Контракт на любовь Дедлайн

Не потому что мне нужны «чувства». А потому что мне нужна партнёрская сделка. Там, где другая сторона принимает условия осознанно, шанс утечки меньше. Шанс истерики меньше. Шанс предательства — меньше. Хотя предательство не исчезает. Оно просто ждёт момент. Я убираю планшет под мышку и разворачиваюсь к стеклянной двери. Камень под подошвами мокрый, скользкий. Я иду ровно. Без спешки. С этого вечера я больше не наблюдатель.

С этого вечера она — актив. И зона ответственности. Внутри дома тепло сухое, правильное. Пентхаус не пахнет людьми. Он пахнет чистыми поверхностями и свежим воздухом из системы вентиляции. Никакой кухни, никаких случайных запахов. Никакой жизни, которая могла бы оставить след. Я прохожу в кабинет. Закрываю дверь. Здесь тише. Здесь можно разложить решение по пунктам, как договор. На столе — папка с заметками по «семейному статусу». Совет директоров любит красиво упакованные ультиматумы. Я открываю её, пролистываю. Внутри — формулировки, сценарии, «медиаплан» и предложения от пиарщиков, словно речь о запуске продукта, а не о человеческой жизни.

Они и правда думают, что это продукт. Я нажимаю кнопку на телефоне. Один номер в избранном. Юрист отвечает быстро — он тоже живёт в дедлайнах.

— Слушаю.

— Мне нужен типовой контракт, — говорю я.

— Брачный? — пауза. Он не удивляется. Просто уточняет.

— Да. Но с моими условиями.

— Срок?

— Год, — произношу я автоматически и ловлю себя на этом слове, как на чужом.

Год — это срок, который ставят на проекты. На аренду. На испытательный период. На человека — тоже, если считать его функцией.

— Понял. Условия? — голос юриста деловой, сухой.

Я откидываюсь на спинку кресла. Внутри меня нет сомнений. Есть только список того, что нельзя допустить.

— Раздельное имущество, — говорю я. — Фиксация публичных обязательств. Пункты о конфиденциальности. Штрафы за утечку.

— Детально пропишем. Развод?

Вот слово, которое делает любую фикцию реальнее. Развод — это всегда признание, что ты допускаешь конец. Я не допускаю. Я планирую.

— Да. Пункты о разводе — жёстко, — говорю я. — Быстрый выход. Без раздела. Без шантажа. Без возможности блокировать мои активы.

— Угу. Опека? Дети? — спрашивает юрист автоматически.

— Нет, — отрезаю я. — Не в этот раз.

Тишина на линии на секунду плотная. Юрист понимает: «не в этот раз» звучит как будто раньше было «в тот раз». Но он слишком профессионален, чтобы задавать личные вопросы.

— Хорошо. Встречные условия для неё? — уточняет он.

Вот тут важнее всего. Если я сделаю контракт односторонним, она почувствует. И уйдёт. Или согласится из слабости, а потом взорвётся. Мне не нужен взрыв. Мне нужна система, которая держит обоих.

— Гонорар, — говорю я. — За публичную роль. За риски. Плюс безопасность. Плюс гарантии по её работе.

— Конкретика?

Я смотрю на открытую папку, на листы с печатями. Пальцы сами начинают перелистывать. Бумага шуршит сухо. Неприятно. Слишком похоже на суд. Я ненавижу суды. Там люди превращают жизнь в документы.

— Мы сделаем так, чтобы она не чувствовала себя купленной, — говорю я. И это звучит странно даже мне самому: как будто я вообще думаю о её ощущениях.

На самом деле я думаю о рисках. О реакции. О поведении. Но формулировка цепляет. Я раздражаюсь.

— Внесите пункт: никакой критики её работы публично, — добавляю я. — Я не собираюсь ломать её имидж. Мне нужна успешная женщина рядом. Не жертва.

— Записал.

Я перевожу взгляд на монитор ноутбука. Там — таблица по тендеру. Три недели. Совет хочет картинку — значит, картинка должна появиться быстро.

