Проект "Короли". Часть третья

— Эйра! — крикнула одна из эльфиек первой пленнице. — Четвёртый ритм!

Эйра, так её, значит, звали, побежала к последнему дереву, хоть цепь ещё тянулась за её ногой. Она ударила пяткой по деревянной площадке: раз, раз, пауза, раз. Остальные подхватили. Это был не танец для гномов. Это был сломанный приказ. Трубы застонали. Статуя в центре бара открыла оба каменных рта сразу, но пиво пошло обратно, в насосы.

Бочкарь понял слишком поздно.

— Не трогать сердце бочки! — заревел он.

Я прыгнул.

Он попытался ударить меня в воздухе, но его ноги не успели повернуться. Я приземлился на его плечо, воткнул огненный меч в медный кран у него на пряжке и провернул клинок. Кран был не украшением. Он был личным дозатором. Из груди бочкаря, из-под ремней, из скрытой трубки под бородой хлынула чёрная пена.

Он закричал так, что у меня задрожали зубы.

Zero вошёл ему в сгиб локтя. Не глубоко. Но достаточно, чтобы рука, державшая меня, разжалась. Я упал, перекатился, рванул кольцом энергии за обломок медного обруча и стянул им его колени. Бурые ударили с двух сторон по замершим ногам. Гнарл направил на него тяжёлый стол, как тараном. Бочкарь покачнулся.

И сам врезался в статую.

Каменный гном треснул от бороды до живота. Изнутри хлынули трубы, шестерни и горячая пивная пена. Бочкарь попытался подняться, но теперь в нём было слишком много силы и слишком мало живого тела. Он сделал один шаг. Второй. На третьем его колени окончательно окаменели. Он упал лицом в пену, и холм вздрогнул от удара.

Оставшиеся гномы на миг замерли.

Потом закричали и бросились на нас уже без смеха.

Последняя часть боя была самой грязной. Никакой красоты. Никакого героизма. Мы били тех, кто падал. Подрезали ноги тем, кто ещё стоял. Уводили удары в столы, в бочки, в стены, друг в друга. Эльфийки помогали нам не оружием, а знанием бара: одна закрывала маленькие краны, другая пинала подставки под бочками, третья кричала, когда очередной насос начинал давать новую пену. Гнарл потерял двух бурых у самой стойки, когда пьяный гном схватил их обоих и ударил друг о друга, как молотами. Красный разведчик погиб под рухнувшим желобом, но перед смертью успел перекусить главную подачу к дальним столам.

Через какое-то время гномы перестали смеяться. Потом перестали петь. Потом на холме остался только пар, звон падающих капель и тяжёлое дыхание тех, кто ещё был жив.

Я стоял по колено в пене, опираясь на огненный меч. Руки дрожали. Не от страха. От понимания.

Если бы эти гномы были в полном доспехе. Если бы их было не несколько десятков, а сотни. Если бы они не пили в баре, а вышли из крепости строем, с щитами, Бомберами, снайперами и этим пивом в крови...

Я не договорил мысль даже про себя.

— Вот он, секрет, — сказал Гнарл тихо. Его лицо было в саже, а один рог на плече треснул от удара. — Голдо делает не напиток. Он делает временную армию.

Эйра подошла к нам. Она держалась прямо, хотя её ноги подкашивались. На шее у неё остался медный след от ошейника.

— Это не полная варка, — сказала она. — Здесь только барная подача. Они дают её тем, кто идёт со смены, охране, Бомберам, Непобедимым перед выходом. Настоящая королевская варка в крепости. Там пиво густое, как металл. Они говорят, что после него гном может держаться несколько часов, пока сердце не начнёт стучать как молот.

— А потом? — спросил я.

Эйра посмотрела на бочкаря, который лежал у разбитой статуи и уже не двигался.

— Потом он либо просит ещё, либо больше не встаёт. Но Голдо это устраивает. У него много гномов. И много рабов, чтобы варить новую бочку.

Я подошёл к статуе и заглянул за неё. В черновой надежде я хотел найти там тайный проход, карту крепости, ключ от шахты — что угодно, что оправдало бы эту бойню. Но за статуей не было сокровищ. Только трубы. Три толстые медные жилы уходили в разные стороны. На одной был выбит знак кружки. На второй — знак решётки. На третьей — знак кирки.

Пиво. Тюрьма. Золотая шахта.

— Они связаны, — произнёс я.

