Контракт на любовь Дедлайн

— Это что? — спрашиваю я, хотя понимаю.

— Это ваш гонорар, — говорит он. — Мне нужна успешная жена, а не кукла.

Та же фраза. Но сейчас она бьёт иначе.

— Вы… уже всё оформили? — я провожу пальцем по строчкам. Подписи собственника и его компании уже стоят. Моей — нет.

— Да, — отвечает он.

У меня в груди вспыхивает одновременно две эмоции: облегчение — потому что студия больше не висит камнем; и ярость — потому что опять без моего согласия.

— Вы понимаете, как это выглядит? — я поднимаю глаза. — Как покупка.

— Тогда не берите, — говорит он.

И вот это — впервые — звучит не как манипуляция. Он реально готов, чтобы я отказалась. Или он хорошо играет. Я держу договор. Бумага под пальцами будто живая. Я вспоминаю команду. Наши ночи. Дашины «мы вытянем». Наши счета. Я вспоминаю бабушку в палате — подкрашенные губы и её страх одиночества. Я вспоминаю фотографии у студии. И понимаю: я уже в этом. Я просто ещё не признала.

Я медленно достаю ручку, которую он положил рядом. Тяжёлая. Холодная.

— Я не подпишу, пока не внесу пункты, — говорю я.

— Вносите, — отвечает он.

Сцена вдруг становится почти абсурдной: я сижу в «Майбахе», как в маленьком переговорном, и пишу условия брака на коленях, будто это обычная сделка по дизайну. Только ставка — моя жизнь. Я вписываю: раздельные спальни. Запрет на контроль переписок. График публичных мероприятий — по согласованию. Право на работу. Публичное уважение. Быстрый выход при нарушении конфиденциальности. Фиксация: его анонимная оплата лечения — часть гонорара, без обязательств с моей стороны.

Рука чуть дрожит. Не от страха. От того, что я понимаю: я превращаюсь в человека, который может договариваться о своей свободе на бумаге.

— Всё? — спрашивает он, когда я останавливаюсь.

— Не всё, — отвечаю я. — Я хочу пункт о том, что вы не используете мою бабушку в ваших играх.

— Это уже вне контракта, — говорит он. — Но я согласен.

— Я хочу это на бумаге.

Он смотрит на меня. Секунда. Две. Потом берет ручку из моих пальцев — осторожно, не касаясь лишнего. И пишет сам. Быстро. Ровно.

— Удовлетворены? — спрашивает он.

— Почти, — отвечаю я.

Я читаю то, что он написал. Сухо. Юридически. Но есть смысл: «не вмешиваться», «не использовать», «не контактировать без согласия». И у меня внутри щёлкает что-то похожее на «ладно». Я закрываю глаза на миг. «Это сделка с дьяволом, но дьявол предлагает мне крылья», — вспыхивает мысль. Я ненавижу пафос. Но внутри именно так: мне предлагают свободу ценой зависимости. Парадокс. Я открываю глаза.

— Хорошо, — говорю я.

И подписываю. Размашисто. На коленях. Чернила ложатся на гербовую бумагу, как шрам. Подпись — это не романтика. Это факт. Внутри у меня одновременно страх и азарт. И странное облегчение — будто я наконец перестала делать вид, что могу всё одна. Артём забирает документ. Аккуратно. И возвращает его в синюю папку. Потом папка захлопывается. Глухой звук. Точка. Печать. Приговор и спасение в одном ударе.

Я вздрагиваю внутри. Но не снаружи.

— Поздравляю, — говорит он ровно. — Вы только что вступили в сделку, из которой нельзя выйти без последствий.

— Спасибо, — отвечаю я сухо. — Вы тоже.

Он смотрит на меня, и во взгляде появляется что-то, чему я не нахожу названия. Не нежность и не победа — скорее молчаливое понимание, что теперь всё изменилось. Машина продолжает ехать. Рокот двигателя глухой, успокаивающий, как белый шум. Я держу руки на коленях. Кольцо на большом пальце холодное. И вдруг понимаю: я перестала его крутить.

