Проект "Короли". Часть третья

— Подъём, каменная грязь, — сказал гном с топором. — Сегодня работа.

— Вчера была не прогулка, — пробормотал я.

Медный наконечник палки ударил меня в рёбра.

Боль вспыхнула так резко, что мир на мгновение стал красным. Чёрный ошейник тут же сжал горло, будто напоминая: если я даже подумаю использовать кольцо, он сожмёт сильнее.

— Он мне нравится, — сказал гном с книгой. — Весёлый.

— Весёлых хватает на два дня, — ответил топорный.

С нас сняли ночные цепи и построили вдоль стены. Эйра держалась ровно. Под глазом у неё темнел новый синяк, губа снова открылась. Саэр стоял рядом с ней, чуть согнувшись, но глаза у него были ясные.

Я понял, что старик опасен.

Не телом. Телом его можно было сломать одним ударом.

Опасен памятью.

Нас повели по круглому коридору, внутри которого стены были исписаны не буквами, а насечками. Толстые, тонкие, двойные, косые. Я сначала принял их за счёт дней. Потом заметил: эльфы, проходя мимо, почти незаметно меняют шаг.

— Ритм? — прошептал я Эйре.

Она не повернула головы.

— Молчи.

— Я люблю короткие ответы.

— Тогда коротко: да.

Перед нами открылась решётка, и нас вывели в рабочий двор.

Это был не двор в привычном смысле. Скорее огромная каменная яма, обнесённая ярусами решёток. Сверху, далеко над головой, виднелся круг тусклого света. Не небо — только шахтный фонарь, усиленный линзами. По краям стояли кучи тёмного камня. Между ними ходили пленники с кирками. Некоторые били по камню. Некоторые таскали обломки к медным желобам. Желоба дрожали и уносили дроблёный пласт куда-то в стену.

Гномы наблюдали с мостков.

Их было меньше, чем пленников.

Но здесь число не имело значения. Над каждым рядом висели крюки. Под каждым участком пола были весы. У каждого выхода стояла медная труба, готовая плюнуть пеной, паром или цепью.

Надзиратель с железной рукой стоял у главных ворот двора.

Кворн.

Я узнал его по тому, как он смотрел. Не на лица. На суставы, дыхание, шаг, слабые места. На меня он взглянул с лёгким интересом, как мясник на тушу, которая вчера ещё брыкалась.

— Новых к третьему ряду, — сказал он. — Эльфийскую беглую — к ритмовым. Чужака — на горький пласт.

Эйру начали уводить.

Я сделал шаг.

Цепь на моём ошейнике вспыхнула, и медный наконечник тут же ударил меня между лопаток.

— Не твой ряд, — сказал гном.

Эйра успела только бросить на меня взгляд.

Не геройский. Не красивый. В нём было одно: не испорти всё раньше времени.

Я взял кирку.

Работа над камнями оказалась хуже боя.

В бою боль честная. Она приходит сразу, с именем того, кто её принёс. Здесь боль была медленная, тупая, безличная. Камень не ненавидел меня. Он просто не хотел ломаться. Каждый удар отдавался в ошейник, в запястья, в рёбра, в старые ушибы после тюремной пены. Через час ладони горели. Через два я начал понимать, почему эльфы в камере говорили короткими фразами: длинные мысли здесь стоили сил.

Рядом со мной работал молодой эльф с обритой головой и медным шрамом через губу.

— Не бей в середину, — прошептал он, не поднимая головы. — Пласт глухой. Бей по жёлтой жилке. Если даст звон — ещё два удара и в желоб.

— Спасибо.

— Не благодари. Здесь за благодарность тоже бьют. Думают, что заговор.

Я ударил по жёлтой жилке. Камень действительно дал тонкий звук и раскололся после третьего удара.

— Как тебя зовут? — спросил я.

— Тирен.

— Ты знаешь западное отделение?

Он едва заметно напрягся.

— Кто спрашивает?

— Тот, кто хочет открыть двери.

Тирен чуть не промахнулся по камню.

— Не говори так.

— Тогда слушай так.

Он молчал.

— Там Эллари? — спросил я.

Тирен на мгновение перестал дышать.

— Ты пришёл с Эйрой.

— Да.

— Эллари жива. Но западное отделение выводят редко. Если сегодня двор общий, она может быть там.

— Как узнать?

— Услышишь.

— Что?

Он ударил киркой.

