Контракт на любовь Дедлайн

Виктория не сделала ничего из этого.

Она подошла к окну, плавно и бесшумно опустила тяжелые блэкаут-шторы, отсекая холодный синий отблеск высоток Сити. В комнате стало абсолютно темно.

Затем ее шаги удалились на кухню. Я услышал глухой стук дверцы морозильной камеры, шорох ткани, ровный, слабый звук льющейся из фильтра холодной воды и сухой щелчок деревянной дверцы над кофемашиной. Она знала, где находится общая аптечка, потому что сама ставила туда свои пластыри несколько дней назад.

Через минуту она вернулась.

Опустилась на корточки рядом с диваном — на безопасном расстоянии, не вторгаясь в мое пространство, не пытаясь меня коснуться без предупреждения.

— Открой ладонь, — сказала она негромко. В ее голосе была та же сухая, собранная деловитость, с какой она сверяла высотные отметки на стройплощадке.

Я разомкнул пальцы.

Она положила мне на ладонь блистер парацетамола из моей же аптечки и вложила в руку тяжелый стакан воды.

— Это твои обычные?

Я кивнул.

— Тогда прими как обычно.

Я выдавил таблетки из блистера, запил водой. Холод прошелся по пищеводу, чуть притупив подступающую тошноту.

Затем ее руки поднялись. Она держала плотное вафельное полотенце, внутри которого глухо перекатывались кубики льда.

— Опусти голову вперед, — скомандовала она так же ровно.

Я подчинился. Не потому, что сдался, а потому, что сопротивляться здравому смыслу в таком состоянии было бессмысленным расходом ресурса.

Она прижала холодный компресс к основанию моего черепа справа. Холод неприятно обжег кожу, но через несколько минут пульсация стала переносимее.

Виктория держала полотенце молча.

Ее дыхание было мерным, спокойным. От ее пальцев пахло сухой бумагой, деревом и чуть заметно — горькой лавандой. Никаких жалостливых вздохов. Никаких попыток погладить меня по плечу, изобразить женскую нежность или закрепить за собой статус незаменимой спасительницы.

Она действовала так, как действуют нормальные напарники на строительных лесах, когда у одного из рук выбивает инструмент: молча подхватить опору, зафиксировать узел, дать металлу остыть.

— У Нины Петровны часто бывают тяжелые головные боли на фоне давления, — негромко произнесла она в темноту, когда мое дыхание стало глубже. — Я знаю только одно: свет и шум в такие минуты лишние. Если станет хуже — вызовем скорую.

— Я могу держать сам, — сказал я, протягивая руку к полотенцу.

— Держи.

Она отдала мне лед без споров. Ее пальцы легко соскользнули с ткани, и она поднялась на ноги.

Я думал, она сразу уйдет к себе, закрыв дверь на защелку. Но Виктория отошла к кухонному острову, включила самую слабую подсветку над раковиной — узкую полосу, бившую строго в мойку и не достававшую до гостиной, — и села на высокий барный стул.

Она не стала включать телефон. Не стала листать новости. Просто сидела там, положив локти на темный гранит, давая мне понять: в квартире есть живой человек на случай, если станет хуже и придется вызывать скорую. Но она не навязывала свое присутствие ни единым жестом.

Я закрыл глаза, вдавливая лед в затылок.

В голове медленно, нехотя рассасывался чугунный завал. Пульс выравнивался, отступала мутная тошнота.

И вместе с этой физической разгрузкой пришло другое понимание — холодное и абсолютно трезвое.

Она помогла мне. Без контракта. Без предварительного согласования сметы. Без намека на то, что за этот лед и стакан воды я останусь ей что-то должен. Она не попыталась использовать мою слабость, чтобы выторговать себе поблажку по чертежам, не полезла в душу с расспросами и не стала требовать права остаться в моей спальне.

Когда боль окончательно ушла, сменившись тяжелой, пустой усталостью, я опустил мокрое полотенце на журнальный столик.

Виктория услышала шорох. Подняла голову от столешницы.

— Отпустило? — спросила она через полумрак гостиной.

— Отпустило, — ответил я, поднимаясь на ноги. Пол стоял твердо. — Спасибо.

Она коротко, едва заметно кивнула, встала со стула, погасила подсветку над раковиной и молча пошла в свое крыло. Через три секунды в коридоре тихо щелкнул замок ее комнаты.

На этом всё и закончилось — без лишних слов и фальшивой драмы.

