Проект "Короли". Часть третья

Это был плохой знак.

Когда надзиратели молчат, значит, они уже дали приказ механизмам.

Я сел так, чтобы видеть Эйру, Саэра и хотя бы часть западного ряда. Эллари там не было — ритмовых кормили отдельно. Но в третьем ряду сидел молодой эльф с порезом на щеке. Он дважды коснулся края миски, потом провёл пальцем по столу.

Эйра заметила.

— От Эллари, — прошептала она.

— Что?

— Западные слышали. Она согласна.

— Быстро.

— Она всегда была быстрее меня.

Саэр наклонился над миской.

— Не все согласны.

— Кто против?

— Те, кто слишком долго живёт, чтобы верить. Те, кто боится выпивших. Те, кто думает, что если сидеть тихо, их не тронут до следующего месяца.

— А их тронут?

— Конечно.

Я посмотрел на серую баланду.

— Тогда надо объяснить.

— Здесь не любят речи.

— Я тоже.

Я поднял миску.

Гном у стены сразу повернул голову.

Я не встал. Не крикнул. Просто перевернул миску на каменный жёлоб.

Баланда растеклась серой лужей.

Тишина стала острой.

Кворн Железнорукий посмотрел на меня.

— Не нравится еда?

— Нравится, — сказал я. — Просто хочу посмотреть, сколько в ней золота.

Он подошёл.

Каждый шаг его железной руки звучал так, будто пол заранее просил прощения.

— Ты плохо учишься.

— У меня плохие учителя.

Он схватил меня за волосы и наклонил лицом к жёлобу.

— Ешь.

Я упёрся руками в камень. Кольцо энергии не отзывалось. Чёрный ошейник давил. Силой сейчас было не победить. Но мне и не нужно было побеждать.

Мне нужно было, чтобы все смотрели.

— Ешь, — повторил Кворн.

Я тихо сказал:

— В камерах для живых сидят те, кого можно вывести.

Он нахмурился.

— Что?

Я уже говорил не ему.

— Камеры выпивших не открывать. Чёрные — не трогать. Королевскую варку — только если знаем, кто внутри. Ритмовые идут через запад. Шахтных выводят через двор. Ключи ошейников — не на поясе. Они в движении.

Кворн ударил меня лицом о жёлоб.

Мир вспыхнул.

Но я успел услышать.

Два коротких удара миской.

Один длинный.

Три коротких.

Ответ пошёл по столовой.

Не громко. Не как бунт.

Как дождь по камню.

Кворн поднял мою голову.

— Что ты сделал?

Я выплюнул кровь и серую баланду.

— Поужинал.

Он ударил снова.

Эйра дёрнулась, но Саэр удержал её за рукав.

Молодой эльф из западного ряда опустил ложку. Потом поднял. Потом снова опустил. Ритм подхватили дальше. Женщина с медным ожогом на шее. Старый полурослик, который всё время делал вид, что спит. Двое эльфов из шахтных. Человек с пустым глазом. Даже один гномий должник, чья борода была обрезана в знак позора.

Я понял, почему глава называется так.

Я не вербовал армию.

Я вербовал тех, кого Голдо списал как преступников, материал, должников, ритм, камень и мясо для варки.

Кворн этого ещё не понял.

Он видел только миски.

Тюрьма видела вес, шаг, пульс, дыхание.

Но она не умела видеть согласие.

После еды нас пристегнули жёстче.

Видимо, Кворн решил, что разговоры лечатся короткой цепью.

На этот раз руки мне сковали перед собой, потом притянули к кольцу у груди. Ноги развели и закрепили отдельно. Шейная дуга стала короче, так что я мог смотреть только в потолок и край решётки.

— Это из-за тебя, — пробормотал кто-то справа.

— Возможно.

— Нас всех завтра будут бить.

— Да.

— Хороший план.

— Он ещё не начался.

Эйра лежала напротив. Её тоже пристегнули жёстче. Саэр — рядом с ней. Старик дышал тяжело, но я видел: он не спит.

— Сколько согласилось? — прошептал я.

Цепь на ошейнике дрогнула.

Я замолчал.

Ответ пришёл стуком.

Саэр отбил пальцем по камню.

Три. Пауза. Два. Пауза. Один. Пауза. Много мелких.

Я не понял.

