Бегство короля

Ричард явно расстроился:

– Может, они и не подходят вашей милости, но других-то у меня нет!

– Моя милость – неблагодарная свинья, – пробормотал король, перекладывая из одной руки в другую тяжелый деревянный посох, которым снабдил его Ричард.

По озадаченному лицу Ричарда было ясно, что слова монарха привели его в недоумение, однако Карл слишком утомился и не пожелал вдаваться в объяснения. Он лишь улыбнулся, и Ричарда это, похоже, вполне удовлетворило; улыбнувшись в ответ, он сообщил, что идти осталось недалеко.

Вскорости они добрались до опушки Спринг-Коппис, и спустя несколько минут уже углубились довольно далеко в лес, который оказался очень густым, но почти без подлеска; земля здесь поросла высоким папоротником, который успел за осень пожухнуть и пожелтеть. Из деревьев в этом лесу можно было встретить по большей части дубы, но кое-где между ними попадались лиственницы, а иногда – и темно-зеленые ели. Пробираясь вслед за Ричардом сквозь заросли папоротника, доходившего ему до колен и цеплявшегося за ноги, король заметил, что этот лес кажется ему достаточно надежным убежищем. Ричард обрадовался и сказал, что здесь вполне безопасно, как, впрочем, и в любой другой чаще, ибо человек, не знающий здешних мест, может легко тут заблудиться. Ричард намеревался привести короля в самую середину чащи, поскольку это находилось к востоку от дороги на Котселл – селение, где стояли войска мятежников. Услышав, что Карл желает остановиться вблизи от дороги, Ричард пришел в ужас и попытался переубедить короля. Несмотря на грубоватую прямоту своих манер, Ричард явно трепетал перед королевской особой, и, увидев, что его уважительные возражения не возымели действия на короля, не осмелился дальше ему перечить и повел его к дороге. Правда, повел, всем своим видом выражая сомнение.

– Мне хочется увидеть опасность прежде, чем она увидит меня, – сказал король.

– Да, ваша милость, но вообще-то я собирался отправить на разведку Хэмфри и Фрэнсиса Йатса, они бы все разузнали и предупредили вашу честь об опасности.

– Как? Еще один брат? – пробормотал король. – Ах да, помню… вас же пятеро! А чем зарабатывает себе на жизнь Хэмфри?

– Хэмфри – мельник, ваше величество. А Фрэнсис – муж моей сестры Элеаноры, он будет счастлив вам услужить, можете не сомневаться.

К тому времени они достигли уже конца леса. Там росло много кустов, отгораживавших лес от дороги, и король сказал Ричарду, что это великолепное прикрытие. Ричард неуверенно согласился, но выбрал место на небольшом расстоянии от дороги и так отчаянно просил короля не приближаться к ней, что Карл рассмеялся и уступил. Он присел на пенек со вздохом облегчения. Его тело ныло от усталости, ноги, не привыкшие к грубой и неудобной обуви, были натерты до волдырей. Ричард обеспокоенно склонился над ним, пытаясь понять, не слишком ли сильно побледнело лицо короля, вымазанное сажей… А вдруг он сейчас упадет в обморок? Что с ним тогда делать?.. Ричард на несколько минут отлучился, чтобы бросить беглый взгляд на дорогу. Она оказалась пуста, и он вернулся к королю, который сидел, подперев ладонью подбородок. Лицо отдыхающего короля осунулось, а при виде темных глаз Ричарду стало не по себе: настолько глубокой была притаившаяся в них грусть. Ричард понял, что король страшно угнетен своим поражением, и пожалел, что он простой, неученый человек, который не в состоянии подыскать нужные слова и утешить его величество. Вдобавок корона и королевство казались чем-то таким недосягаемым и далеким, что он не мог по-настоящему осознать, как чувствует себя человек, который был королем и вдруг потерял трон.

– Боюсь, вашей чести приходится терпеть много неудобств, – только и смог сказать Ричард.

Король поднял на него глаза и заставил себя улыбнуться.

– Нет, все прекрасно. Я только немного устал.

– А… ну, тогда, ежели ваша честь не прочь вздремнуть, я могу посторожить… хотя я-то собирался сперва сбегать за Хэмфри и Фрэнсисом.

– Да, иди, конечно. За меня не бойся. Я не усну.