— Что дальше? — спрашиваю я.

— Дальше — протокол, — отвечает он. — Мы будем жить так, чтобы никто не сомневался.

— А если я усомнюсь? — вырывается у меня.

Он не отвечает сразу. Просто тянется и берет мою руку. Не нежно. Не ласково. Словно ставит подпись на моей коже. Его ладонь тёплая. Пальцы сильные. И от этого прикосновения по мне проходит ток — не сексуальный, а… осознание: теперь я реально связана. Я смотрю на наши руки. На то, как моя кожа выглядит на фоне его. И в голове вспыхивает вопрос, который я не собиралась задавать. Но он уже на языке. Он уже на границе, где я обычно молчу — и потом жалею.

Я поднимаю взгляд.

— А если я влюблюсь? — спрашиваю я с вызовом, чтобы не было видно страха.

Артём смотрит вперёд, не на меня. Для него это звучит почти как очередной пункт договора.

— Впишите это в раздел «Форс-мажор», — не глядя на меня, отвечает он.

Глава 6. Протокол подготовки

Артём

— Плечи расправьте, Виктория. И улыбка. Чуть теплее. Вы же… невеста.

Слово «невеста» произносится так, будто это должность. Я стою у входа в примерочную и слушаю, как чужая женщина учит мою будущую «картинку» правильной мимике. В ателье пахнет мелом и раскалённым утюгом — запах работы, а не праздника. И всё равно здесь пытаются сделать из человека открытку. Шелк шуршит. Тяжёлый, дорогой. И на этом шелке сейчас держится больше, чем прилично.

Виктория выходит из-за ширмы. Платье-футляр сидит… как надо по мнению стилиста. На практике — оно сидит как клетка. Колючий шелк по коже — я вижу это даже без слов: у неё на шее выступает тонкая полоска напряжения, словно ткань не просто касается, а требует. Она не жалуется. Не делает сцен. Просто крутит кольцо на большом пальце. Быстро. Почти незаметно. Я запоминаю.

— Мне тесно, — говорит она наконец, и голос ровный, но в нём слышно: «я сейчас сломаюсь или укушу».

Стилист улыбается так, как улыбаются людям, которых уже записали в категорию «надо воспитать».

— Тесно — это хорошо. Это дисциплина. Мужчины любят, когда женщина собрана. А у вас, Артём Сергеевич, репутация… — она многозначительно поднимает брови, — вам нужна жена, которая будет соответствовать.

«Соответствовать». Слово из тех, которые я ненавижу за то, что они всегда про чужую власть. Виктория снова крутит кольцо. И на секунду кусает губу — не кокетство. Сдерживает раздражение. Я не должен критиковать её фигуру. И я не собираюсь. Проблема не в ней. Проблема в том, что кто-то считает её фигурой.

— Снимите, — говорю я.

Стилист зависает.

— Простите?

— Платье, — уточняю я, не повышая голоса. — Снимите. Это недоразумение.

Виктория резко поднимает глаза. В них вспыхивает короткое: не благодарность — проверка. «Он сейчас на моей стороне или он просто играет?» Я выдерживаю взгляд.

— Но это же дом моды… Это идеальная посадка, — стилист пытается удержать позицию. — Виктория просто не привыкла к высоким стандартам.

Вот оно. Давление. Социальное, красиво упакованное. «Ты из другого мира, девочка, сейчас мы тебя отмоем и переоденем.» Виктория напрягается так, что у неё белеют пальцы на кольце.

— Я привыкла к стандартам, — говорит она. — Я не привыкла, что меня упаковывают.

Слова точные. И неприятные для тех, кто живёт упаковкой. Я делаю шаг вперёд. Не к ней — к стилисту. И слышу, как в ателье звенит тишина: портниха перестаёт щёлкать булавками, кто-то сзади замирает.

— Ваши стандарты не подходят, — говорю я. — Мне не нужна кукла.

Стилист пытается улыбнуться.