Эйра перевела едва слышно, почти не шевеля губами:

— Три ряда живых. Два западных. Один шахтный. Остальные ждут знака.

— Эллари?

— Согласна.

— Твои родители?

Она закрыла глаза.

— До них ещё надо дойти.

— Дойдём.

— Не обещай.

Я посмотрел в потолок.

— Хорошо. Попытаемся так, чтобы гномам было больно нас останавливать.

Она почти улыбнулась.

— Это честнее.

Саэр тихо постучал снова.

Эйра слушала.

— Что он говорит?

— День Х нужно ставить не на утро. На двор. Когда западных, живых и шахтных снова сведут вместе.

— Когда?

— Через день. Если тюрьма не изменит ритм.

— А если изменит?

Саэр ответил сам, еле слышно:

— Тогда день Х наступит раньше, чем мы готовы.

Я закрыл глаза.

Чёрный ошейник давил на горло. Рёбра болели. Лицо распухло. Снаружи Гнарл всё ещё ждал сигнала, которого не было. Где-то внизу держали зелёного слугу. Где-то в другом отделении Эллари уже передавала ритм. Где-то в золотой шахте родители Эйры слушали землю для Голдо. Где-то в крепости Голдо прятал Камень Воскрешения. Где-то рядом с тем же хранилищем Одноглазый искал щель. Где-то далеко Роза бежала по городу нежити и искала меня.

А я лежал пристёгнутый к мокрому полу гномьей тюрьмы и ждал, когда преступники решатся стать армией.

Ночь тянулась долго.

Стены слушали.

Мы молчали.

И это молчание уже было заговором.

На этом наш первый день в настоящем плену закончился.

До дня Х оставалось совсем немного.

Шестьдесят пятая глава

«Разгром тюрьмы гномов»

Ночь перед днём Х не была ночью.

Она была длинной цепью, которой нас привязали к полу.

Гномы после вечерней баланды пристегнули нас жёстче, чем обычно. Видимо, Кворн Железнорукий всё-таки услышал в столовой больше, чем должен был услышать. Или не услышал, но понял: если пленник говорит слишком спокойно, значит, он уже разговаривает не только ртом.

Руки мне стянули к грудному кольцу, ноги развели и закрепили отдельно, шейную дугу укоротили так, что я мог смотреть только в потолок и на край ближайшей решётки. Камень под спиной был холодный, грязный, влажный. В щели между плитами застревали волосы, обломки ногтей, засохшая баланда и золотая пыль. Здесь даже пол казался не полом, а старым языком тюрьмы: он помнил каждого, кто на нём дёргался.

Чёрный ошейник молчал.

Это было хуже, чем если бы он давил. Когда ошейник молчал, я начинал забывать о нём. Когда забывал — думал о кольце энергии. Когда думал о кольце, чёрный металл на шее едва заметно теплел, будто не запрещал, а улыбался.

— Не пробуй, — прошептала Эйра напротив.

Она лежала на боку, насколько позволяли цепи. На её лице после столовой осталась серая полоса баланды, под глазом темнел старый синяк, на губе засохла кровь. Но взгляд был живой. Упрямый. Тот самый взгляд, из-за которого гномы били сильнее: потому что его нельзя было списать в ведомость.

— Я и не пробую, — сказал я.

— Ты уже пробуешь внутри головы.

— Там пока бесплатно.

Саэр, лежавший, между нами, чуть дальше, тихо стукнул костяшкой пальца по камню.

Три. Пауза. Два. Пауза. Один. Мелкая россыпь.

Эйра прислушалась.

— Три ряда живых, — перевела она едва слышно. — Два западных. Один шахтный. Остальные ждут знака.

— Эллари?

— Передала.

Слово было коротким, но в нём на секунду дрогнула вся камера. Эйра старалась говорить о сестре спокойно. Не получалось. Я слышал, как её дыхание меняется каждый раз, когда звучало это имя. Эллари была не просто родственницей. Она была доказательством, что тюрьма не съела всё прошлое Эйры. А значит, у Эйры оставалась причина не только выжить, но и вернуться.

— День Х нужно ставить на двор сортировки, — прошептал Саэр.

— Ты говорил это ночью.

— Ночью я был старше. Сейчас я почти уверен.

— Почти?

— В тюрьме только мёртвые уверены полностью.

Он замолчал и снова отбил ритм.