— Да, — сказала Эйра. — Из тюрьмы приводят тех, кто танцует, чистит трубы и держит ритм. Из шахты приходит пыль и горький камень для варки. А отсюда пиво идёт в крепость. Голдо кормит им тех, кто охраняет Камень, шахтные ключи и свои ворота.

Гнарл скривился.

— Значит, если мы пойдём к крепости прямо сейчас, нас встретят такие же, только трезвее и в броне.

— Хуже, — ответила Эйра. — Там они не пьют ради веселья. Там они пьют по приказу.

Один из раненых гномов застонал у перевёрнутого стола. Я подошёл к нему. Он был ещё жив, но пивная корка уже сползала с его кожи, оставляя под ней серое, дрожащее тело. Без пены он казался меньше. Почти жалким. Но глаза оставались злыми.

— Камень... — выдавил он. — Вы все опоздали. Крагг донёс. Личники уже начали золотую стражу... Голдо поднимет тех, кто никогда не должен был вставать...

— Кого? — резко спросил я.

Гном рассмеялся, но смех сорвался кашлем.

— Пей пиво, чужак. Может, успеешь понять.

Он умер, так и не договорив.

Я вытер меч о край разбитой бочки и посмотрел на дорогу вниз. Эльфийки уже помогали друг другу снимать остатки цепей. Несколько наших раненых собирали оружие. Гнарл стоял у труб и молча считал потери.

— Мы должны отправить их назад, — сказал я, кивнув на эльфиек.

— Куда назад? — спросила Эйра. — Лес проснулся, корни мертвы, гномы внизу, крепость впереди. У нас нет назад.

Я ничего не ответил. Потому что она была права.

Мы не смогли бы взять всех с собой в крепость, но и оставить их на холме было нельзя. Гнарл открыл короткий, слабый переход до ближайшей безопасной башенной отметки — не полноценный портал, а почти рану в воздухе. Это стоило ему крови из носа и дрожи в руках. Эльфийки ушли по одной. Эйра остановилась последней.

— Если пойдёшь к тюрьме, — сказала она, — не слушай тех, кто будет просить открыть все клетки сразу. Внизу есть клетки для живых. Есть клетки для тех, кто уже выпил. А есть клетки для тех, кого Голдо держит до королевской варки.

— Ты знаешь путь?

— Я знаю ритм дверей. Этого может хватить, чтобы не умереть в первом коридоре.

Она шагнула в переход и исчезла.

На холме стало тихо.

Шестьдесят третья глава

«Тюрьма гномов»

Слабый переход, который Гнарл открыл для эльфиек, держался ещё несколько мгновений после того, как последняя из них исчезла в рваной полосе воздуха. Края портала дрожали, будто кто-то пытался зашить рану тупой иглой. Изнутри тянуло холодом башни, мокрым камнем и чем-то родным — тем запахом, который я ещё недавно ненавидел, а теперь начал воспринимать как единственное место, куда можно было отступить и не умереть сразу.

Я стоял среди разбитых бочек, мёртвых гномов и пены, которая уже теряла золотой свет. Бар на холме больше не пел. Он шипел. Сломанные трубы выплёвывали последние капли, статуя толстого гнома лежала на боку с треснувшей бородой, а в желобах застывали чёрные сгустки пива. Даже ветер здесь казался пьяным: он то приносил запах хмеля, то дыма, то крови.

Гнарл держался за свой жезл обеими руками. Нос у него снова кровил после перехода, и кровь капала прямо на пыль, оставляя тёмные пятна между золотыми лужами.

— Всё, хозяин, — прохрипел он. — Больше я сегодня никого не протащу. Даже мышь. Даже очень худую мышь.

— Я понял, — сказал я.

Но портал не закрылся.

Он, наоборот, дёрнулся, расползся тонкой розовой трещиной и выплюнул назад одну фигуру. Эйра упала на колени, кашляя, вцепилась пальцами в камни и подняла на меня глаза. Она успела уйти вместе с остальными, но вернулась. На её шее ещё темнел медный след от ошейника. Волосы липли к лицу, платье было разорвано и обожжено, но смотрела она уже не как пленница у дерева. Смотрела как человек, который сделал выбор и готов заплатить за него.

— Ты что сделала? — резко спросил я.

— Вернулась.

— Я вижу.

— Тогда зачем спрашиваешь?

Гнарл издал такой звук, будто его ударили не по голове, а прямо по здравому смыслу.