— Артём Сергеевич, я отвечаю за образ…

— Вы отвечаете за ткань и силуэт, — отрезаю я. — За образ отвечаю я.

Я не повышаю голос. Не надо. Здесь все знают, как звучит приказ, когда он произнесён тихо.

— Виктория, — я поворачиваюсь к ней. — Снимайте это. И выберите то, в чём вы можете дышать.

Она замирает на миг. Кольцо перестаёт вращаться. Потом она уходит за ширму. Шелк шуршит, как если бы кто-то сбрасывал с себя чужую кожу. Стилист делает вид, что не унижен. Но я вижу: у него дрогнул подбородок. Уязвимость — это когда тебя ставят на место без крика.

— У нас есть протоколы для публичных персон, — тихо говорит он, пытаясь вернуть контроль. — Вы не можете позволить ей… самовыражение.

Я смотрю на него и думаю: «Вы путаете протокол с рабством». Но вслух говорю другое.

— Я могу позволить ей быть собой, — произношу я. — Потому что на церемонии она должна выглядеть как женщина, которую я выбрал. Не как женщина, которую мне навязали.

Стилист молчит. Я разворачиваюсь и иду в зону ожидания, пока в примерочной шелестит ткань и шепчутся портнихи. Шаги тонут в ковре. В воздухе всё тот же запах: мел, горячий утюг, дорогая ткань. И иголки. Булавки в руках портнихи блестят как маленькие угрозы. Здесь всё про точность. Про миллиметры. Про то, как легко уколоть, если дернёшься. Виктория не дёргается. Она держится. Это неожиданно.

Зона ожидания устроена так, чтобы клиент расслабился. Зеркала по стенам. Кофе на низком столике. Мягкий свет. Слишком мягкий — будто тут всё время хотят убедить: «вам хорошо». Я вижу отражение себя в одном зеркале, потом в другом — и понимаю, что это тоже протокол. Контроль через отражения. Ты всегда видишь, как выглядишь. Я сажусь. Скрипов нет. Всё сделано так, чтобы звук не выдавал нервов.

В зеркале напротив я вижу движение за ширмой. Тени. Отрывистые силуэты. И снова — шелест тяжелого шелка, как дыхание. Слева от меня портниха что-то отмечает мелом на выкройке. Белые линии на тёмной ткани — как разметка на асфальте перед аварией. Красиво и тревожно. Я держу телефон на столе экраном вниз. Не потому что он мешает. Потому что он вибрирует слишком часто: СБ, юристы, пиарщики, охрана. Свадьба через неделю. В моём мире свадьба — это не церемония. Это проект.

Но проект почему-то пахнет женскими духами и меловой пылью. Я ловлю себя на этой мысли и отталкиваю её. «Не превращай в личное». Всё должно оставаться управляемым. Зеркало снова ловит отражение: Виктория выходит из примерочной уже в другом платье. Не футляр. Линия мягче, но не «милота». Строго. Уверенно. Она держит плечи так, как держат спину люди, которые привыкли отстаивать себя. И опять — кольцо на большом пальце.

Стилист, не сдаваясь, щебечет рядом:

— Вот. Вот это уже ближе. Видите, Виктория? Вы — идеальная женщина для такого мужчины. Вы должны выглядеть так, будто вы влюблены.

Фраза звучит наигранно. Пластмассово. Но она падает точно в цель: Виктория мгновенно начинает крутить кольцо быстрее. И… улыбается. Чуть-чуть. Правильно. Вежливо. Ложь. Не потому что она не может улыбаться. Потому что эта улыбка — не её. Это маска, которую натянули. Я смотрю на неё через зеркало и вдруг понимаю: она не сыграет «влюблённость» так, как хотят эти люди. Не из принципа. Из честности. Она будет играть роль по-своему — экономно, точно, без лишней мимики. И этим сорвёт всем их красивые сценарии.