У Ричарда промелькнуло тревожное подозрение: наверное, короля не следовало оставлять одного, но, поскольку здравый смысл подсказывал ему, что самое мудрое – это послать на разведку брата и Иатса, он решил поверить королю на слово, быстро – одна нога здесь, другая там – сходить за подмогой и вернуться еще до того, как кто-нибудь, кроме батраков, выйдет из дому.

Поэтому он ушел, ободренный спокойствием короля и тем, что тот, видимо, нисколько не опасается остаться один.

После его ухода Карл долго сидел без движения, в его усталом мозгу проносились одна за другой все этапы сражения, проигранного накануне. Но четкости в мыслях не было никакой, ибо хотя Карл провел почти всю ночь в глубоких раздумьях, мысли его скакали в такт ритмичным ударам конских копыт и вместо разумных рассуждений на ум постоянно приходили обрывки одних и тех же бессмысленных фраз. Карл беспрестанно слышал вокруг голоса, да и необходимость обратить все свое внимание на лошадь, которая в любой момент могла споткнуться в темноте и упасть, исключала возможность четких и логичных умопостроений.

Не было ничего мучительнее и бесполезнее воспоминаний о ворчестерских злоключениях. С той минуты, как король понял, что шотландские всадники подвели его, события начали разворачиваться стремительно, с трагической бесповоротностью, и то, что произошло всего сутки назад, казалось, отделяла от теперешнего момента целая вечность… Должно быть, зря он назначил главнокомандующим Лесли… хотя… кого еще можно было выбрать на эту роль? «Вечным неудачником, которого Господь никогда не благословит, даровав успех», назвал как-то Лесли один из его сослуживцев.

Но злоключения короля начались не накануне. Он надеялся, что стоит ему пересечь границу – и английские новобранцы к нему присоединятся, но они струсили. В памяти всплыл тот день, когда он устроил смотр рекрутов в Питчкрофте, перед стенами Ворчестера. Сколь немногие увиденные тогда солдаты соответствовали представлениям короля о том, какими полагается быть солдатам! А англичанам не понравилось, что король явился в сопровождении шотландцев: они не доверяли этой части его войска. И в основном в случившемся виноват Месси… Его вместе с отрядом послали вперед к югу от Карлисля, приказав набрать в армию англичан, но он как истый пресвитерианец отдал предпочтение партии «Ковенанта». Никто и глазом не успел моргнуть, а подлог уже был совершен.

Воспоминания о неудачах нахлынули с разных сторон, горизонты памяти медленно раздвинулись, и перед мысленным взором короля открылась панорама его несчастий. Он заново пережил известие о смерти зятя, и теперь, когда отчаянная борьба за престол окончилась поражением, Карл ощутил в душе пустоту. Вильгельм Оранжский был ему хорошим другом… как, впрочем, и всему его злосчастному семейству. Криво усмехнувшись, король напомнил себе, что именно Вильгельм оплатил все расходы, связанные с трауром по его покойному отцу. Всю жизнь к услугам Карла был кошелек Вильгельма, всю жизнь Вильгельм помогал ему мудрыми советами. Будущее и так уныло во всех отношениях, а теперь, после гибели Вильгельма, оно вообще беспросветно.

Дунбар… В свое время это поражение не показалось ему такой уж катастрофой, поскольку он к тому времени уже считал Аргилла и его сторонников своими злейшими врагами. Король не желал вспоминать ужасный год, проведенный в Шотландии, но отмахнуться от этих воспоминаний не удалось. Каких только унижений ему не пришлось перенести прежде, чем «Ковенант» согласился короновать его! Он каялся в своих грехах, в грехах своей матери и отца. И наконец, совершенно потеряв терпение, вскричал:

– Я, наверное, должен покаяться и том, что вообще появился на свет!

А когда он впервые приехал в Шотландию, бедная женщина, увидев его вместе с Аргиллом в Абердене, воскликнула:

– Да благословит Господь ваше величество и направит вас к вашей цели! Но если вы не поостережетесь тех, кто стоит по левую руку от вас, то они, словно кукушки, выкинут вас из гнезда, ведь это они помогали отобрать у вашего отца престол.

«Жаль, что канцлер этого не слышал», – подумал король.

Хайд упорно советовал ему не доверять Аргиллу. Никто из сторонников Карла в Англии не поддерживал его «шотландский план». Но королева, мать Карла, и все в Лувре твердили, что надо довериться Аргиллу. Даже те, кто ненавидели Аргилла, считали, что это единственная надежда короля вернуть себе трон. В ту пору Карл согласился плясать под их дудку, потому что у него не было выхода. Но потом он уже не смог больше терпеть, Аргилл хотел от него слишком многого. Аргиллу хотелось, чтобы король был марионеткой, а он и его «Ковенант» правили Шотландией. А когда король начал навещать солдат и Аргилл увидел, какую популярность Карл приобретает в армии, он поспешил избавиться от короля. В планы Аргилла не входило, чтобы у Карла было собственное войско.

