосты слышат неправильный вес. Если слишком медленно — надзиратель слышит усталость. Усталость здесь считается сопротивлением.

Он начертил три линии.

— Потом баланда. Не есть золотые комки. Они не еда. Они метят желудок. После еды — вторая смена или двор, если нужна сортировка. Вечером всех пристёгивают. Не просто закрывают. Пристёгивают к кольцам пола. Руки отдельно. Ноги отдельно. Шею цепляют короткой дугой, чтобы не удавился, но и не сел резко. Ночью стены слушают. Кто говорит во сне — того уводят.

— Куда? — спросил я.

— В комнаты вопросов.

— Комнаты?

Саэр кивнул.

— У этой тюрьмы нет коридоров в обычном смысле. Есть комнаты работы, комнаты еды, комнаты сна, комнаты вопросов, комнаты перегонки, комнаты весов и комнаты молчания. Ты не идёшь туда, куда хочешь. Тебя везут туда, где ты нужен механизму.

— Кто главный?

— Здесь? Начальник нижнего режима — Кворн Железнорукий. Тот, кто бил тебя у входа. Над ним — мастер тюремной варки Баргут. Над Баргутом уже крепость. Над крепостью — Голдо. Но внизу часто не нужен живой приказ. Механизм сам знает, кого закрыть.

— А ключи?

Старик криво усмехнулся.

— Ключи здесь не висят на поясе у одного дурака. Железные камеры открываются рычагами. Медные — ритмом труб. Чёрные — печатями писаря и кровью надзирателя. А ошейники… — он посмотрел на моё горло. — Чёрный ошейник снимается только в трёх местах: у стола писаря, в комнате вопросов или перед королевской варкой.

— Прекрасный выбор, — сказал я.

— Нет, чужак. Выбора у тебя нет.

— Пока нет.

Саэр хотел ответить, но в коридоре ударил колокол.

Не громко. Глухо. Как сердце в железном сундуке.

Все в камере сразу изменились. Кто сидел — встал. Кто лежал — поднялся. Кто не мог подняться — повернулся лицом к решётке. Это было не послушание. Это была выработанная телом память о боли.

Из стены выдвинулись цепи.

— Вечерняя пристёжка, — прошептала Эйра.

Я не успел спросить, что делать. Дверь камеры открылась, и внутрь вошли двое гномов в коротких латах. За ними — низкая тележка с железными дугами.

— По кольцам, грязь, — сказал один.

Нас не били, пока мы двигались достаточно быстро. Это было почти вежливо.

Пленники легли на пол вдоль стен. Один за другим. Гномы цепляли руки, ноги и шеи к кольцам. Не слишком туго, чтобы убить. Достаточно туго, чтобы каждый вдох напоминал: ты лежишь здесь потому, что тебе разрешили.

Когда очередь дошла до меня, чёрный ошейник щёлкнул сам, соединяясь с короткой цепью у пола. Мир сразу стал ближе к камню. Я попытался повернуть голову к Эйре, но цепь не дала.

Гном заметил движение и усмехнулся.

— Не дёргайся. Умный ошейник любит глупые шеи.

Он ушёл. Решётка закрылась.

Через несколько мгновений свет в коридоре стал тусклым. В камере остались только дыхание, капли воды и далёкое пение труб.

Эйра лежала через два тела от меня. Я видел только край её лица и серебро грязных волос.

— Эйра, — прошептал я.

Цепь на моём ошейнике сразу дрогнула.

Саэр тихо сказал:

— Стены слушают.

Я замолчал.

Тогда Эйра начала едва заметно постукивать пальцем по камню.

Два коротких. Один длинный. Пауза. Один короткий.

Нижний ритм.

Я не понял смысла. Но понял главное: она всё ещё думала. А если она думала, значит, и я имел право не спать.

Тем временем в пустыне ночь была белой.

Не светлой. Именно белой — как кость, вываренная солнцем и забытая под холодной луной.

Песок лежал волнами вокруг разрушенного алтаря. Камни, торчавшие из земли, были чёрными от старого огня. Между ними стоял Клык.

Он не выглядел так, как на арене проекта «Короли», где его видели люди, привыкшие к электрическому свету, мониторам и страху смерти. Здесь он был старше. Выше. Тень от него падала против луны, а на песке шевелилась так, будто в ней было больше костей, чем в теле.

Перед алтарём лежал человек.

Нет — то, что ещё только вспоминало, как быть человеком.

Сначала из песка поднялись пальцы. Потом плечи. Потом голова без кожи, но с тьмой под черепом. Песок облеплял его, превращался в сухожилия, в старые доспехи, в плащ, который когда-то мог быть царским, а теперь напоминал вырванную из могилы ночь.

Старый повелитель Башни открыл глаза.

В них не было жизни.

Но там была память о власти.