* * *

В семь утра я стоял в душе под упругими струями горячей воды.

Голова была тяжелой, словно отлитой из бетона марки М400, но в глазах стояла идеальная оптическая резкость.

Я вышел в гардеробную, надел свежую рубашку, затянул узел галстука и посмотрел на свое отражение в зеркале. Лицо было бледнее обычного, под глазами залегли тени, но взгляд вернулся на место.

Однако старый метод управления — тащить всё на собственных жилах, пока не треснут кости, — сегодня официально исчерпал свой ресурс.

Приступ показал точку отказа. Если генеральный директор холдинга вылетает из строя на четыре часа посреди решающей фазы конкурса, риск ложится на всю тридцатичетырехмиллиардную конструкцию. Мой отец в таких случаях просто добавлял оборотов и шел на таран. Я не собирался повторять его метод.

Я взял телефон с тумбочки, спустился на скоростном лифте в подземный паркинг и сел на заднее сиденье служебного седана.

— Доброе утро, Артём Сергеевич, — отозвался водитель, выруливая на пандус. — В офис?

— В Сити, — ответил я, открывая рабочий ежедневник на планшете.

Первым делом я набрал прямой номер Корнилова.

Главный юрист ответил на втором гудке, голос его был хриплым от раннего подъема:

— Да, Артём Сергеевич?

— Валерий, доброе утро. Снимай с меня сегодняшнее совещание в Москомархитектуре по транспортным развязкам набережной.

В трубке повисла короткая пауза:

— Артём Сергеевич… Там будет первый зампредседателя. Вы планировали лично защищать съезды третьего сектора.

— Защищать съезды поедет технический директор и начальник проектного отдела, — отчеканил я, глядя в боковое окно на серую заснеженную Москву. — Документация готова, расчеты трафика сведены. Подготовь им расширенную доверенность с правом подписания протокола разногласий в пределах трех процентов отклонения по смете. Все стратегические развилки они согласуют со мной по защищенному каналу.

— Понял, сделаю к девяти. Что-то еще?

— Второе. Переговоры с австрийскими поставщиками гидроизоляции передай директору по закупкам. Пусть вычищают коммерческую часть до пятницы. Мне на стол — только финальный свод рисков.

— Принято, — Корнилов не стал задавать вопросов о причинах. В корпоративной машине приказы первого лица не обсуждались, если они подавались с такой железной ясностью.

Я нажал отбой и тут же открыл чат со Степаном.

Начальник безопасности получил короткую директиву: перевести мониторинг внешнего контура стройплощадки павильона на дежурную смену, а сводки присылать дважды в сутки, в восемь утра и в восемь вечера, не дергая меня по промежуточным перемещениям людей Ланского, если нет прямой угрозы объекту.

Я заблокировал экран, откинулся на спинку кресла и глубоко выдохнул.

Нагрузка перераспределилась. Конструкция холдинга не рухнула от того, что генеральный директор снял с себя пять часов рутинного продавливания чиновников. Напротив — узлы встали на расчетные шарниры, освобождая мне ресурс для тех стратегических решений конкурса, которые действительно требовали моего участия.

Машина выехала на Большой Устьинский мост.

Внизу, между серыми гранитными берегами, медленно ворочалась темная, незамерзшая река.

Я вспомнил тишину ночной кухни. Вафельное полотенце со льдом. Две таблетки на ладони и спокойный, не требующий платы взгляд серых глаз.

Виктория показала мне, как выглядит поддержка без ошейника.

А я только что сделал первый шаг к тому, чтобы этот проект перестал быть войной на уничтожение собственных сил.

Глава 9

Виктория

Тишина в пентхаусе на сорок пятом этаже не звенела — она давила.

Здесь не было привычных слуху городских шорохов: ни скрипа трамвайных тележек на повороте с Покровки, ни хлопанья дверей в парадном, ни шагов соседей сверху. Вентиляция работала с ровным, бархатным шипением, подавая очищенный воздух постоянной влажности в сорок пять процентов, а тройные стеклопакеты отсекали Садовое кольцо так надежно, словно внизу расстилалась не Москва, а безвоздушное пространство.

Я проснулась в восемь утра от того, что полоса косого зимнего солнца перечеркнула изголовье кровати.