Аргилл принудил его расстаться с самыми близкими друзьями. Это подавалось как борьба за то, чтобы при дворе были только надежные люди. Когда король вспомнил об этом, его большой рот скривился в язвительной усмешке. Это покаянное очищение привело к изгнанию Гамильтона и к тому, что из дворян, приехавших с Карлом из Голландии, в конце концов с ним остался чуть ли не один распутный Бэкингем! Королю так и не удалось выяснить, на какую хитрость пустился Бэкингем, чтобы втереться в доверие к Аргиллу. Может быть, он продался Аргиллу, пообещав воздействовать на короля. Однако Аргилл и не подозревал, что мягкий, добродушный принц, будучи воплощением самой кротости, в действительности никому не доверял.

Научился Карл и терпеть обиды, как малые, так и большие. Он никогда не придавал значения помпезности, но до приезда в Шотландию с ним никогда не обращались неучтиво. А здесь он вскоре убедился, что фанатичные, нетерпимые сторонники «Ковенанта» способны вести себя просто по-хамски. Карл вспомнил – и улыбнулся при воспоминании о том, как он был потрясен случившимся в доме одного из министров Аргилла. Когда Карл вошел в гостиную, жена министра кинулась было усаживать его в кресло…

– Радость моя, – неожиданно остановил ее суровый супруг, – он молодой человек и в состоянии сам себя обслужить.

Оглядываясь назад, король упрекал себя: как это он тогда не догадался, что шотландцы, приехавшие за ним в Голландию, заманивают его в западню?! Ведь в их поведении было столько настораживающего… Да одно лишь требование не брать с собой Руперта и приказать Монтроузу сложить оружие насторожило бы кого угодно… кого угодно, кроме двадцатилетнего юноши, которому его приближенные, ссорясь друг с другом, постоянно давали самые разноречивые советы.

Монтроуз! Едва лишь это имя всплыло у короля в памяти, он закрыл лицо ладонью, словно пытаясь отгородиться от неприятного видения.

– Я послал к нему человека, чтобы его предупредили! – воскликнул король и вздрогнул, услышав свой собственный голос, нарушивший лесную тишину.

Рука упала, ибо ничто не могло заслонить от внутреннего взора короля спокойного, гордого лица Монтроуза, который пристально глядел Карлу в глаза.

Но Монтроуз успел нажить себе столько врагов… почти столько же, сколько Руперт, он был одержимым и мог рискнуть буквально всем ради возможности одолеть «Ковенант». И все же Карл вовсе не хотел предавать Монтроуза! Аргилл поклялся, что ни один волос не упадет с его головы, и Карл собственноручно написал Монтроузу письмо, написал дважды: постарался объяснить причину перемены своей политики, велел ему сложить оружие и покинуть Шотландию. Не его вина, что письма запоздали; он не виноват в том, что Аргилл обманул его и подверг Монтроуза позорной казни. А когда предательство было совершено, дело зашло уже так далеко, что путь к отступлению оказался отрезан. Слишком многое было поставлено на карту, да и после гибели Монтроуза королю казалось, что в минуту невзгоды он может рассчитывать только на помощь Аргилла. Король подписал «Торжественное соглашение», хотя не имел ни малейшего намерения выполнить хотя бы один его пункт, и люди, заставившие его поставить под документом свою подпись, знали, что это его ни к чему не обяжет. Но они – и прежде всего Аргилл – не знали другого: что король надеялся когда-нибудь заполучить голову Аргилла. В отместку за смерть Монтроуза… По натуре он не был мстительным человеком, но даже сейчас, сидя в Спринг-Коппис, сказал себе, что непременно казнит Аргилла… если, конечно, сможет вновь воцариться на троне.

На сжатый кулак короля, лежавший на колене, упала капля дождя; король вздрогнул и вернулся к действительности. Он поднял глаза и увидел, что дождь уже в разгаре; однако листва над его головой была настолько густа, что какое-то время служила защитой от дождя.