— Я умер, — сказал он.

Голос прозвучал так, будто его произнесли сразу из могилы и из колодца.

Клык улыбнулся.

— Ты всегда начинаешь с очевидного.

— Где мой камень?

— Не у тебя.

Старый повелитель поднялся на одно колено. Песок осыпался с его плеч.

— Ты обещал мне возвращение.

— Я дал тебе больше шансов, чем ты заслужил.

— Мой камень…

— Твой? — Клык наклонил голову. — Ты всё ещё говоришь «мой», как будто хоть что-то когда-либо принадлежало тебе по-настоящему. Камень Воскрешения был крючком. Ты проглотил его. Одноглазый спрятал. Мэлвин носил на себе как украшение, не понимая. Крагг вырвал его из чужого тайника. Теперь Голдо прячет его в железе и золоте. Заметь, старый друг: все уверены, что владеют им. И никто не спрашивает, почему он всё ещё идёт туда, куда мне нужно.

Старый повелитель медленно сжал пальцы.

— Зачем ты вернул меня без камня?

— Чтобы ты вспомнил приказ.

Пустыня стала тише.

Даже песок перестал шевелиться.

Клык подошёл ближе.

— Роза.

Старый повелитель дёрнул головой, будто имя ударило его по внутренней ране.

— Двести шестьдесят один, — продолжил Клык.

Глаза повелителя загорелись тусклым красным светом.

— Они пришли?

— Они уже давно здесь. Один ломает мои замки, называя это спасением. Вторая бегает по чужим городам и думает, что может открыть путь домой.

— Ты хочешь, чтобы я убил их.

— Я хотел этого с самого начала. Ты просто умер раньше, чем сделал полезное.

Старый повелитель поднялся. Тело из песка и тьмы дрогнуло, но удержалось.

— Отряд «Молния» ещё не пал полностью.

— А ты всё ещё слушаешь старые условия, — сказал Клык. — Забавно. Я возвращаю тебя не как награду. Я возвращаю тебя как напоминание. Пока последние из «Молнии» дышат, ты не получишь полного тела. Пока Роза и двести шестьдесят первый живы, ты не получишь башню. Пока ключи выходят из бездн, дверь становится тоньше. Твоя задача проста: найди их раньше, чем они поймут, что собирают.

— А если я найду сначала Голдо?

Клык посмотрел на пустыню.

— Голдо думает, что золото — это власть. Пусть пока думает. Алчные полезны тем, что несут тяжёлые вещи туда, где их удобно отнимать.

Старый повелитель усмехнулся. Песок посыпался из трещин на его лице.

— Ты боишься Розы.

Улыбка Клыка исчезла.

На миг пустыня стала похожа не на место, а на открытую пасть.

— Я боюсь только дверей, которые открываются не изнутри, — сказал он. — Роза — рука. Двести шестьдесят первый — кровь. Вместе они могут сделать то, что не должно произойти.

— Вернуть себя домой?

— Хуже.

Старый повелитель ждал.

Клык отвернулся.

— Они могут выбрать, какую дверь открыть.

После этих слов он провёл рукой над алтарём. Из-под песка поднялся чёрный обломок короны — не настоящий венец, а знак прежней власти. Старый повелитель взял его, и тень вокруг него стала плотнее.

— Иди, — сказал Клык. — Пока ты не полон, ты будешь жить в песке, костях и чужих страхах. Но для начала хватит.

— Где искать?

— Пустыня помнит Кана и Юлию. Юг помнит Розу. Золото помнит Голдо. А башня… — Клык улыбнулся снова. — Башня всё ещё думает, что у неё новый хозяин.

Старый повелитель надел обломок короны.

Песок вокруг него начал чернеть.

— Я найду Розу, — сказал он. — Я найду двести шестьдесят первого.

Клык смотрел, как древняя тень уходит в белую ночь.

— Конечно, — прошептал он. — Все мои мертвецы так говорят.

Утро в тюрьме началось с боли.

Не с колокола. Колокол был позже. Сначала цепь у шеи резко натянулась, заставляя меня дёрнуться, вдохнуть сырой воздух и удариться затылком о камень.

— Живой, — сказал гном за решёткой.

— Рад, что вы проверили, — прохрипел я.

Он открыл маленькое окошко в двери и плеснул в камеру ведро ледяной воды.

Пленники приняли это молча. Я — нет. Вода ударила по лицу, попала в разбитую губу, и я выругался.

Гном остановился.

— Ещё говорит.

— Это пройдёт? — спросил я.

— Обычно да.

Дверь открылась. Вошли четверо. Один нёс короткий топор, второй — связку цепей, третий — деревянную палку с медным наконечником, четвёртый — книгу на ремне.

Не писарь из приёмного зала. Младший учётчик. Даже здесь у ада была канцелярия.