— Нет. Нет-нет-нет. Я только что выдавил из себя переход, который не развалился по дороге. Она ушла. Она была в безопасности. А теперь она снова здесь. Хозяин, скажи ей, что так не делают.

Эйра поднялась, пошатнулась, но устояла.

— Там безопасно для тех, кто может ждать, — сказала она. — Я не могу. В тюрьме остались мои. И не только мои. Если вы пойдёте туда без того, кто знает нижний ритм, вас заведут в мёртвые клетки ещё до первого вопроса.

— Нижний ритм? — переспросил я.

Она кивнула на три толстые трубы, уходившие из-под разбитой статуи вниз по холмам. На одной был знак кружки. На второй — решётки. На третьей — кирки.

— Бар не был отдельным местом, — сказала Эйра. — Он был верхним краном. Тюрьма подаёт людей. Шахта подаёт камень. Бар проверяет дозу. Крепость забирает лучшее. Внизу всё связано. Двери, клетки, цепи, насосы. Даже шаги.

— Шаги? — Гнарл вытер кровь рукавом. — Конечно. У гномов даже шаги, наверное, работают на пиве.

— Почти, — ответила Эйра. — В тюрьме есть мосты-весы. Они знают вес гнома, вес пленника, вес мёртвого и вес того, кто уже выпил. Если идти не так, пол сам сдаёт тебя охране.

Я посмотрел вниз, туда, где дорога от развилки уходила в тёмную лощину. После бара тюрьма уже не казалась отдельной задачей. Это была глотка, через которую Голдо кормил свою систему. Из неё брали эльфиек для ритма, рабов для труб, заключённых для опытов и тех несчастных, кого потом держали до королевской варки. Если оставить тюрьму нетронутой, крепость продолжит получать живой материал. Если ударить в крепость напрямую, тюрьма может закрыться, утопить нижние камеры или отправить всех пленников в варку.

Я сжал рукоять огненного меча Одноглазого. После боя с бочкарём меч был покрыт чёрными пятнами пены, которые не хотели оттираться даже об обручи бочек.

— Штурмовать нельзя, — сказал я.

Гнарл посмотрел на меня так, будто я впервые за день произнёс что-то разумное.

— Да. Нельзя.

— Значит, войдём внутрь не как штурм.

Его лицо стало ещё мрачнее.

— Хозяин, мне очень не нравится, когда ты начинаешь фразу разумно, а заканчиваешь самоубийством.

Я подозвал выживших. Их осталось мало. Трое бурых, один зелёный, двое раненых, которые едва держали оружие, и Гнарл, у которого дрожали пальцы после перехода. Большой отряд умер ещё до тюрьмы. Часть в Гномелии. Часть в баре. И каждый раз мне казалось, что хуже уже не будет, а потом Голдо показывал следующий механизм.

— Мы не берём тюрьму снаружи, — сказал я. — Мы входим внутрь как пленники.

Бурые переглянулись. Один ухмыльнулся, но улыбка получилась кривой.

— Хозяин хочет, чтобы нас поймали?

— Хозяин хочет, чтобы нас пустили туда, куда не пустят живыми с мечами.

— Это почти одно и то же, — буркнул Гнарл.

Эйра подошла ближе к пепельному кругу, где раньше стояла статуя.

— После драки в баре тюрьма будет ждать новых пленников. Это правдоподобно. Гномы не любят оставлять свидетелей снаружи. Если два гнома приведут вас и меня, охрана может поверить. Но нужно сделать всё правильно. Не говорить лишнего. Не смотреть на мосты. Не отвечать на вопросы раньше того, кто ведёт. И не открывать клетки, даже если кто-то будет просить.

— Ты снова об этом, — сказал я.

— Потому что внизу есть клетки для живых. Есть клетки для тех, кто уже выпил. И есть клетки для тех, кого держат до королевской варки. Первые будут просить помощи. Вторые тоже будут просить. Третьи будут молчать. И именно третьих нельзя будить раньше времени.

Слова Эйры повисли между нами, как холодная цепь.

— Сколько ты знаешь об этой тюрьме? — спросил я.

— Достаточно, чтобы бояться её больше бара.

Гнарл тихо выругался.