Тихий. Сухой. Почти случайный.

Из соседних камер отвечали так же. Камень переносил звук лучше, чем воздух. Гномы научились слушать голоса, шаги, кашель, молитвы, плач. Но за годы тюрьмы эльфы научились говорить тем, что гномы считали шумом: миской по краю, пальцем по плите, пяткой по цепи, вздохом в нужный момент.

И всё равно этого было мало.

У нас был план, но не было ключей. У нас были люди, но не было оружия. У нас была злость, но на шее у каждого висел ошейник. А у меня, кроме ошейника, была ещё одна проблема: Гнарл не знал, когда именно начинать.

Или я думал, что не знал.

Позже я узнал, что в ту же ночь, пока мы лежали лицом в камень и спорили со страхом, один маленький зелёный полз по трубе, где даже крысы умирали с закрытыми глазами.

Тот самый зелёный, которого увели вниз в предыдущих главах.

Гномы решили, что зелёный нужен им не как пленник, а как образец. Они хотели понять, почему мелкие слуги Башни так хорошо лазают по трубам, где у гномов ломаются крючья и застревают разведочные жуки. Его бросили в нижнюю клетку под зверинцем, рядом с грязным желобом, куда стекали кровь, пена и остатки того, что не доедали тюремные звери.

Они забыли только одно.

Зелёные не всегда сбегают туда, где чисто.

Иногда они сбегают туда, где хуже всего, потому что никто не верит, что живое существо полезет именно туда.

Он перегрыз кожаную скобу, вывернул плечо из железного кольца, пролез под решёткой, где осталась половина кожи со спины, и ушёл в трубу. Труба вела не наружу. Сначала она вела в отстойник, потом в дробильный сток, потом к вентиляционной кишке, откуда горячий пар выжигал глаза. Он полз вслепую. Когда позже Гнарл показывал мне его, зелёный уже не видел левым глазом и дышал так, будто лёгкие у него стали мешком с иглами.

Но он дополз.

За внешней стеной тюрьмы, где чёрная скала выходила к старому дренажному оврагу, зелёного нашли бурые разведчики Гнарла. Он не сказал им длинной речи. У него не было сил.

Он сказал три слова:

— Хозяин внутри. Ошейники. Ждать нельзя.

Гнарлу этого хватило.

Поэтому утро в тюрьме началось не с нашего плана.

Оно началось с лжи гномов.

Сначала был обычный подъём: вода в лицо, палки по рёбрам, короткие команды. Потом работа. Потом горький пласт, который не хотел ломаться. Потом двор сортировки — но не полный, не тот, которого ждал Саэр. Нас вывели меньшими группами, как будто гномы решили заранее спутать ритм. Кворн ходил по мосткам и смотрел вниз.

Он не кричал.

Он вообще редко кричал.

Гномы, которые кричат, пугают только тех, кто ещё не видел гномов вроде Кворна. Железнорукий говорил тихо, и от этого его слышали лучше. Правая рука у него была настоящей машиной: чёрный металл, медные жилы, три замка у локтя, пальцы с плоскими зубьями. Когда он сжимал перила мостка, камень под перилами трещал первым.

— После второй смены всех живых в столовую, — сказал он. — Ритмовых отдельно. Западных через малый мост. Шахтных не смешивать.

Саэр, стоявший рядом со мной на цепи, не поднял головы.

— Он меняет порядок, — прошептал он.

— Знаю.

— Значит, он чувствует.

— Или боится.

— Кворн не боится. Он считает.

В этот момент сверху ударила труба.

Не колокол. Не обычный звон смены. Резкий, глухой, металлический вой, от которого все пленники одновременно подняли головы. Гномы на мостках переглянулись. Один побежал к боковой двери. Второй схватился за чёрный свисток. Третий вместо команды просто выругался.

Потом голос из медных труб произнёс:

— Учебная тревога. Внешний контур. Учебная тревога. Вся свободная охрана — к наружным воротам. Внутренним постам сохранять порядок. Повторяю: учебная тревога.

Учебная.

Я почти улыбнулся.

Гномы могли лгать пленникам. Могли лгать самим себе. Могли записать в книгу, что нож — это ложка, если от этого ведомость сходилась. Но тревога, которую объявляют слишком ровным голосом, всегда пахнет настоящим страхом.

Кворн повернулся к ближайшему гному.