— Подготовьте черновик к утру, — говорю я. — И отдельный документ: сценарии развода. Стратегии. Как это выглядит для прессы. Я хочу видеть варианты.

— Сделаем.

Я сбрасываю звонок и остаюсь в тишине. В кабинете слышно только то, чего не слышишь в офисе: как система вентиляции перекачивает воздух, как где-то за стеклом шуршит дождь, как собственное сердце бьётся ровно. Я смотрю на свои руки. Они спокойны. А внутри — тонкая вибрация, как от лифта, который идёт вниз. Это не страх. Это азарт. Мне нравится играть, когда правила ясны.

Проблема в том, что Виктория — не правило. Она — переменная. Я открываю ноутбук. Снова поднимаю её досье. Пролистываю на раздел с социальными проектами. Хоспис. Письмо благодарности. Сухая подпись. Почему человек делает такое бесплатно? Не ради лайков. Не ради прессы. Ради чего-то, что у меня давно не является аргументом. Ради смысла. Я закрываю вкладку. Не потому что неинтересно. Потому что опасно.

Смысл — это то, чем потом тебя шантажируют изнутри. Я встаю. Иду к бару. Беру бутылку, наливаю чуть-чуть. Виски на дне стакана выглядит как тёмная лужа. Я не пью сразу. Мне нужно не забыться. Мне нужно решить. Ланской рядом с её студией — это сигнал. Он уже перестал играть со мной напрямую. Он пошёл в обход. Через людей. Через женщину, которую я ещё даже не подписал.

Я поднимаю стакан. Делаю маленький глоток. Торф остаётся на языке, как пепел.

— Она не знает, во что вляпалась, — говорю я в пустой комнате.

И в этот момент понимаю: это не «она». Это «мы». Потому что если Ланской доберётся до неё, он доберётся до меня. Смешно. Нет. Предсказуемо. Я ставлю стакан. Беру телефон. Экран гаснет и тут же снова загорается — сообщение от СБ: «Оплата запущена. Будет закрыто в течение часа. Следов на вас не оставим.» Я смотрю на строку. Чувствую, как внутри становится спокойнее. На один уровень. Контроль возвращается.

Но вместе с ним приходит другое: неприятное понимание, что я только что сделал шаг в сторону, где отступать уже будет сложно. Анонимная оплата — это не только помощь. Это фиксация. Это нитка. Нитки держат, пока их не режут. Вопрос: кто первым возьмёт ножницы? Ночь приходит незаметно. В пентхаусе темнота мягкая, но не уютная. Скорее — экономная. Лампы дают узкий свет, как будто даже свету здесь не разрешают быть лишним.

Я лежу не в постели — на диване в кабинете. Это привычка, не проблема. Когда голова работает, тело не имеет права на комфорт. Телефон лежит рядом. Экран тёмный. В комнате слышно, как дождь наконец стихает. Ветер всё ещё есть, но он уже не бьёт, а гладит стекло. Я закрываю глаза. На секунду. И тут же открываю. Сон — это уязвимость. А у меня сейчас слишком много открытых линий.

Я беру телефон. Экран вспыхивает в темноте, режет глаза белым прямоугольником. На мгновение кажется, что в комнате появился второй свет — холодный, безжалостный. Я открываю диалог. Новый. Номер, который дала ассистентка. Или тот, что оставила Соколова в анкете. Всё равно. Пальцы зависают над клавиатурой. Что я могу ей написать? «Я оплатил вашу бабушку» — нельзя. Это вызовет вопросы. Это вызовет ярость. Она не из тех, кто благодарит за повод чувствовать себя должной.

«Завтра приедет машина» — слишком рано. Она ещё не сказала «да». Она только стояла напротив меня и слушала слово «контракт» так, будто я предложил ей клетку. Я печатаю. «Виктория. Завтра в 10:00 встреча. Машина заедет. Дресс-код — деловой. Документы у меня.» Стираю. Слишком приказ. Печатаю заново. «Виктория, добрый вечер. Нужно обсудить условия сотрудничества. Если вы согласны, завтра в 10:00. Адрес знаете.» Стираю.