План был грязным и плохим, а значит, в наших обстоятельствах почти хорошим. Двое бурых сняли с мёртвых гномов шлемы, тяжёлые куртки и бороды на медных крючках. Издали они могли сойти за низкорослых гномов после плохой драки, если никто не будет смотреть слишком пристально. Один зелёный залез в мешок с разбитыми кружками и трубками: он должен был попасть внутрь как трофейный хлам, чтобы уже в тюрьме выбраться и искать механизмы. Я снял броню, оставил Гнарлу огненный меч, Zero и тяжёлые вещи, которые не мог объяснить у ворот. Оставил почти всё, кроме кольца энергии, спрятанного под грязной тряпкой на запястье.

Гнарл принял меч так, будто я протянул ему не оружие, а собственную голову.

— Я должен это сказать, хозяин. Если тебя там убьют, я буду очень зол.

— Рад, что ты беспокоишься.

— Я беспокоюсь о башне. И о себе. И о том, что мне потом придётся объяснять красным, почему их новый владыка ушёл в тюрьму добровольно.

— Если мы не откроем тюрьму, крепость Голдо станет только сильнее.

— Знаю, — сказал Гнарл уже тише. — Поэтому и не останавливаю.

Он наклонился ближе.

— Но слушай меня внимательно. Если внутри будет знак чёрной кружки, не трогай. Если увидишь золотые наручники без замка, не пытайся ломать. Если услышишь, что стены поют, не отвечай. Гномьи тюрьмы любят, когда с ними разговаривают. Так они понимают, что ты ещё жив.

— Очень полезное напутствие.

— Я могу дать ещё одно: не умирай.

Бурые связали мне руки за спиной. Не по-настоящему крепко, но достаточно для вида. Потом Эйра сама протянула руки.

— Нет, — сказал я.

— Да.

— Ты только что вернулась из безопасности. Я не поведу тебя обратно в цепях.

— Ты не поведёшь. Они поведут. А я буду знать, где нас ведут.

Я хотел возразить, но она посмотрела на меня так, что любые слова стали пустыми. В этом взгляде было не геройство. Геройство часто выглядит громко, почти красиво. У Эйры было другое — усталое, сухое, страшное упрямство человека, который уже видел тюрьму и всё равно идёт обратно, потому что там остались те, кого нельзя бросить.

— Слабо, — сказал я бурому, который держал её цепь. — Только для вида.

— Я понял, хозяин.

— Не называй меня хозяином у ворот.

Бурый моргнул.

— Я понял, свинья-заключённый.

Гнарл даже в такой момент хмыкнул.

Мы спустились с холма. Бар оставался позади, как вскрытый орган. Дорога к тюрьме шла вниз резкими изгибами, между камней, пропитанных пивом и медной зеленью. Чем ниже мы спускались, тем меньше было ветра. Воздух становился тяжёлым, неподвижным. Пахло мокрым железом, старыми цепями, кислой пеной и холодным камнем.

Тюрьма показалась не сразу. Сначала я увидел трубы. Они выходили из земли, поднимались дугами, потом снова ныряли вниз, будто под лощиной лежал огромный медный паук. Потом — фонари. Маленькие, тусклые, с жёлтым светом, который не освещал, а только показывал, сколько вокруг темноты. И лишь после этого — здание.

Оно действительно было небольшим: низкая каменная коробка с двумя воротами и круглой башенкой сверху. Если бы не трубы, я решил бы, что это сторожка, а не тюрьма. Но Эйра тихо сказала:

— Это только горло. Сама тюрьма внизу.

У ворот стояли два гнома. Не пьяные барные работяги. Эти были в тяжёлых коротких латах, с широкими топорами и шлемами без украшений. Один держал левую руку на рукояти, а правая у него была железной от локтя до пальцев. Второй стоял рядом с медным ящиком, из которого торчали три рычага и тонкая трубка, ведущая в землю.

Наши переодетые бурые потащили нас вперёд. Я опустил голову и позволил себе выглядеть слабее, чем был. Это оказалось неприятнее, чем я ожидал. После всех боёв, после Оберона, Мэлвина, оленя, театра, гномьих деревень и пивного бочкаря я всё ещё ненавидел изображать беспомощность. Наверное, потому что слишком часто она была не изображением.

— Стой, — сказал гном с железной рукой.

Мы остановились.

— Кто такие?

Бурый справа пнул меня под колено, заставляя упасть. Я упал достаточно правдоподобно и достаточно больно.

— Доставка после барной драки, — прорычал он гномьим голосом, насколько мог. — Двое пойманы у холма. Один чужак, одна эльфийская беглая. Велели сдать вниз.

Гномы переглянулись.