— Она не ломается.

Роза не любила темницы.

У неё было достаточно причин не любить клетки вообще, но темница Небесной Обители занимала особое место. Здесь стены были белые. Чистые. Сухие. На них висели изображения солнца, крыльев и святых чаш. Из-за этого грязь в углах казалась не просто грязью, а обвинением.

Паладины Вильяма умели делать так, чтобы пленник чувствовал себя виноватым даже за то, что его поймали.

Роза сидела на каменном полу, прислонившись к стене, и смотрела на решётку. За решёткой стояли двое стражей в белых плащах. Один кашлял в кулак, стараясь делать это тихо. Второй всё время трогал край шлема, будто боялся, что под ним что-то шевелится.

Чума уже была здесь.

Не наверху, где люди ещё покупали свечи и молились в чистых дворах.

Внизу.

В дыхании.

В мокрых тряпках, которыми протирали пол.

В катакомбах, куда паладины сбрасывали тех, кто начинал кашлять слишком громко.

Роза закрыла глаза и прислушалась.

Где-то далеко царапали камень. Не крысы. Крысы двигаются мелко, жадно. Это было медленнее. Настойчивее. Так скребут пальцами те, кто уже не помнит, зачем нужны ногти, но ещё помнит, что за стеной есть тепло.

Она опустила руку под грязный плащ и коснулась Чаши Возврата.

Паладины приняли её за миску. Глупую, старую, треснутую. Один даже смеялся, когда бросал её в угол вместе с вещами пленницы.

«Пусть ест из своего мусора», — сказал он.

Роза тогда улыбнулась.

Очень тихо.

Теперь эта миска была единственной вещью в темнице, ради которой стоило не убивать всех сразу.

Ей нужна была кровь.

Её кровь и кровь Николауса.

Двести шестьдесят первого.

Где он был сейчас — она не знала. Башня? Лес? Гномьи холмы? Мёртвый? Нет. Мёртвым она не позволяла ему быть. Не из нежности. Из упрямства.

Если он умер, значит, весь этот путь был ошибкой.

А Роза не любила ошибаться.

Страж, который кашлял, вдруг согнулся сильнее. Второй шагнул к нему.

— Опять?

— Ничего, — прохрипел первый. — Пыль.

— Здесь нет пыли.

— Тогда святость.

Он попытался рассмеяться, но вместо смеха из горла вышел мокрый хрип.

Роза подняла голову.

— Вам надо позвать лекаря.

Стражи посмотрели на неё.

— Молчать.

— Он умрёт через час.

Кашляющий паладин побледнел.

— Заткнись, ведьма.

— Через два он встанет снова. Если повезёт, уже без меча. Если нет — с мечом и голодом.

Второй страж выругался и подошёл к решётке.

— Я сказал: молчать.

— А я сказала: позови лекаря. Или открой дверь, и я посмотрю.

Он ударил кулаком по прутьям.

— Думаешь, я дурак?

Роза улыбнулась.

— Нет. Я думаю, ты боишься умереть раньше него.

Это сработало.

Страх почти всегда работает быстрее разума.

Паладин открыл наружный замок, оставив цепь на двери, и просунул внутрь длинный крюк, чтобы отодвинуть миску от Розы. Она не двинулась. Он потянулся чуть дальше.

Роза бросила в него чашу.

Не сильно. Не чтобы убить. Чтобы разбить край о прутья и заставить его моргнуть.

Кровь у него пошла из брови. Он рванулся назад. Роза уже была у решётки. Цепь на двери натянулась. Она схватила крюк, ударила им по руке, вывернула, притянула стража лицом к прутьям и ударила лбом.

Второй паладин выхватил меч.

Кашляющий согнулся ещё сильнее, и из его рта хлынула чёрная кровь.

Меч задержался на одно мгновение.

Розе хватило.

Она просунула руку через решётку, выдернула ключи с пояса первого, открыла цепь, распахнула дверь и ударила второго коленом в живот. Потом крюком — по шее. Не смертельно. Почти.

Она не хотела поднимать лишний шум.

Кашляющий паладин упал на колени.

— Помоги…

Роза забрала Чашу Возврата, спрятала под плащ и посмотрела на него.

— Я уже помогла. Ты теперь знаешь, что не пыль.

Она побежала.

Коридор темницы вывел её не вверх, как она рассчитывала, а вниз. Белые стены быстро закончились. Начались сырые камни, потом старые кирпичи, потом катакомбы.