Карл поднялся на ноги, движения его были неловкими и скованными, ибо от холода руки и ноги закоченели. Ричард Пендерел до сих пор не показывался, и никаких других звуков, кроме шума дождя, барабанившего по листьям деревьев, не было слышно. Король был совершенно один, и если бы он вдруг закричал, никто не прибежал бы на его крик.

Карл принялся расхаживать взад и вперед, пытаясь согреться, но башмаки натирали ноги, и все тело ныло, требуя отдыха. Поэтому он снова сел, выбрав такое место, куда дождь заливал меньше всего.

Грубая рубаха невыносимо раздражала кожу, и, поеживаясь, король тешил себя надеждой на то, что в ней нет вшей. Вообще-то он не считал, что получил изнеженное воспитание: детство его прошло в военной обстановке, порой Карл даже испытывал нехватку денег, а в последнее время и вовсе жил так стесненно, что был вынужден занять двести фунтов на поездку в Шотландию. Однако предыдущая жизнь нисколько не подготовила его к тому, что происходило сейчас. Король никогда не сидел один-одинешенек в лесу, не мок под дождем; а если гулял, то только для собственного удовольствия. Даже в самые тяжелые времена у короля был дом, который он мог считать своим собственным, слуги, советники, лошади для верховой езды, постель и чистая одежда. Кожаный камзол, который принес королю.

Ричард, провонял потом, а потрепанная шляпа, защищавшая голову от дождя, была засаленная и вся в пятнах. Король не знал, где ему удастся сегодня преклонить голову на ночь, сможет ли он поесть, и на какое-то время им овладело чувство беспомощности, к которому еще примешивалась физическая и душевная усталость.

Внезапно вдали раздался негромкий топот лошадей, скакавших по дороге, и король стряхнул с себя унылое оцепенение. Он снова поднялся на ноги и, осторожно дойдя до опушки леса, спрятался за кустом так, чтобы в просветы между ветками можно было следить за дорогой.

Стук копыт становился все громче. Через несколько мгновений мимо проскакал отряд всадников: они ехали спокойно, явно не подозревая, что в лесу может скрываться беглец. Король глядел на них, пока они не скрылись из виду, а затем вернулся обратно и попытался обдумать, что же делать дальше и как можно будет вернуться в Лондон.

Неожиданно он услышал шаги людей, пробиравшихся по лесу, и, подняв голову, увидел Ричарда Пендерела, возвращающегося в сопровождении еще двоих мужчин.

Заметив, что они смотрят на него с тревогой, король приветствовал их улыбкой и даже попытался пошутить:

– Ну, как поживают мои новые гвардейцы? Какие новости?

Хэмфри Пендерел одобрительно ухмыльнулся, но решил, что перед королем лучше упасть на колени.

– Да новости, можно сказать, хорошие, мой господин.

– Рад слышать. А ты мельник Хэмфри, да? Встань, приятель. Мои гвардейцы не преклоняют передо мной колени.

– Ничего хорошего в этих новостях нет, – перебил брата Ричард, бросив на него довольно суровый взгляд. – Не прошло и часу с тех пор, как вы ушли из Уайт-Ледис, а в деревню уже заявились солдаты, спрашивали, не видал ли вас кто. Потому-то мы и задержались.

– Ага, а я сказал «хорошие новости», потому как хорошо, что вы далеко оттуда ушли, ваша милость, – вставил Хэмфри.

В темных глазах короля вспыхнули искорки смеха.

– Сдается мне, что ты большой шутник, друг мой Хэмфри. А кто расспрашивал обо мне? Всадники? Должно быть, это их я видел совсем недавно: мимо этого места проехал отряд, он направлялся на север. Насколько я могу судить, это были ополченцы. Они показались мне непохожими на настоящих солдат.

– Да, вас искали всадники, – подтвердил Ричард. – Они спрашивали, не видел ли кто вашу честь, но ничего не добились. Мы сказали им…

– Кто «мы»? – перебил король.

Ричард ткнул пальцем в своих спутников:

– Да вот мы втроем там были, мой господин: Хэмфри, Фрэнсис и ваш покорный слуга. Мы сказали, что какой-то отряд ночью проходил, но были ли вы среди них, мы не ведаем.

Вид у Ричарда был при этом такой непроницаемый, что король не выдержал и расхохотался.

– Ну и что они тогда сделали, Дик?

– Уехали, – ответил Ричард. – Люди говорят, шотландцы вчера заночевали в Тонге, а затем двинулись на север. Мы с Фрэнсисом думаем, что мятежники будут искать вас среди них.