— Барная драка, говоришь? — второй гном наклонился, разглядывая меня. — А чего это он ещё с головой? После барной драки у нас обычно голова отдельно, тело отдельно, а зубы в кружке.

— Крепкий оказался, — ответил бурый.

— Крепкий?

Гном с железной рукой подошёл ближе и поднял моё лицо за волосы.

Я увидел его глаза. Маленькие, тёмные, трезвые. И понял, что самое опасное в гномьей тюрьме — не пьяная сила. Эти не пили. Эти берегли ясную голову для того, чтобы ломать других.

— Где побои? — спросил он.

— По рёбрам били, — сказал бурый. — Лицо Голдо мог приказать сохранить. Может, опознавать будет.

Гном улыбнулся.

— Голдо не любит неготовую работу.

Он ударил меня железной рукой по лицу.

Мир вспыхнул белым, а потом вернулся с привкусом крови. Кольцо энергии я не использовал: слишком рискованно. Я упал на камни, кашлянул и позволил телу несколько секунд дрожать. Боль была настоящая. Хорошо. Настоящая боль лучше притворной, когда на тебя смотрят такие глаза.

— Вот теперь похоже, — сказал гном.

Эйра дёрнулась, но удержалась. Я заметил, как её пальцы сжались на цепи. Она хотела ударить. Или помочь. Или хотя бы сказать что-то. Но промолчала. И этим, возможно, спасла нас на первом шаге.

— Эльфийка откуда? — спросил второй.

— С бара.

— С бара все эльфийки ушли через разрыв, — сказал гном с ящиком.

На мгновение внутри меня стало тихо.

Они знали.

Бурый не дрогнул. Наверное, потому что не успел понять, насколько близко мы подошли к провалу.

— Не все, — буркнул он. — Эта вернулась за цепью. Дурная.

Гномы посмотрели на Эйру. Эйра опустила глаза и тихо сказала:

— Я думала, там осталась сестра.

В её голосе было столько сломанной правды, что даже я на секунду поверил, хотя знал: она вернулась не за сестрой. Или, может быть, именно за всеми сёстрами сразу.

Гном с железной рукой фыркнул.

— Эльфы всегда возвращаются за тем, что уже потеряли. Поэтому они и в цепях.

Он махнул рукой.

— Открывай горло.

Второй гном потянул первый рычаг. Ворота не распахнулись. Они втянулись внутрь, как зубы. За ними оказался не двор, а круглая шахта с медной клеткой-подъёмником. На стенах шахты висели цепи, крюки, номера камер, трубы, маленькие колокола и узкие глазницы, из которых за нами кто-то наблюдал.

— Внутрь, — сказал железнорукий.

Нас затолкали в клетку. Пол под ногами был из узких железных полос. Под ними темнела глубина. Я успел увидеть, как Гнарл далеко наверху между камнями поднял жезл — едва заметный силуэт в пепельном мареве. Он был там. Ждал сигнала.

Потом ворота закрылись, и клетка пошла вниз.

Спуск длился дольше, чем должен был. Сначала пропал свет лощины. Потом пропал ветер. Потом исчезли даже звуки наверху. Остался только грохот цепей, скрип шестерёнок и далёкое пение труб. Иногда мимо нас проплывали боковые окна. За одним я увидел ряд клеток, где люди и эльфы сидели плечом к плечу, слишком тихие, чтобы быть просто измученными. За другим — камеру с гномом, прикованным к полу четырьмя цепями. Он был раздут, кожа на нём лежала золотистыми буграми, а губы шептали одно и то же:

— Ещё. Ещё. Ещё.

Эйра едва заметно кивнула в ту сторону.

— Уже выпил, — прошептала она.

Ниже было хуже. Там клетки стояли не рядами, а кругами вокруг огромных чановых колодцев. В некоторых камерах сидели силуэты, накрытые тёмными мешками. Они не двигались. Но цепи вокруг них были толще, чем у всех остальных.

— До варки? — едва слышно спросил я.

— Да.

Клетка остановилась. Дверь открылась в приёмный зал тюрьмы.

Если верхнее здание было горлом, то это был желудок. Большой круглый зал уходил вверх и вниз на несколько ярусов. По стенам висели клетки, мосты, лестницы, трубы, подъёмники и решётчатые коридоры. В центре стоял бронзовый стол, похожий на алтарь мясника. Над ним крутились весы с цепями вместо чаш. За столом сидел толстый гном в кожаном фартуке. У него не было оружия. Только перо, книга и маленький молоток для печатей.