— Кто дал слово «учебная»?

— Башня связи, начальник.

— Дураки, — сказал Кворн. — Пленники слышат не хуже нас.

Он посмотрел вниз.

На меня.

Я поднял миску.

В ней была вечерняя баланда, хотя сейчас был не вечер. Серую массу налили заранее, чтобы загнать нас после смены без обычной задержки. На поверхности плавали золотые пузырьки, лопались и оставляли жирные круги. Я перевернул миску на каменный жёлоб.

Баланда растеклась.

Не громко.

Но все увидели.

Кворн медленно начал спускаться с мостка.

— Не нравится еда? — спросил он.

Я не ответил ему.

Я взял ложку.

Обычную тюремную ложку: кривую, медную, тупую, рассчитанную не на еду, а на то, чтобы пленник не смог перерезать себе горло быстрее, чем гном успеет записать причину смерти.

Я ударил ложкой по жёлобу.

Два коротких.

Пауза.

Один длинный.

Три коротких.

Ответ пришёл не сразу.

Сначала кто-то уронил миску в дальнем ряду. Потом в западной стороне один пленник кашлянул в ритм. Потом в отделении ритмовых, где сидела Эйра, по камню прошёл глухой стук ног. Потом где-то за стеной — там, где должна была быть Эллари, — металлическая цепь трижды ударила о решётку.

И тюрьма впервые за долгое время заговорила не голосом гномов.

— На колени! — рявкнул один из охранников.

Никто не встал.

— На колени, материал!

Первый эльф поднялся не полностью. Он просто выпрямился настолько, насколько позволяла цепь, и воткнул ложку в щель между плитами. Второй сделал то же самое. Третий. Пятый. Десятый.

Гномы поняли слишком поздно.

Ложки не были оружием.

Они были клиньями.

Каменные жёлобы в столовой стояли на медных штырях. Штыри уходили в пол и держали не только столы, но и часть цепного короба под ногами. Когда десятки ложек одновременно вошли в щели, а пленники всем весом навалились на них, пол не развалился. Он дрогнул. Этого хватило.

Цепной короб под первым рядом перекосило.

Одна скоба лопнула.

Потом вторая.

Гном с палкой шагнул вперёд, и старый Саэр, которого любой из них мог бы убить одним ударом, плюнул ему прямо в глаза баландой.

Гном на миг ослеп.

Я ударил его миской в горло.

Не сильно. Силы после смены и ночных цепей было мало. Но удар пришёлся точно в мягкое место под бородой. Гном захрипел, отступил, а Тирен — тот самый молодой эльф с медным шрамом через губу — поддел ногой его колено. Гном упал лицом в жёлоб.

Я схватил его палку.

Чёрный ошейник тут же сжал горло.

Не смертельно.

Предупреждающе.

— Не сейчас, — прошипел я себе.

И ударил палкой не силой кольца, не магией, а как человек, которому очень долго били рёбра и который наконец получил право вернуть долг.

Гном перестал дёргаться.

Столовая взорвалась.

Не огнём. Людьми.

Пленники бросались не как солдаты. Солдаты держат строй, ждут команду, знают, где у них фланг. Эти люди бросались как вода через трещину: кто с миской, кто с ложкой, кто с обломком цепи, кто с голыми руками. Одного гнома схватили за бороду и потянули вниз. Второй успел ткнуть палкой в ошейник пленника, и тот упал, захлёбываясь воздухом. Третий поднял топор, но Эйра перескочила через жёлоб и ударила его обеими скованными руками по запястью.

Топор выпал.

Я поймал его.

Ошейник снова нагрелся.

В этот раз сильнее.

— Брось, — сказал Кворн.

Он стоял уже внизу, у главного прохода. Вокруг него гномы пытались построить линию, но пленники лезли со всех сторон. Кворн не торопился. Железной рукой он поднял одного эльфа за горло и ударил о стену так, что тот затих ещё до падения.

— Я сказал: брось.

— Хорошо, — сказал я.

И бросил топор.

Не в него.

В трубу над его головой.

Топор ударил в медь. Труба треснула, из неё хлынула горячая баланда. Не кипяток, нет. Но достаточно горячая, густая, жирная, чтобы гномы у прохода на миг закрылись руками. Пленники рванули туда.

— Живые — к левому выходу! — крикнул Саэр. — Выпивших не трогать! Чёрные камеры не открывать!