Слишком мягко. Слишком «как все». Меня раздражает, что я вообще редактирую сообщение. Обычно я пишу один раз. Коротко. И это работает. С ней — не работает. Потому что она не подчиняется тону. Она подчиняется смыслу. Я смотрю на экран. Тёмная комната вокруг словно сжимается. Телефон светит в ладонь, высвечивает линии кожи. Чужая физика: я взрослый мужчина, который строит города, а сейчас завис на одной фразе. Это смешно.

Я печатаю третью версию. «Виктория. Нам нужен разговор. Завтра. Я пришлю машину. Артём.» И ставлю точку. Точка — это граница. Я нажимаю «отправить». Сообщение уходит. Экран на миг показывает статус — доставлено. И мне становится легче. Не потому что я хочу её ответа как человек. Потому что линия коммуникации открыта. А значит, процесс запущен. Я кладу телефон рядом. Экран гаснет, и темнота возвращается. Не мягкая. Рабочая.

Я закрываю глаза и позволяю себе одну мысль, ровно одну — не про любовь, не про чувство, не про нежность. Про игру. Ланской сделал ход, подсветив её. Я сделал ход, закрыв её базовый риск — бабушку. Дальше — условия. И реакция. Потому что самый опасный момент — не когда ты давишь. Самый опасный — когда человек соглашается. И начинает выбирать, где нарушить. Я смотрю в потолок. Слушаю, как где-то внизу живёт город. И понимаю: теперь всё будет быстрее. Грязнее. Ярче.

Игра началась, Виктория. Посмотрим, кто первым нарушит условия.

Глава 5. Условия капитуляции

Виктория

— Вы серьёзно думаете, что я сяду к вам в машину — и скажу «да»?

Слова вылетают жёстко, слишком громко для салона, который глушит всё: улицу, снег, сирены, мою собственную осторожность. Заднее сиденье бронированного «Майбаха» пахнет дорогой кожей и его парфюмом — сандал и металл, как будто кто-то смешал дерево с лезвием. Запах цепляется за горло, и я чувствую его даже на языке. Рокот двигателя глухой. Он отрезает город от нас, словно мы уже не люди, а капсула с двумя живыми проблемами внутри.

Артём сидит напротив, чуть наискось, чтобы видеть меня, не разворачивая корпус. Это не расслабленная поза. Это позиция. Он как будто всегда готов либо выйти, либо ударить словом. На коленях у него — синяя папка. Толстая. Гербовая бумага внутри шуршит, когда он двигает её пальцами. Шорох неприятный — как шелест денег, которые не твои.

— Я думаю, вы сядете, — отвечает он спокойно. — И вы уже сели.

— Это пока не «да».

— И я пока не просил.

У меня дергается уголок рта. Это могло бы быть смешно, если бы не было так… точно. Я держу спину прямо. Руки на коленях. Пальцы сами ищут кольцо на большом пальце, но я ловлю себя и прижимаю ладонь к ткани брюк. Не крутить. Не выдавать.

— Тогда зачем я здесь? — спрашиваю я.

Он слегка наклоняет голову, будто слушает не меня, а тон. Проверяет, где я сломаюсь: на злости или на страхе.

— Потому что вам нужен выход, — говорит он. — И потому что мне нужна жена.

Я делаю вдох. Воздух здесь тоже дорогой — отфильтрованный, сухой. Он не пахнет жизнью. Он пахнет системой.

— Я дизайнер, — говорю я. — Не актриса.

— Это одно и то же, — отвечает он. — Когда вокруг камеры.

Я сжимаю челюсть. Кости лица будто становятся твёрже.

— Я не собираюсь продаваться.

— Я и не предлагаю вам продажу.

— Тогда как вы это называете? — я киваю на синюю папку, и бумага в ответ снова шуршит. — Контракт?

— Контракт.