И там Небесная Обитель перестала притворяться небесной.

Под городом лежал другой город.

Город нежити.

Улицы из костей. Арки из старых гробов. Канавы с мутной водой, в которой отражались не лица, а черепа. На стенах горели зелёные лампы. Не свечи — гнилые огни в чашах из челюстей. По улицам ходили мёртвые в остатках паладинских плащей, купеческих кафтанов, детских рубашек. Некоторые просто бродили. Некоторые таскали камни. Некоторые стояли у стен, словно ждали приказа.

А в глубине, под самым основанием святого города, гудел трон.

Не музыка. Не механизм.

Присутствие.

Роза спряталась за колонной, пока мимо прошла группа мертвецов. Один повернул голову. У него не было глаз, но он будто почувствовал живое тепло.

Она медленно вынула нож у паладина из пояса.

— Мне нужен двести шестьдесят первый, — прошептала она, сама не зная, кому говорит. — Николаус. Чужак. Номер двести шестьдесят один.

Мертвец остановился.

Его челюсть медленно открылась.

— Две… двери… — прохрипел он.

Роза замерла.

— Что?

— Две… крови… две… двери…

За ним повернулись другие.

Роза поняла, что произнесла имя слишком громко.

Из переулка вышел белый скелет в старом плаще. Он был далеко, но его появление сразу изменило весь подземный город. Мертвецы выпрямились. Те, кто бродил без цели, стали смотреть в одну сторону.

Скелет поднял голову.

Роза отступила в тень.

— Вот и хорошо, — прошептала она. — Значит, здесь тоже кто-то знает.

Она побежала глубже в город нежити, не вверх к свету, а туда, где мёртвые шептали о двух кровях и двух дверях.

Она всё ещё искала меня.

К обеду руки у меня дрожали так, будто я всё утро дрался с каменной горой и проиграл по очкам.

Нас повели в столовую.

Столовая тюрьмы была длинной комнатой с низкими сводами и тремя рядами каменных жёлобов вместо столов. Баланду наливали сверху через трубы. Она падала в миски серой массой, с редкими золотистыми пузырями. Эльфы ели молча, быстро, не глядя в еду. Те, кто глядел, обычно переставали есть.

Я сел рядом с Саэром и Тиреном. Эйру посадили через ряд, ближе к ритмовым. Между нами ходил гном с медной палкой.

— Говорить нельзя? — спросил я одними губами.

Саэр не посмотрел на меня.

— Можно. Если умеешь жевать словами.

— План.

— Ты всё ещё держишься за это слово.

— Оно легче, чем кирка.

Саэр размешал баланду пальцем и, не поднимая головы, сказал:

— Слушаю.

— Сегодня я должен увидеть Эллари.

— Не ты. Эйра.

— Я тоже.

— Зачем?

— Потому что мне нужно знать, кто сможет поднять западное отделение.

Саэр впервые посмотрел прямо на меня.

— Ты действительно хочешь поднять тюрьму изнутри.

— Нет. Я хочу открыть правильные двери в правильную минуту.

— А неправильные?

Я вспомнил раздутого гнома с золотой кожей, которого выпустили в приёмном зале. Вспомнил, как он раздавил охранника, даже не понимая, кого убивает.

— Неправильные останутся закрыты.

— Так говорят все, у кого нет ключей.

— Значит, сначала ключи.

Саэр едва заметно кивнул в сторону потолка.

— Ключи не наверху. Ключи в движении. Двор сортировки. Там сходятся отделения. Там меняют цепи, сверяют номера, переводят тех, кого ведут в шахту, варку или ритм. Если хочешь говорить с Эллари — это единственное место. Но двор открывают не для побега. Там мосты, стрелки, подъемники и смотрители.

— Кто смотрит?

— Кворн. Иногда Баргут. Иногда люди крепости, если забирают материал.

— Материал, — повторил я.

Саэр пожал плечами.

— Так они говорят.

— Когда следующий двор?

— Сегодня после второй смены. Если верхняя тревога правда нарушила подачу, им нужно пересчитать ритмовых и шахтных.

Я посмотрел на Эйру. Она сидела неподвижно, но я видел: она слушает.

— Хорошо, — сказал я. — Значит, сегодня мы не сбегаем.

Тирен чуть не поперхнулся.

— Великолепный план.