Сначала это раздражает. Потом — становится ценным. Потому что фальшь считывается быстрее, чем правда. Я перевожу взгляд на её шею. Тонкую линию, как у статуи. Не «соблазнительную». Настоящую. Там сейчас видна жилка — она бьётся быстрее, чем должна. Она держится. Внутри — давление, снаружи — спокойствие. Я знаю этот навык. Он спасает. И я знаю цену. Она приходит ночью, когда всё стихает и остаётся только твой собственный пульс.

Виктория делает шаг к большому зеркалу. Смотрит на себя. Не любуется. Оценивает. Как дизайнер оценивает объект: пропорции, посадка, свет.

— Нормально, — говорит она сухо.

Стилист пытается улыбнуться ещё шире:

— Нормально? Это роскошно. Это «она его спасла». Это — история любви!

Я поднимаюсь. Медленно.

— Хватит, — говорю я.

Стилист оборачивается, ловит мой голос.

— Артём Сергеевич, мы должны продать публике…

— Мы ничего не продаём, — отрезаю я. — Мы показываем факт.

Виктория на мгновение замирает. Кольцо перестаёт вращаться.

— Факт? — повторяет стилист, будто это ругательство.

— Факт, — подтверждаю я. — Она рядом со мной. Всё. Не нужно вам выдумывать «любовь», чтобы это работало.

Стилист открывает рот, чтобы возразить, но я не даю.

— Вы мешаете, — говорю я. — У вас хороший вкус. Но вы не чувствуете её.

Стилист бледнеет. И делает шаг назад. Вежливость у него остаётся. Власть — исчезает. Виктория смотрит на меня через зеркало. Долго. Тихо. Я не улыбаюсь. Не нужно. Мне важно другое: чтобы она поняла — я не позволю превращать её в товар. Не из альтруизма. Из стратегии. Товар ломается. Партнёр — работает.

— Идите, — говорю стилисту. — Мы закончим без вас.

Секунда.

— Но…

— Идите, — повторяю я.

Он уходит. Быстро. Уязвлённо. Почти бесшумно. В воздухе остаётся тишина. И запах колючего шелка — он будто всё ещё висит в комнате, хотя платье уже другое. Виктория выдыхает. Впервые заметно. Как будто до этого держала воздух в лёгких, чтобы не дать себе слабину.

— Спасибо, — говорит она.

Слово простое. Не кокетство. Не пафос. И от этого оно звучит тяжелее.

— Не за что, — отвечаю я.

И добавляю, потому что это важно зафиксировать:

— Я не покупаю людей, Виктория. Мне нужна женщина, которая умеет выбирать.

Она слегка прищуривается.

— И вы мне позволяете выбирать?

— Я вам не «позволяю», — говорю я. — Я рассчитываю на это.

Она едва заметно кивает. Кольцо снова делает один оборот — но уже медленнее. Словно она успокаивается. Это маленькое наблюдение неожиданно цепляет. Слишком человеческое. Слишком точное. Я ловлю себя на мысли: «я запоминаю её нервные жесты». Зачем? Для контроля? Да. Для безопасности? Возможно. Для… чего-то ещё? Нет. Не туда. Я возвращаю внимание к задаче.

— Давайте выбирать ткани, — говорю я.

Стол с образцами тканей выглядит как палитра: десятки оттенков белого, молочного, серого, шампанского. Пальцы портнихи перебирают их, как клавиши. Шёлк шуршит, атлас холодно поблёскивает. Из подсобки тянет горячим утюгом — здесь уже гладят чью-то будущую жизнь. Виктория подходит к столу первой. Не спрашивает. Не ждёт приглашения. Берёт кусок атласа, проводит по нему подушечками пальцев. Атлас холодный, как вода в бассейне ранним утром. Она не вздрагивает. Её лицо спокойное.

— Этот, — говорит она. — Он держит форму. И свет на нём не будет кричать.

Портниха кивает, явно уважая тон: профессиональный.

— А этот? — я беру другой образец. Теплее на ощупь, мягче. Слишком мягкий.

Виктория смотрит на него и качает головой.

— Он покажет каждую складку, — говорит она. — На фото это будет выглядеть как неряшливость.