– Похоже на то, – согласился король.

Он поглядел на Иатса, который стоял чуть поодаль и с благоговением взирал на него.

– Это ты привел меня в Уайт-Ледис? – спросил король. – Благодарю тебя.

Иатс покраснел до ушей и беззвучно зашевелил губами.

– А что у тебя такое в руке? – поинтересовался король.

– Палка от метлы, ваше величество, – откликнулся Иатс, робко протягивая ее королю.

Король взял палку и, обнаружив, что она легче деревянного посоха, который дал ему Ричард, спросил, не согласится ли Иатс с ним поменяться.

Ричард тем временем потрогал пенек, на котором сидел король. Он оказался мокрым, и у Ричарда появился новый повод для беспокойства. Однако он ничего не сказал, а когда король спросил, что сталось с его друзьями и удалось ли лорду Уилмоту спастись, присел рядом с Карлом и ответил, что отряд «кавалеров» успел уехать вовремя, а о милорде Уилмоте должен позаботиться Джон Пендерел, который собирался отвести его к одному очень благонадежному человеку.

– Эх, – вздохнул Хэмфри, – но Джон с куда большим удовольствием заботился бы о вашем величестве. Этот благородный господин все время фыркает, как кастрированный кот. И потом он и шагу не желает сделать без лошадей и слуг. Корчит из себя какого-то черт-те что!

– Это потому, что он наел слишком толстый живот, – задумчиво предположил Йатс. – Такие люди не могут ходить пешком… во всяком случае, далеко… просто не могут – и все тут!

– Надеюсь, мне еще удастся увидеть милорда Уилмота, прежде чем меня повесят! – пробормотал король, мысленно одобряя замечания своих собеседников.

Они не поняли, что он шутит, и мрачно посмотрели на него, явно подыскивая нужные слова.

Наконец Йатс очень серьезно произнес:

– Сперва повесят нас троих. А, ну и Уильяма тоже, конечно!

Двое спутников Йатса поддакнули ему.

Король был тронут, но ответил нарочито весело:

– Друзья мои, виселица меня не страшит, а вот утонуть я боюсь… если дождь не прекратится.

Они оценили его юмор и расплылись в улыбке.

Затем Хэмфри ткнул локтем в бок Фрэнсиса, но тот пролепетал:

– Лучше пусть Ричард скажет…

– Да, пожалуй, – согласился Хэмфри и кивнул своему брату. – Ты умеешь говорить учтиво, как и полагается разговаривать с его величеством.

Ричард набрал в грудь воздуха и, не отрывая взгляда от короля, выпалил:

– Мы бы хотели, чтобы ваше величество согласились называться Уиллом Джонсом, и… вы уж на меня не серчайте, но и разговор ваш надобно подправить.

– Да я с радостью, ты только скажи как! – откликнулся король.

– Ну, вы говорите совсем не так, как говорят простые люди, – пояснил Ричард.

– Да, и походка у вас не такая, – добавил Хэмфри. – Любой догадается, что вы король, и ничего с этим не поделаешь. Мы с Фрэнсисом вас покараулим, а Ричард научит ваше величество говорить по-простому.

Через час Хэмфри возвратился – доложить, что все пока спокойно. И король попросил его посмотреть, каких успехов ему удалось добиться под руководством Ричарда. Однако стоило королю произнести несколько фраз на местном диалекте и сделать несколько шагов, как Хэмфри вздохнул, покачал головой и заявил, что лучше его величеству отправиться в путь ночью.

– Какая жалость! – воскликнул Карл, вновь опускаясь на пенек. – А я-то считал себя способным учеником.

– Все потому, что вы держитесь слишком легко и свободно, – попробовал объяснить Хэмфри. – Как будто вы король и вам ни до кого нет дела.

– Как будто я король! – повторил Карл и уткнулся лицом в ладони.

Они в ужасе воззрились на него.

Наконец Ричард отважился заговорить:

– Хэмфри не хотел обидеть вашу честь, он просто сболтнул лишнего.

– Ничего, я не обиделся, – ответил король с горестной усмешкой. – Оставьте меня пока что одного, мои дорогие друзья. Наверное, я слишком устал, и поэтому от вашего учения не будет проку.

Братья ушли, оставив короля на пеньке под деревьями, с которых падали капли дождя. Какое-то время Ричард не появлялся, а затем вернулся с одеялом, которым застелил пенек, объяснив королю, что принес это одеяло из дома Иатсов.