— Сегодня мы смотрим, кто где. Кто жив. Кто может идти. Кто умеет драться. Кто умеет открывать. Кто умеет молчать. А главное — кто достаточно зол, чтобы не сорваться раньше времени.

Саэр медленно размешал баланду ещё раз.

— Ты хочешь не заключённых. Ты хочешь отряд.

— Нет, — сказал я. — Я хочу тюрьму, которая сама откроет себе горло.

Саэр ничего не ответил.

Но через несколько мгновений он коснулся миски два раза. Потом один раз. Потом ещё два.

За соседним жёлобом кто-то повторил.

Не все. Несколько.

Этого хватило.

Слух начал идти.

Не словами. Ударом пальца по камню. Движением ложки. Коротким кашлем. Переставленной миской. В тюрьме, где стены слушали голоса, пленные научились говорить тем, что гномы принимали за усталость.

«Ждать».

«Смотреть».

«Не открывать выпивших».

«Найти западных».

«Эйра вернулась».

«Чужак не сломался».

Я ел баланду и понимал: вербовка уже началась.

Голдо принимал новости в зале, где золото не блестело.

Оно давило.

Стены были выложены пластинами вечного сплава и золотой жилой. Потолок уходил так высоко, что терялся в дыму. В полу были круги подъёмников. По ним непрерывно поднимались ящики, бочки, слитки, трубы, детали машин и тела тех, кому уже не требовалась зарплата.

Голдо сидел на низком троне из чёрного железа.

Он не был толстым, как Мэлвин. Не был похож на дикого рыцаря, как Одноглазый. Не был красивым, как Оберон когда-то в памяти леса. Голдо был широким, тяжёлым, плотным. Казалось, его не родили, а отлили в форме для осадного колокола.

Перед ним стояли трое докладчиков.

Первый — в обгоревшей броне лесного фронта.

Второй — с медной трубой Гномелии, сломанной пополам.

Третий — на коленях, потому что обе ноги у него ниже колен были перебиты обвалом.

— Лес не взят, — сказал первый.

Голдо не моргнул.

— Гимбул?

— Мёртв.

— Тело?

— Осталось у выхода. Забрать не смогли.

— Значит, мёртв не только он, но и порядок, который он должен был держать.

Первый докладчик побледнел.

Второй поспешно шагнул вперёд.

— Гномелия пала, мой король. Колокол разбит, сигнальная труба повреждена, склад бомб частично сгорел. Деревня не удержана. Есть следы чужого огня, демонов, зелёных тварей и…

— И?

— И рыцаря.

В зале стало тише.

Голдо медленно положил ладонь на подлокотник.

— Рыцарь с башней.

— Вероятно.

— Вероятно, — повторил Голдо. — Ты принёс мне вероятности вместо голов?

Второй докладчик опустил взгляд.

— Мы нашли только мёртвых.

— Мёртвые говорят хуже живых, но честнее. Продолжай.

— Барный холм молчит. Подача нарушена. Тюрьма прислала нижний сигнал о ложной доставке и захвате двух особых пленников. Но потом сигнал оборвался на внутреннем режиме.

Голдо чуть наклонился.

— Особые пленники?

— Один чужак с признаками огня. Одна эльфийская беглая.

На лице Голдо впервые появилось выражение, похожее на удовлетворение.

— Значит, тюрьма иногда делает то, для чего построена.

В этот момент боковая дверь открылась.

В зал вошёл Крагг.

Он был ниже Голдо, но двигался так, будто каждый шаг имеет право занимать больше места, чем чужая жизнь. Броня личной охраны была из серого вечного сплава, без лишних украшений. На груди — знак закрытой кружки, вписанной в корону. За ним шли двое молчаливых гномов с чёрным ларцом.

Крагг остановился перед троном и опустился на одно колено.

— Мой король.

— Камень?

Крагг поднял ларец.

— Доставлен.

Ларец открыли.

Внутри лежал Камень Воскрешения.

Он не сиял. Не горел. Не пел.

Просто лежал — и все в зале невольно смотрели на него так, будто камень уже знал дату их смерти.

Голдо встал.

Подошёл.

Не коснулся сразу.

— Столько лет, — сказал он тихо. — Столько рук. Столько лжи. И всё равно ты пришёл ко мне.

Крагг не поднял головы.

— В хранилище?

— В глубинное.

— Уровень?

— Ниже золота. Выше Матери.