Слово падает между нами, как металлический шар. Тяжёлый. Окончательный. Я смотрю в окно. Там — размытый город, мокрый, серый, пятничный. Люди спешат, машины ползут. Мир живёт, словно у него нет права на остановку. У меня тоже нет. Бабушка ждёт новостей. Даша ждёт, что я не облажаюсь. Студия ждёт оплаты аренды. А я сижу в машине у человека, которому «нужна жена».

— Почему я? — спрашиваю я.

Вот главный вопрос. Не «что вы хотите». А «почему именно я». Он смотрит прямо. Стальные глаза. Ни улыбки. Ни мягкости. Только расчёт, который не стесняется своего имени.

— Потому что вы не влюбитесь в меня через неделю, — отвечает он.

Я на секунду зависаю. В голове — пустота, как после громкого хлопка.

— Простите? — я не могу не переспросить. Это звучит как провокация.

— Вы не из тех, кто путает власть с привлекательностью, — говорит он. — Вы спорили со мной в моём кабинете. Вы не искали одобрения. Вы не пытались понравиться. Это редкость.

— Это критерий для брака? — я фыркаю, и в этом больше нервов, чем сарказма.

— Это критерий для выживания, — отвечает он. — Мне не нужна женщина, которая завтра начнёт требовать эмоций и будет рыдать в прессе.

Я вспоминаю больницу. Писк монитора. Мятные стены. Слова бабушки про смерть. И своё «я не плачу». Я вообще не плачу на публику. Я плачу внутри. И потом иду работать.

— А мне не нужен мужчина, который считает, что я — пункт в списке, — говорю я.

— Тогда не будьте пунктом. Будьте партнёром, — произносит он так, будто это простое решение. Как поменять плитку на фасаде.

Партнёр. Слово опасное. Оно даёт иллюзию равенства. А иллюзии — это то, на чём я обычно спотыкаюсь, потому что хочу верить.

— Какие у вас проблемы с имиджем? — спрашиваю я прямо. — Давайте без красивых слов.

Он чуть прищуривается. Не от раздражения. От интереса. Ему нравится прямота, потому что она упрощает контроль.

— Совет директоров. Инвесторы. Конкуренты. Им нужен «семейный человек», — говорит он. — Иначе они заблокируют проект.

— И вы решили, что я должна спасать ваши миллиарды?

— Я решил, что вы можете заработать на моих миллиардах, — отвечает он.

Я ощущаю, как в груди поднимается горячее. Не жадность. Возмущение.

— Я не…

— Подождите, — перебивает он спокойно. — Вы не слышали вторую часть.

Я молчу. И это не уступка. Это пауза. Я учусь паузам у бабушки — и ненавижу, что учусь у неё. Артём открывает синюю папку. Гербовая бумага шуршит громче, как будто сама напоминает: «Это серьёзно». Он достаёт планшет. Экран светится холодно.

— Сначала — почему вам это выгодно, — говорит он. — Потом — почему это нужно вам.

— Вы уверены, что знаете, что мне нужно? — я не удерживаюсь.

— Я знаю, что вас трогают, — отвечает он.

Я замираю. Трогают. Не «давят». Не «просят». А именно трогают, как трогают стекло пальцем — оставляя отпечаток.

— О чём вы? — голос у меня становится ниже.

Он не отвечает словами. Он просто поворачивает планшет ко мне. Фотографии. Моя студия. Моя дверь. Моя вывеска. Мой подъезд. И машина, которую я не замечала — серый кузов, неприметный. На одном снимке — мужчина в пальто, лицо смазано, но поза узнаваемая: уверенная, как у тех, кто думает, что мир — их коридор. У меня холодеют пальцы. Сразу. Как будто кондиционер ударил по костям.

— Кто это? — спрашиваю я, не отрывая взгляда от снимка.

Артём смотрит на экран, а не на меня.

— Игорь Ланской, — произносит он.

Слово «Ланской» режет, как металлический вкус. Я сглатываю.

— Зачем ему я? — я слышу собственную растерянность и злюсь на неё.