Это было наше главное правило.

Не все клетки были спасением.

В камерах выпивших держали тех, кому гномы заливали пиво усиления или варочную дрянь. Они могли вырваться и убить своих же. Чёрные камеры были хуже. Саэр говорил: там сидят не пленники, а то, что уже нельзя вывести человеком.

Несколько молодых эльфов всё равно бросились к ближайшей решётке.

— Не открывать! — крикнул я.

Они замерли.

И это спасло нас от первой ошибки.

Вторая пришла сама.

С потолка опустились крюки.

Десятки.

Тонкие, медные, с короткими зубьями на концах. Они висели над каждым рядом, но до сих пор казались частью тюремной мебели. Теперь крюки ожили. Одни схватили пленников за плечи и подняли вверх. Другие ударили вниз, как когти. Третьи не хватали людей — они цепляли жёлобы и тянули их назад, разрывая наш импровизированный строй.

Кворн поднял левую руку.

— Первый порядок. Вернуть материал в ряды.

— Материал не согласен! — крикнул Тирен.

Он бросился на Кворна с ложкой.

Я успел только повернуться.

Кворн шагнул в сторону, поймал его железной рукой за локоть и ударил коленом в грудь. Звук был такой, будто сломали сухую доску.

Тирен упал.

Не умер. Но уже не мог встать.

— Я предупреждал, — сказал Кворн. — Весёлые держатся два дня.

Он шёл через бунт, как через дождь. Кто бросался на него — падал. Кто пытался ударить сбоку — оказывался в стене. Кто тянулся к его поясу — оставался без пальцев. Он не был самым сильным гномом, которого я видел. «Непобедимые» били тяжелее. Бомберы убивали шире. Но Кворн был страшнее.

Потому что он знал тюрьму.

Он бил туда, где цепь уже тянула. Толкал туда, где пол был мокрый. Отступал на шаг, если за спиной у пленника был крюк. Он не просто дрался. Он заставлял тюрьму драться вместе с ним.

Я бросился к нему.

Ошейник сжал горло так, что перед глазами потемнело. Кольцо на пальце дрогнуло, но не проснулось. Я был без меча, без Zero, без доспехов, с чужой палкой в руке и тупой ложкой за поясом.

Кворн встретил меня улыбкой.

— Вот теперь правильно.

Он ударил железной рукой.

Я нырнул под удар, ткнул палкой ему в бок, где броня соединялась с ремнём. Палка скользнула. Кворн даже не качнулся. Его колено врезалось мне в живот. Воздух ушёл. Я согнулся, и он схватил меня за волосы, как в столовой прошлым вечером.

— Ешь порядок, — сказал он.

И потащил лицом к жёлобу.

В этот момент по всей столовой снова прошёл ритм.

Не наш.

Другой.

Женский.

Сначала я не понял. Потом увидел: Эйра стоит на жёлобе через два ряда от меня, держится за цепь обеими руками и отбивает ногой дробный, жёсткий ритм. Отвечали ей не здесь. Отвечали из западного отделения.

Эллари.

Стена справа содрогнулась.

Гном у боковой двери обернулся.

Дверь выгнулась наружу.

Потом её выбило.

Из западного прохода хлынули ритмовые.

Это были в основном эльфийки — худые, избитые, с медными ошейниками, с длинными цепями на руках. Но двигались они не как толпа. Они двигались как один сбитый, неровный, яростный удар. Впереди шла Эллари.

Высокая. Бледная. Вся в крови, часть не её. В одной руке у неё была цепь, в другой — длинный крюк от тюремного подъёмника. По лицу она действительно была похожа на Эйру, только старше, суше, жёстче. Если Эйра была огнём, который ещё мог греть, Эллари была углём, который слишком долго держали под камнем.

Она ударила крюком гнома в горло, развернулась и цепью сбила второго с ног.

— Западные идут! — крикнула она.

Эйра улыбнулась впервые за весь день.

Кворн не улыбнулся.

Он швырнул меня в стену и сказал:

— Второй порядок.

Гном у двери побледнел.

— Начальник, звери...

— Второй порядок, — повторил Кворн.

В глубине тюрьмы открылись тёмные клетки.

Сначала я услышал их запах.

Мокрая шерсть. Гнилая листва. Старая кровь. Лес после пожара. Корни, которые слишком долго грызли мясо.