Король поблагодарил Ричарда и попросил немного побыть с ним, потому что у него есть к Ричарду несколько вопросов. Ричард присел рядом, заметив, что вообще-то дождь уже перестал, это только с деревьев капает.

– Я начинаю подозревать, что родился под несчастливой звездой, – горестно откликнулся король.

– Но для вас хорошо, мой господин, что в лесу сыро, – возразил Ричард. – Тем, кто вас ищет, не придет в голову заглянуть в лес.

– А меня уже ищут?

– Да, несколько человек в красных мундирах. Но им неведомо, что вы тут побывали. Они просто знают, что мы католики, что здесь живет мистер Гиффард и что шотландцы прошли неподалеку. Поэтому они подозревают, что вы затаились в наших краях.

– Надо отсюда уходить, – сказал король, обращаясь отчасти к самому себе.

Он видел, что Ричарду нечего ему предложить, но тот смиренно ждал, чего изволит король, и Карл принялся его расспрашивать о знатных людях, которые имели поместья вблизи от дороги, ведущей в Лондон.

Вскоре король убедился, что Ричард ничего не знает даже о джентри[2], живущих чуть в стороне от его родной деревни. Он не смог назвать ни одного джентльмена или йомена[3], который согласился бы приютить Карла в Стэффордшире, и Карл, который тоже совершенно не знал эти края, умолк и какое-то время сидел, нахмурившись. Он был хорошо знаком с западной частью страны, поскольку жил там какое-то время, когда ему пришлось командовать западной армией своего отца, но сколько ни напрягал память, ему не удавалось припомнить какого-нибудь верного дворянина, обитающего в здешних краях, по дороге в Лондон.

– А мистер Гиффард все еще в Уайт-Ледис? – отрывисто спросил король.

Ричард покачал головой. Король, несмотря на свой легкий нрав, на мгновение приуныл, глядя на флегматичного собеседника.

– Что же тогда, черт побери, мне делать? – воскликнул Карл, надув мясистые губы.

Ричард снова покачал головой, но лицо у него было при этом такое виноватое, что король, сменив гнев на милость, пробормотал:

– Я должен сам подумать.

Ричард, и без того молчаливый, ничего не ответил и молча сидел, жуя травинку.

Шум приближающихся шагов заставил Ричарда обернуться, в его глазах появилось настороженное выражение. Ричард предостерегающе положил королю руку на плечо, поднялся и пошел на разведку. Король уже готов был отойти подальше в лес, как вдруг Ричард остановил его:

– Все хорошо, ваша честь. Это моя сестра принесла вам поесть, а то у вас в желудке, наверное, пусто.

Слегка удивившись и испытывая глубокое недоверие к женщинам, которые, по мнению короля, не умели хранить тайны, он подождал появления миссис Йатс.

Когда же она наконец вышла на поляну, сказал:

– Доброе утро, добрая женщина. Способна ли ты не выдать «кавалера», который потерпел в войне поражение?

По тому, как глубоко присела в реверансе миссис Йатс, и по ее прерывающемуся от волнения голосу королю стало ясно, что она знает, кто он такой.

– Да, господин. Я скорее умру, чем предам вас, – искренне воскликнула она и протянула ему корзинку.

Король взял ее и, сняв тряпочку, которой была прикрыта сверху корзинка, увидел черный глиняный горшочек.

Он поднял глаза и произнес с улыбкой, от которой сердце миссис Йатс затрепыхалось, словно вспугнутая птица:

– Тут молоко и яблоки, да? О, я это обожаю.

– Нет, господин. Увы, здесь нет яблок. Это всего лишь смесь из масла, молока и яиц… совсем не то, к чему привыкла ваша изящная милость.

Король поставил корзинку на землю, взял горшочек и оловянную ложку и попробовал смесь.

– Очень вкусно, – сказал он миссис Йатс и съел почти все, только под конец, слегка заморив червячка, протянул горшок Ричарду и предложил доесть.

Дождь никак не утихал. Когда миссис Йатс ушла, король какое-то время сидел в одиночестве, но затем на поляну вернулся Ричард, а вскоре пришли и Хэмфри с Джорджем. Ричард спросил, не желает ли король закутаться в одеяло и немного вздремнуть, но, хотя руки и ноги Карла болели, а все тело странно набрякло, задремать он не мог. Стоило ему смежить ресницы, и перед глазами начинали мелькать тревожные картины: лица, сцены сражения… А в ушах звучал монотонный топот копыт.