— Потому что вы — мой выбор, — говорит Артём. — Он будет искать подходы. Через вас. Через вашу бабушку. Через вашу студию.

Бабушка. Слово ударяет по ребрам. Я вспоминаю её руку, сухую, цепкую. Её «я умру». Её больницу. Её страх. И своё чувство вины, которое никогда не заканчивается. Я сжимаю ладонь в кулак так, что ногти впиваются в кожу. Больно. Хорошо. Боль возвращает в момент.

— Это шантаж? — спрашиваю я.

— Это предупреждение, — отвечает он. — И предложение защиты.

— За цену.

— За цену, — спокойно соглашается он.

Я смотрю на снимки ещё раз. Слишком долго. Слишком внимательно. Мой мозг уже рисует сценарии: «он подойдёт ко мне у входа», «он появится в кофейне», «он найдёт бабушку». Мне хочется выругаться. Мне хочется закрыть планшет и сделать вид, что этого нет. Но «нет» не работает в реальности. «Нет» работает только в сказках.

— Откуда у вас это? — спрашиваю я.

— У меня есть служба безопасности, — отвечает он. — У Ланского тоже. Разница в том, что мои работают на защиту.

— А ваши работают на контроль, — говорю я.

Он смотрит на меня. Впервые за разговор — прямо и с чем-то похожим на признание.

— Контроль — это форма защиты, — говорит он.

Мне хочется сказать: «для вас». Но я не говорю. Я понимаю: спорить о словах бессмысленно. Нужно спорить о пунктах. Я выпрямляюсь.

— Хорошо, — говорю я. — Я вижу риск. Но вы не получите моё «да» только потому, что мне страшно.

Его взгляд не меняется. Он как будто это ожидал.

— И правильно, — отвечает он. — Я не беру людей, которые соглашаются из паники.

— Тогда вы зачем показали это? — я киваю на планшет.

— Чтобы вы приняли решение, понимая ставку, — говорит он. — И чтобы вы не думали, что я просто «богатый мужчина, которому скучно».

Мне хочется рассмеяться. Потому что да, я думала именно так — где-то в глубине, где живёт цинизм. Я делаю вдох. Двигатель гудит. Машина едет ровно, словно нас уже везут по заранее проложенному маршруту. Как жизнь.

— Окей, — говорю я. — Допустим, я рассматриваю это как деловую сделку. Что вы хотите от меня конкретно?

Он кладёт планшет на сиденье. Синяя папка снова оказывается между нами. Как граница. Как символ: «доверия нет».

— Публичная роль. Срок — год, — говорит он. — Появления на мероприятиях, где нужна «идеальная пара». Минимум. Без театра. Просто присутствие.

— Год, — повторяю я и ловлю странное эхо: бабушка тоже дала мне год. Как будто меня загнали в одну и ту же цифру с двух сторон.

— И юридическая фиксация, — добавляет он.

— Брак? — слово выходит сухо.

— Брак, — подтверждает он.

Я смотрю на свои колени. На ткань брюк. На аккуратный шов. На мелочь, которая удерживает меня от паники.

— А что получаю я? — спрашиваю я.

— Финансовую компенсацию. Безопасность. И условия, которые вы впишете сами, — отвечает он.

— Я не верю в «впишете сами», — говорю я.

Он чуть наклоняется вперёд. Запах его парфюма становится ближе. Сандал, металл. И что-то ещё — холодная чистота, как после лезвия.

— Тогда проверьте, — говорит он.

Он достаёт из папки пачку гербовой бумаги и ручку. Ручка тяжёлая, дорогая. Я ненавижу дорогие ручки: они будто заставляют тебя подписывать то, что не хочешь.

— Я не буду ничего подписывать, пока не прочитаю, — говорю я.

— Конечно, — отвечает он. — Читайте.

Он протягивает мне документы. Я беру. Бумага плотная, шершавит подушечки пальцев. Шорох — как шёпот. Я перелистываю. И вижу: пункты о конфиденциальности, о публичных обязательствах, о разводе. Всё уже написано так, будто меня давно ждали. Это бесит.