Потом пришёл звук: не рёв, не вой, а множество разных голосов, собранных в одном коридоре.

Из нижнего зверинца выскочила первая тварь.

Она когда-то была волком. Наверное. У неё сохранилась длинная морда и четыре лапы, но спина проросла костяными шипами, из глаз текла жёлтая слизь, а между рёбрами шевелились тонкие корни. На шее висел обломок эльфийского ошейника.

За ней выкатились ещё две. Потом кабан с половиной черепа вместо морды. Потом длинная рыжая тварь с лапами, как у ящерицы, и зубами, как у пилы. Потом птицы без перьев, с медными кольцами на клювах.

Лесные звери.

Те самые, которых гномы ловили после падения Оберона. Кворн держал их в тёмных клетках как последний довод против пленных.

— Назад! — крикнул я. — К жёлобам! На высоту!

Поздно.

Волк прыгнул на ближайшего пленника и вцепился ему в лицо. Тот ударил его ложкой в глаз. Ложка вошла неглубоко, но волк взвыл, и трое эльфов навалились на него мисками, цепями, руками. Кабан снёс целый ряд, подбросил гнома и пленника одновременно, а потом, не разбирая, кого топчет, пошёл к центру.

Гномы тоже отступили.

Не потому, что испугались.

Потому что Кворн так рассчитал: звери должны были перемолоть и пленников, и бунт, и слабую охрану. Сильные гномы стояли за решётками, ждали, пока первая мясорубка сделает своё дело.

Мы дрались ложками.

Я понял это только через минуту.

Обычные ложки. Миски. Обломки цепей. Тюремные палки, которых было слишком мало. Против гномов в броне, крюков, зверей, ошейников и самой тюрьмы.

И всё равно тюрьма начала проигрывать.

Потому что у гномов было расписание, а у нас — отчаяние.

Саэр, хромая, вёл стариков к левому проходу. Не к выходу — к камерам живых, которые можно было открыть без риска выпустить чудовищ. Эллари держала западный проход и рубила цепью по лапам зверей. Эйра с двумя ритмовыми добралась до медной стойки, где висели ключевые печати смены. Не главные ключи ошейников, нет. Но печати открывали короткие цепи, которыми нас держали в рядах.

Каждая снятая цепь была новым бойцом.

Каждая новая пара рук — новым шансом.

— Жёлтая жила! — крикнул молодой эльф с обритой головой, тот самый, что учил меня бить горький пласт. — Бейте им в жёлтые швы!

Сначала я решил, что он сошёл с ума. Потом увидел: у зверей, где корни срастались с мясом, шли тонкие жёлтые прожилки. Не золотые. Гнилые. Если ударить туда, тварь на миг теряла связь с телом.

Мы начали бить по швам.

Ложками.

Да, ложками.

Кто-то смеялся, когда наносил удар. Кто-то плакал. Кто-то молчал. Один старик держал миску перед собой как щит, пока звериная птица клевала её так, что медь трещала. Другой эльф вцепился кабану в ухо и не отпускал, даже когда тот протащил его по камню. Женщина из западных с рваной щекой воткнула ложку волку под челюсть и повернула, как ключ.

Зверь упал.

Кворн смотрел.

И я вдруг понял: он не разозлился.

Он этого ждал.

— Хорошо, — сказал он. — Первая атака отбита.

Он поднял железную руку.

— Лесные — во второй круг. Крюки — на живых. Пена — по западным.

Из труб ударила белая тюремная пена.

Она не горела, не резала, не ядовитая была, кажется. Она просто прилипала. К полу, к ногам, к волосам, к цепям, к ранам. Западные, которые шли за Эллари, стали вязнуть. Гномы на мостках пустили вниз короткие цепные гарпуны. Один ударил Эллари в плечо и протянул её к стене.

— Эллари! — крикнула Эйра.

Она бросилась туда.

Кворн шагнул ей наперерез.

Я ударил его плечом.

Мы оба упали.

Не красиво. Не как герои в легендах. Я просто врезался в него, потому что по-другому не успевал. Железная рука ударила меня по спине. Перед глазами вспыхнуло белым. Ошейник сжал горло. Я всё равно вцепился Кворну в пояс.

— Ты не туда смотришь, — прохрипел я.

Он ударил меня в висок.