Я киваю. Не потому что согласен по умолчанию. Потому что она права. Она двигает ткани, как шахматные фигуры: вот это — в свет, это — под вспышки, это — под зал. Я наблюдаю. И понимаю: ей не нужно «соответствовать». Ей нужно, чтобы работало. Это редкость. Портниха приносит ещё рулон. Шелк тяжелее, плотнее, с едва заметной текстурой.

— Попробуйте, — предлагает она, протягивая край.

Виктория берёт. Атлас касается её кожи у запястья, и я вижу, как у неё слегка поднимаются волоски от холода. Она не комментирует. Просто оценивает. Мне приходит странное ощущение: если бы ей дали свободу, она могла бы сделать из этой подготовки не унижение, а проект. И тогда она не будет «женой миллиардера». Она будет собой — рядом со мной. И это, как ни парадоксально, даст нам лучшую легенду.

Потому что легенда, построенная на правде, прочнее.

— Вы хорошо чувствуете пропорции, — говорю я, не думая.

Слова выходят сами. Не флирт — просто честная оценка её работы. Виктория поднимает взгляд. На секунду в глазах мелькает удивление — не ожидала. Потом она прячет его.

— Это моя работа, — отвечает она.

— Я знаю, — говорю я. — И это ценнее, чем «идеальная улыбка» для камеры.

Она чуть-чуть улыбается. Уже по-настоящему. Без кольца. Без маски. Я отмечаю и это. Портниха наклоняется к Виктории, прикладывает ткань к плечу, фиксирует булавкой. Булавка блестит опасно. Виктория не дёргается. Только смотрит на меня, будто спрашивает: «Ну? Вы теперь тоже будете говорить, как мне правильно?»

— Оставим ваш вариант, Виктория, — говорю я. — У вас безупречное чувство пропорций.

Портниха кивает. В её лице появляется уважение. Стилист бы назвал это «победой женщины». Я называю это «правильным решением». Виктория опускает взгляд на ткань. Проводит пальцем по холодному атласу. И снова — кольцо. Один оборот. Медленный. Почти нежный.

— Вы ведь понимаете, что это всё не про платье? — вдруг спрашивает она тихо.

Я смотрю на неё.

— Понимаю, — отвечаю я.

«Это про то, кто кого сломает». Про то, кто уступит. Про то, кто начнет играть не по правилам. Про то, кто впервые почувствует, что контроль — не спасает. Я этого не говорю.

— Тогда зачем вы защищали меня от стилиста? — она поднимает голову. — Это же проще — заставить меня надеть то, что «как надо».

Вопрос прямой. Опасный. Потому что в нём есть ожидание человеческого ответа. Я выбираю честность в той дозе, в которой она мне безопасна.

— Потому что на церемонии вы должны выглядеть как женщина, которую я выбрал, а не которую купил. Разница — в деталях.

Через два часа мы уже в переговорной юридического блока. Здесь нет зеркал и шелка — только серый стол, вода в стеклянных бутылках и два одинаковых экземпляра договора. Юристы перенесли в чистовик всё, что Виктория дописала от руки в машине: отдельные спальни, её работа, запрет на контроль переписки, согласование публичных выходов, право расторгнуть соглашение при нарушении конфиденциальности. Даже пункт о Нине Петровне стоит там сухой юридической строкой.

— Это тот же договор? — спрашивает Виктория, пролистывая страницы.

— Тот же, — отвечает юрист. — Мы только привели ваши правки к форме, которую можно исполнять. Рукописный экземпляр останется приложением.

Она кивает, но не берёт ручку. На стене над экраном горит маленький красный индикатор. Ассистент замечает её взгляд.

— Аудиопротокол включён. Стандарт для сделок этого уровня. Запись хранится во внутреннем архиве с ограниченным доступом. Можем отключить, если стороны возражают.

Виктория смотрит на меня. Я мог бы отключить. Наверное, должен был. Но после недели, в которой каждый вокруг меня пытался оставить себе запасной выход, запись кажется ещё одной гарантией: никто потом не перепишет сказанное.