Крагг поднял глаза.

— Это опасно.

— Всё ценное опасно, если держать его в руках слишком долго.

Голдо закрыл ларец и передал его двум гномам в масках.

— Печать девятая. Замок чёрный. Кровь моя, ключ твой. Никто не входит без нас обоих.

Крагг кивнул.

Ларец унесли.

И никто из докладчиков не заметил тень на верхнем ярусе, где между трубами и цепями стоял Одноглазый.

Он был худее, чем раньше. Плащ скрывал обрубок руки. Лицо стало серым от боли и чужих снадобий. Без огненного меча он казался не меньше опасным, а тише. Как нож, который уже не показывает пламя, потому что собирается ударить в темноте.

Он видел ларец.

Видел маршрут.

Видел маски хранилища.

Но не видел входа.

Пока.

Внизу Голдо снова сел.

— Позовите Гумбола.

Через несколько минут в зал вошёл ещё один гном.

Моложе Крагга. Шире в плечах. На лице — ярость того, кто всю жизнь слышал: «ты младший», и всю жизнь пытался доказать, что это слово не значит «слабый». За его спиной стояли гномы в тяжёлой броне Непобедимых. Не те, которых я видел в Гномелии. Те были передним зубом. Эти — вся челюсть.

Гумбол ударил кулаком в грудь.

— Король.

Голдо посмотрел на него.

— Гномелия пала.

Лицо Гумбола потемнело.

— Кто?

— Рыцарь. Демоны. Возможно, зелёные. Возможно, остатки эльфов. Мне нужны не «возможно». Мне нужна правда.

— Деревня будет отомщена.

— Мне не нужна месть вместо отчёта. Отправишься к Гномелии. Полный отряд Непобедимых. Не учебная ячейка. Не дозор. Всех.

Гумбол оскалился.

— Наконец-то.

Крагг медленно повернул голову.

— Не путай приказ с праздником.

Гумбол посмотрел на старшего брата.

— Слушай внимательно, — сказал он уже тише, но так, чтобы слышали все рядом. — Нас было три брата, которых называли самыми сильными в стране. Самый старший, Крагг, стал главой личной охраны Голдо. Средний брат стал главой группы «Бомба», и зовут его Нитбул. А я стал младшим братом, Гумболом, с отрядом «Непобедимые». Всю жизнь мне оставляли следы после чужих побед. Если теперь мне дают идти туда, где кто-то сломал Гномелию, я не принесу назад “возможно”. Я принесу его зубы.

Крагг долго смотрел на него.

— Принеси сначала глаза. Чтобы мы знали, куда он смотрел.

Голдо поднял руку.

— Достаточно. Гумбол, найдёшь, что произошло. Если рыцарь был там — узнаешь, куда он пошёл. Если деревня пала из-за слабости — сожжёшь слабость. Если из-за предательства — привезёшь предателей живыми. Если увидишь эльфов — не трать. Тюрьма запросит замену.

Гумбол ударил кулаком в грудь ещё раз.

— Будет сделано.

Когда он вышел, Одноглазый наверху медленно отступил в тень.

Камень Воскрешения ушёл в глубинное хранилище.

Голдо не собирался использовать его сразу.

Значит, оставалось время.

Очень мало.

Одноглазый сжал зубы.

Без меча он не мог вскрыть старые огненные швы. Без руки — не мог драться так, как раньше. Но он знал башни. Знал предательство. Знал, что любой замок имеет не только ключ, но и того, кто уверен, что ключа достаточно.

Он исчез между трубами.

Ему нужен был путь в хранилище.

И если Голдо спрятал камень ниже золота и выше Матери, значит, внизу было что-то, чего даже алчность боялась коснуться слишком глубоко.

После второй смены нас вывезли во двор сортировки.

Не повели. Именно вывезли.

Кандалы на руках сцепили короткой цепью, цепь пропустили через медную скобу на общей балке, а саму балку положили на тележку. Когда гном толкал тележку, мы шли рядом, но любое резкое движение дёргало всех сразу. Если один падал, трое спотыкались. Если один пытался вырваться, цепь душила соседей.

Хорошая тюремная мысль: сделать так, чтобы побег одного сразу становился наказанием для остальных.

Двор сортировки находился глубже рабочего двора и шире. Над ним не было даже имитации неба. Только огромный круглый потолок с рельсами, по которым ходили подвесные клетки. В центре стояла медная башня с часами без стрелок. Вместо стрелок внутри стекла двигались капли пива: золотая, чёрная, белая и серая.