— Новые? — спросил он, не поднимая головы.

— После бара, — ответил железнорукий.

Писарь наконец посмотрел на нас.

— После бара у нас уже тридцать семь записей, семнадцать трупов, пять неполных тел, три беглых эльфийки под вопросом, один сломанный внешний узел и отдельная строка: чужак с огнём. Это он?

Он сказал это почти скучно.

Переодетые бурые напряглись. Я почувствовал, как воздух вокруг нас стал тоньше.

Железнорукий пожал плечами.

— Может, он. Может, нет. Отправим вниз, там узнают.

Писарь взял печать, но не поставил её.

— Сначала мост.

Эйра побледнела.

Перед нами опустился узкий медный мост через круглый провал в полу. На другой стороне открылась вторая решётка. Мост был гладкий, без перил. По бокам от него в стенах торчали маленькие слуховые трубы.

— Идти ровно, — прошептала Эйра. — Два коротких, один тяжёлый. Не как человек. Как пленник после побоев.

— А мои гномы? — так же тихо спросил я.

— Им хуже.

Наши переодетые бурые сделали первый шаг. Мост под ними тихо звякнул. Второй шаг. Третий. Где-то внизу щёлкнула шестерёнка. Один из бурых начал идти слишком легко, и Эйра резко наступила ему на ногу цепью. Он споткнулся, выругался и ударил меня в спину для вида. Мост издал низкий, удовлетворённый звук.

Писарь поставил первую печать.

— Пленник бьющийся. Пленница эльфийская. Два доставщика. Мешок хлама. Пропустить на вторую проверку.

Мы прошли мост.

На второй проверке было хуже.

Там не было писаря. Там стояла ванна из тёмного камня, наполненная мутной золотой водой. Над ней висели ошейники. Слева — железные. Справа — медные. В центре — чёрные, толстые, с зелёной искрой в замке.

— Руки, — сказал новый гном-надзиратель.

Он не спрашивал. Он выбирал.

На Эйру надели медный ошейник. Когда замок щёлкнул, она дёрнулась, как от укуса, но не закричала. Мне достался железный, с внутренними шипами. Кольцо энергии под тряпкой сразу потяжелело, будто его залили свинцом. Я попытался едва заметно потянуть ближайший крюк. Ничего. Даже воздух не дрогнул.

Надзиратель усмехнулся.

— Вот так. Внизу все становятся честнее.

Потом он подошёл к переодетым бурым.

— А доставщикам пивная проба.

Один бурый рыкнул слишком по-бурому.

Гномы услышали.

Мгновение растянулось. Я увидел, как рука надзирателя идёт к рычагу тревоги. Увидел, как второй гном берёт короткий молот. Увидел Эйру, которая уже не смотрит на меня, а считает расстояние до колеса у стены. И понял: дальше притворяться не выйдет.

— Сейчас, — сказал я.

Бурые ударили первыми.

Один сорвал с себя фальшивую бороду и врезал шлемом надзирателю в лицо. Второй выхватил спрятанный под курткой короткий нож и прыгнул к рычагу. Эйра рванула цепь на шее не от себя, а вниз, цепляя медное колесо у пола. Зелёный выпал из мешка с трубками, как злая тень, и сразу полез под стол печатей.

Зал взорвался движением.

Я был связан, без меча и с ошейником, который давил на кольцо энергии, но ноги у меня ещё были. Я ударил плечом первого гнома в бок, толкнул его на мост, и тот поскользнулся на мокром металле. Бурый добил его локтем, но тут же получил удар молотом в грудь и отлетел к стене. Второй бурый успел перерубить кожаную тягу у рычага тревоги. Не полностью. Тревога не завыла. Она закашляла.

И этого оказалось достаточно.

По стенам зажглись красные фонари. Не ярко. Сдержанно. Как будто тюрьма не удивилась, а только отметила: наконец-то.

— Не к рычагам! — крикнула Эйра. — К трубам под весами! Там запор клеток!

Зелёный уже был там. Он нашёл тонкую медную трубку, перегрыз её и тут же получил струю горячей пены прямо в лицо. Он зашипел, но не отпустил. Пена пошла на пол, мост под нами дёрнулся, и три решётки в дальнем коридоре поднялись на ладонь.

Из-за них сразу послышались голоса.

— Открой! Открой все! Выпусти нас!

— Не все! — закричала Эйра. — Только левый ряд! Только живых!