— Оставьте, — говорю я. — У нас не должно быть двух версий договорённостей.

— Согласна, — отвечает Виктория после короткой паузы.

Юрист начинает читать ключевые пункты вслух. Формулировки звучат мёртво: срок, конфиденциальность, компенсация, порядок расторжения. Но рядом со мной сидит живой человек, который на каждом втором абзаце задаёт вопрос и ни разу не извиняется за это. На пункте о публичном поведении она поднимает ладонь.

— Что значит «демонстрация устойчивых супружеских отношений»?

Юрист переводит взгляд на меня. Правильно. Эту мину заложил я.

— Значит, мы не опровергаем брак собственным поведением, — отвечаю я. — Появляемся вместе там, где это необходимо. Не устраиваем публичных скандалов. Не даём прессе повода считать сделку фикцией.

— А изображать влюблённых обязаны?

Вопрос звучит почти лениво, но кольцо на её большом пальце уже делает оборот.

— Нет.

— Точно?

Я смотрю на неё и выбираю самый безопасный ответ. Самый холодный.

— Мне нужна жена для тендера, Соколова, а не любовь.

В комнате становится тихо. Красный индикатор продолжает гореть. Виктория перестаёт крутить кольцо.

— Прекрасно, — говорит она. — Тогда так и запишем: никаких требований изображать чувства вне согласованных публичных ситуаций.

Юрист печатает поправку. Я добавляю, уже ей, а не ему:

— Это просто бизнес.

Она смотрит прямо. В её лице ничего не меняется, и только пальцы ложатся на край бумаги чуть жёстче.

— Тогда не путайте бизнес с правом распоряжаться мной.

— Не буду.

— На словах вы сегодня щедрый.

Я почти улыбаюсь.

— Поэтому у нас и есть бумага.

Она читает последнюю страницу ещё раз. Медленно. Не из недоверия к буквам — ко мне. Потом берёт ручку. Мы подписываем оба экземпляра. На этот раз не на коленях в машине, а под глазами юристов, с датой, приложениями и её собственными условиями в тексте. Когда моя подпись ложится рядом с её, я вдруг замечаю, насколько близко стоят фамилии. Воронов. Соколова.

Пока только на бумаге. Юрист собирает экземпляры, ассистент нажимает кнопку на панели. Красная точка гаснет.

— Копии уйдут вам обоим сегодня, — говорит он.

Виктория встаёт первой.

— Значит, через неделю играем счастливых молодожёнов?

— Играем убедительно, — отвечаю я.

Она поправляет ремень сумки.

— Не перепутайте убедительность с правдой, Артём Сергеевич.

Дверь за ней закрывается. Я остаюсь на несколько секунд один и смотрю на погасший индикатор записи. Потом возвращаюсь к телефону, тендеру, безопасности — ко всему, что умею контролировать. К красной точке я больше не возвращаюсь.

Глава 7. Белое на белом

Виктория

Неделя между примеркой и церемонией исчезла в звонках, подписях и репетициях чужой семейной легенды. И вот теперь отступать уже некуда.

— Дыши. Просто дыши, — Даша шлёпает меня по запястью ладонью, как будто я не в платье, а в бронежилете. — Подними подбородок. Ещё. Вот так.

Фата щекочет затылок, невесомая и предательски липкая там, где лак держит прядь. От неё пахнет чем-то нейтральным — тканью, новым магазином, чужой жизнью. Платье тяжёлое. Белое на белом. Я смотрю на себя в зеркало и не узнаю человека, который собирается выйти в зал. Вроде всё знакомо — мои глаза, моя линия губ, моя привычка держаться, — но в этом белом я словно светлее, чем имею право.

— Я не дышу, я считаю секунды, — отвечаю я.

Даша криво улыбается, подтягивает фату, закрепляет невидимую шпильку — её пальцы быстрые, точные, как у хирурга. Я чувствую укол — не булавкой, а мыслью: сейчас будет больно.

— Ты в беде, Вик, — говорит Даша и смотрит на меня так, будто хочет спрятать. — Он на тебя ТАК смотрит.