По краям двора открывались решётки разных отделений.

Из одной вывели людей.

Из другой — гномьих должников.

Из третьей — эльфов с медными ошейниками и длинными цепями на руках.

Эйра рядом со мной перестала идти.

Тележка дёрнула цепь. Гном поднял палку.

— Двигайся.

Но она не слышала.

Из западной решётки вышла женщина.

Высокая. Худее Эйры, но похожая на неё линией лица, светлыми волосами, упрямым подбородком. На ней были следы побоев, медные шрамы на руках и ошейник ритмовой пленницы. Но шла она так, будто каждый шаг она отдаёт врагам не потому, что обязана, а потому, что временно разрешает им думать, будто они её ведут.

— Эллари, — прошептала Эйра.

Женщина подняла голову.

И увидела её.

Всё вокруг продолжало двигаться: гномы кричали, цепи звенели, тележки скрипели, часы капали внутри стекла. Но между двумя сёстрами на мгновение возникла тишина, которую тюрьма не успела измерить.

— Эйра? — голос Эллари сорвался. — Нет…

— Я жива.

— Ты должна была уйти.

— Я вернулась.

Эллари рванулась к ней, но цепь на её руках вспыхнула медным огнём. Гном ударил её палкой по спине.

Эйра дёрнулась.

Я успел наклониться и прошептать:

— Не сейчас.

Она замерла.

Это стоило ей больше, чем если бы её ударили.

Эллари поднялась после удара сама.

— Дурная, — сказала она Эйре. — Всегда была дурная.

— Ты тоже рада меня видеть.

— Я рада была бы видеть тебя снаружи.

— Родители?

Эллари быстро оглянулась. Гномы рядом спорили с учётчиком, сверяя номера.

— В шахте. Отец в нижней жиле. Мама у слухачей. Их пока держат живыми.

— Пока, — повторила Эйра.

— Да. Голдо ищет что-то под золотом. Не просто руду. Старую жилу. Тех, кто слышит землю, гонят ниже всех.

Я запомнил это.

Старая жила.

Матерь.

Голдо.

Всё снова сходилось внизу.

Эллари заметила мой взгляд.

— Это он? — спросила она.

— Да, — сказала Эйра.

— Чужак?

— Да.

— Тот, из-за которого тюрьма сегодня считала охранников дважды?

Я слегка поклонился, насколько позволяла цепь.

— Обычно меня представляют приятнее.

Эллари посмотрела на Эйру.

— Он безумен?

— Частично.

— Этого мало для побега.

— Он не хочет бежать, — сказала Эйра.

Эллари снова посмотрела на меня.

— Тогда что он хочет?

Я сказал тихо:

— День Х.

Её глаза сузились.

— Здесь за такие слова режут язык.

— Тогда слушай глазами. Сегодня вечером. Баланда. Саэр передаст ритм. Нам нужны западные, живые, те, кто может идти. Не трогать выпивших. Не трогать чёрные камеры. Найти, где держат ключи ошейников и куда увели маленького зелёного.

Эллари молчала.

— Ты знаешь двор, — продолжил я. — Эйра знает нижний ритм. Саэр знает расписание. Я знаю, что снаружи есть те, кто ещё не понял, что мы провалились. Если заставим тюрьму дать им знак вместо нас, у нас будет шанс.

— Шанс на что?

— Не умереть по расписанию.

Эллари вдруг улыбнулась.

Очень устало.

— Это уже звучит как план.

Гномы закончили сверку.

— Ритмовых обратно! Горький пласт — к правому кругу! Живых слабых — в кормёжку!

Цепи дёрнулись.

Эллари успела сказать только одно:

— Я передам.

Эйра крикнула ей вслед беззвучно, одними губами:

«Живи».

Эллари ответила так же:

«Не мешай мне».

Их развели.

Но теперь западное отделение знало.

Вечерняя баланда пахла хуже утренней.

Возможно, потому что я уже знал, из каких труб она может приходить.

Нас снова посадили рядами. После двора сортировки тюрьма стала напряжённее. Гномы ходили чаще. У одного на поясе висел новый чёрный свисток. У другого — связка медных печатей. Кворн Железнорукий стоял у входа в столовую и не ел, не пил, не разговаривал. Просто смотрел.