— Это уже готово, — говорю я.

— Я не трачу время, — отвечает он.

— А я не трачу себя, — произношу я и смотрю на него прямо. — Поэтому слушайте мои условия.

Он не перебивает. Не улыбается. Просто ждёт, словно мы оба понимаем: сейчас начинается настоящая часть. Я достаю телефон. Не потому, что мне нужен интернет. Потому, что мне нужно опираться на что-то знакомое. Экран холодный. Пальцы дрожат, но я держу.

— Первое: раздельные спальни, — говорю я.

Он не моргает.

— Принято.

Слишком легко. Меня это настораживает.

— Второе: никакой слежки за моими звонками, — продолжаю я. — Никакого контроля переписок. Я не ваша собственность.

— Вы не моя собственность, — повторяет он, как формулировку.

— Пропишите это, — требую я.

Он берёт ручку, делает пометку. Чернила ложатся ровно, уверенно. Он пишет быстро. Будто уже знал, что я скажу.

— Третье: моя работа. Я не бросаю студию. Я не становлюсь «женой при вас». Я остаюсь дизайнером, — слова идут быстрее, потому что это больное. — И любые публичные мероприятия — согласуются заранее. У меня дедлайны. У меня команда.

Он поднимает взгляд.

— Мне нужна успешная жена, а не кукла, — говорит он. Фраза звучит слишком отточенно, будто он уже говорил её кому-то. Или хотя бы себе.

— Тогда не мешайте мне быть успешной, — отвечаю я.

Он снова пишет. Я чувствую, как внутри появляется странное облегчение: он не спорит по мелочам. Значит, либо ему всё равно, либо он уже просчитал, что мне надо дать, чтобы я подписала. И это снова бесит.

— Четвёртое, — я делаю паузу. — Бабушка.

Его пальцы замирают над бумагой.

— Что с бабушкой? — спрашивает он.

Я сглатываю. Ненавижу, что эта тема делает меня слабее.

— Вы не используете её как рычаг, — говорю я. — Вы не вмешиваетесь. Вы не… покупаете её благосклонность. Это моя семья.

Он смотрит на меня секунду дольше. И в его взгляде появляется что-то, от чего у меня снова холодеют пальцы. Не угрозой. Знанием.

— Вы уже вмешались, — говорю я тихо. — Да?

Тишина в машине становится плотной. Рокот двигателя будто усиливается, хотя он тот же. Просто я слышу его теперь иначе — как фон для разговора, который может сломать мне гордость. Артём не отводит глаз.

— Я оплатил счёт, — говорит он.

Я не сразу понимаю.

— Какой счёт? — выдыхаю я.

— Вашей бабушки, — отвечает он. — В клинике.

Мир на миг уходит из-под ног. Не как падение. Как провал. Небольшой. Но достаточно, чтобы внутренности сжались.

— Зачем? — спрашиваю я, и голос у меня становится тоньше. Злюсь на это. — Я вас не просила.

— Я знаю, — отвечает он. — Я сделал это, потому что не хочу, чтобы вы принимали решение под давлением больницы и денег. И потому что Ланской слишком близко. Ваша бабушка — слабое место.

Слабое место. Я чувствую, как по спине идёт горячее. Не слёзы. Гнев.

— Вы решили, что можете просто… закрыть мой счёт — и я стану вам должна? — произношу я.

Он молчит секунду. Потом наклоняется и вытаскивает из папки лист — копию оплаты. Там всё обезличено, но сумма читается. И мне становится физически плохо от этой цифры: она как бетонная плита на груди. Я не беру лист. Я смотрю.

— Я не хочу, чтобы вы были мне должны, — говорит он. — Поэтому это будет оформлено как часть сделки. Компенсация. Гонорар. Назовите как хотите.

— Вы думаете, проблема в названии? — я почти шепчу, потому что если скажу громче, сорвусь. — Проблема в том, что вы сделали это без моего согласия.