Я моргаю. Раз. Два.

— Не надо.

— Надо, — отрезает она. — Я знаю, как такие мужчины смотрят на тех, кого увольняют, и на тех, кого пытаются купить. А на тебя он смотрит иначе. И это хуже, потому что тебя он… выбирает. Понимаешь?

«Выбирает». Слово, которое в моём мире должно быть красивым, а звучит как приговор. Я слышу за дверью приглушённый шум — голоса, шаги, кто-то смеётся. У галереи своя акустика: звук гасится стенами и картинами, будто искусство имеет право на тишину, а люди — нет.

— Я не влюбляюсь в людей от взгляда, — говорю я.

Даша подаётся ближе и, не глядя на фату, поправляет мне прядь у виска.

— Ты не влюбляешься. Ты сопротивляешься. А у тебя это всегда заканчивается тем, что ты берёшь ответственность за того, кто тебя пугает.

Я хочу огрызнуться. Я хочу сказать: «не лезь». Но у меня во рту сухо. Не от страха — от той пустоты, которая появляется перед прыжком.

— Я беру ответственность за бабушку, — тихо говорю я.

— И вот поэтому ты здесь, — Даша смотрит на меня почти нежно. — Ради неё, да. Но, Вик… не дай им сделать из тебя открытку.

Я сглатываю. В горле будто стоит плотный ком. Я не плачу. Я вообще редко плачу. Но сейчас слёзы где-то рядом — не на глазах, а в груди, где всё стягивает. Пальцы сами тянутся к кольцу на большом пальце. Мой якорь. Мой маркер. Я делаю один оборот — и тут же отдёргиваю руку, как будто обожглась. Не сейчас. Сегодня мне нельзя выдавать, что я вру.

Я слышу, как открывается дверь. Даша вздрагивает первой. Потом выпрямляется, становится деловой.

— Они готовы, — говорит кто-то снаружи. Голос чужой, нейтральный.

Я смотрю на Дашу. Она резко сжимает мне ладонь.

— Помни: ты не товар, — шепчет она. — Если что — смотри на меня.

— Ты будешь рядом?

— На расстоянии вспышки, — усмехается Даша и отпускает. — И на расстоянии твоего терпения.

Я делаю шаг к двери. Платье шуршит. Белое о белое. И я понимаю: всё. Назад — нет. Частная галерея встречает меня запахом гортензий — тяжёлым, слишком сладким, будто помещение залили сахарным сиропом, чтобы никто не чувствовал паники. Цветы стоят в высоких вазах вдоль прохода, белые шапки сливаются с белыми стенами. От этой стерильности всё внутри напрягается. Слишком много белого; реальность теряет контуры.

Свет в зале мягкий, но от камер он превращается в нож. Вспышки слепят. Вспышки режут. Я делаю шаг — и на миг ослепляю себя, словно кто-то выстрелил в глаза. Щёлк. Щёлк. Щёлк. Я держу спину. Плечи. Подбородок. Я знаю, как стоять, когда тебя рассматривают. Я умею. Я же всю жизнь стою так: «со мной всё нормально». И только кольцо на большом пальце иногда выдаёт, что внутри — не нормально.

Артём ждёт у входа в зал регистрации. В чёрном, конечно. В его мире всегда чёрное и сталь. Он выглядит так, будто пришёл подписывать сделку с государством, а не… это. Он поворачивает голову, когда я приближаюсь. И я ловлю его взгляд. Даша была права. Он смотрит так, будто я — не случайность. Не функция. Не «подходящий вариант». Будто я — решение, которое он принял и теперь защищает. От кого?

От меня самой. Меня пробивает дрожью. Тонкой, невидимой. Я стискиваю пальцы, чтобы не выдать. Он делает шаг навстречу. Мало. Но этого хватает, чтобы запах его парфюма накрыл меня — сандал и металл, знакомая смесь. Мне хочется вдохнуть глубже, потому что это… стабилизирует. И тут же хочется оттолкнуть, потому что это слишком быстро становится привычкой.