— Согласие — это роскошь, когда времени нет, — отвечает он.

И вот тут я хочу ударить его. Не рукой. Словами. Профессионально. Точно.

— Время есть, — говорю я. — И если вы хотите, чтобы я была партнёром, а не куклой, вы будете спрашивать.

Он смотрит на меня внимательно. И впервые кажется, что он… слышит не только смысл, но и границу.

— Хорошо, — говорит он. Одно слово. И от этого мне становится странно легче. — Дальше всё — по согласованию.

Я выдыхаю. Медленно. Воздух сушит горло. Кольцо на большом пальце наконец находит пальцы — я всё-таки его кручу. Один оборот. Быстрый. Почти невидимый. И ловлю себя на этом, как на признании. Я отвожу руку. Кольцо остаётся на месте, как напоминание: я сейчас на грани лжи. Лжи себе. Потому что правда простая: я испытываю облегчение. Огромное. Тяжёлое. Словно кто-то снял с меня рюкзак с камнями. И вместе с этим облегчением — стыд. Потому что я не должна радоваться тому, что меня «спасли» чужими деньгами.

Я ненавижу этот конфликт. Хочу. Боюсь. Нельзя.

— Пятое, — говорю я, возвращаясь к бумаге. — Условия развода. Если всё пойдёт не так, я ухожу быстро. Без публичного унижения. Без «она меня бросила». Без грязи.

— Пропишем, — отвечает он.

— Уже прописано, — я киваю на документ. — Но я хочу правку.

— Какую?

Я смотрю в текст. Внутри меня поднимается та часть, которая умеет проектировать пространство так, чтобы человек не чувствовал себя в клетке.

— Никаких ограничений на мою свободу передвижения, — говорю я. — Да, вы можете обеспечивать безопасность. Но я не буду жить под охраной как под конвоем. И я не подпишу пункт, где вы «рекомендуете» мне адреса, а по факту — запрещаете.

— Это разумно, — отвечает он.

Слишком разумно. Слишком гладко. И это снова пугает: он как будто готов дать всё, лишь бы я подписала. Я откидываюсь на спинку. Кожа под пальто холодная. Я ощущаю её текстуру сквозь ткань — гладкая, плотная, дорогая. Как его жизнь. Как его правила.

— Теперь моя часть вопросов, — говорю я.

Он кивает.

— Почему вы вообще хотите это сделать? — спрашиваю я. — Не «совет», не «инвесторы». Вы. Лично.

Он смотрит в окно. На секунду. Потом возвращается взглядом ко мне.

— Потому что мне нужен контроль над хаосом, — говорит он.

Честно. Без красивостей. И от этого меня пробирает сильнее, чем если бы он начал говорить про «судьбу».

— И вы думаете, брак — это контроль? — спрашиваю я.

— Брак — это инструмент, — отвечает он. — Инструмент можно использовать правильно. Или сломать им пальцы.

Я сглатываю.

— И вы уверены, что не сломаете? — вопрос выходит слишком личным, и я злюсь на себя за это.

— Я уверен, что не буду ломать вас специально, — говорит он. — Но я не буду притворяться мягким.

Я смотрю на него. И понимаю: он не играет в принца. Он предлагает контракт с человеком, который привык выигрывать. И если я войду в это, то выйду другой. Бабушка хотела «как у людей». А мне предлагают «как у акционеров». И я вдруг ясно вижу: я всё равно буду лгать. Лгать бабушке. Лгать прессе. Лгать миру. Вопрос только — кто будет писать условия этой лжи.

Он? Или я вместе с ним? Я выпрямляюсь.

— Хорошо, — говорю я. — Компенсация. Вы сказали: деньги, безопасность, условия. Но мне нужна конкретика.

Артём вытаскивает из папки ещё один документ. И кладёт мне на колени. Шорох бумаги. Плотной. Гербовой. Я опускаю взгляд. Договор аренды. Студия. В центре. Большая. Сумма… такая, что у меня на секунду темнеет в глазах.