Свои привычки я не меняла. В моей изолированной спальне всё стояло так, как требовалось для нормальной работы: массивный дубовый стол я придвинула вплотную к восточному углу панорамы, на широкий подоконник выставила образцы клинкера и матового триплекса, а рабочий комбинезон из плотного серого денима повесила на открытую вешалку у гардеробной. Тяжелый двухбородочный ключ от замка двери лежал на прикроватной тумбе рядом с металлическим цанговым карандашом.

Я вышла в общее пространство босиком, чувствуя подошвами чуть заметное тепло наливного базальтового пола.

Кухня была пуста. Черная полированная плита шестиметрового гранитного острова напоминала взлетно-посадочную полосу, на которой за две недели совместной жизни так и не появилось ни одной лишней вещи. Артём уехал на площадку западного монолитного узла еще до рассвета: на сушилке осталась лишь одна перевернутая чашка из-под ристретто.

Я достала из шкафа свою глиняную кружку грубого обжига, насыпала в нее крупнолистовой чай и включила стальной чайник с термостатом.

Этот чайник появился здесь в прошлый вторник. Встроенная в кухонную панель сенсорная станция кипятила воду исключительно до ста градусов, выжигая из зеленого сбора весь вкус и превращая его в горькую бурую жижу. Когда я привезла компактный японский прибор из нержавеющей стали и поставила его в нишу возле кофемашины, Артём просто скользнул по нему взглядом и бросил: «Провод убери в кабель-канал под плинтусом, чтобы не цеплялся». На этом раздел кухонной территории завершился, не успев начаться.

Телефон на гранитной столешнице завибрировал.

На экране высветилось имя Даши. Я провела пальцем по зеленой кнопке и включила громкую связь.

— Ты жива? — без предисловий спросила подруга. На заднем плане гудел компрессор нашего широкоформатного плоттера и слышался глухой треск разрываемой упаковочной ленты. — Стажер уже три часа упаковывает планшеты для Покровки. А ты сидишь в своей башне из слоновой кости и даже не соизволила заглянуть в почту.

— Доброе утро, Даша. Во-первых, не из слоновой кости, а из монолитного бетона с добавлением диабаза. Во-вторых, я только что проснулась.

— Соколова, ты неисправима, — фыркнула она в трубку. — Слушай сюда. Двадцать минут назад в канцелярии технического заказчика завершилась электронная регистрация актов. Независимый инспекционный контур принял первый рабочий комплект чертежей демонстрационного павильона.

Я замерла с кружкой в руке. Вода в чайнике перестала шуметь, щелкнуло реле, оповещая о достижении восьмидесяти пяти градусов.

— Без замечаний? — тихо спросила я.

— С двумя формальными пометками по спецификации метизов, которые мы сняли в рабочем порядке за пятнадцать минут, — победно отчеканила Даша. — Люберецкий сортамент прошел экспертизу прочности. Раскладка терракотовых ламелей завизирована главным архитектором проекта. Но самое главное, Вика: бухгалтерия заказчика выпустила распоряжение на оплату второго транша. Тридцать пять процентов от общей сметы контракта D1!

Тридцать пять процентов.

Внутри что-то горячо и остро толкнулось в ребра, а затем медленно расправилось.

Стартовый аванс в двадцать процентов позволил нам заткнуть самые неотложные дыры — налоги, долг за аренду мастерской и лицензии на проектирование. Но эти тридцать пять были уже чистым рабочим телом. Они давали бюро финансовую подушку до самого мая, позволяли заказать опытные партии фасадных элементов и спокойно работать, не вздрагивая от звука шагов почтальона с заказными письмами.

И эти деньги были заработаны чертежами.

В листе согласования не было подписи Артёма. Письменное раскрытие конфликта интересов, которое мы подписали в день свадьбы перед юристами и советом директоров, сработало как глухая противопожарная перегородка: генеральный директор холдинга не имел права даже заглядывать в эти акты, не говоря уже о том, чтобы накладывать резолюции. Проектное бюро Соколовой получило второй транш не потому, что его владелица носила фамилию в штампе ЗАГСа, а потому, что ее расчет ветровых нагрузок оказался точнее расчетов конкурентов.

— Платежка упадет на наш счет в понедельник к полудню, — продолжала Даша, шурша бумагами. — Так что выдыхай. Мы не просто выжили, мы встали на рельсы. Ты когда приедешь в студию?

— Через час. Возьму машину и спущусь к вам на Чистые.

— И захвати свои вещи с Басманной! — не удержалась подруга. — Я вчера проезжала мимо твоего дома. Окна темные, монстера на подоконнике скучает. Ты за две недели даже зимнее пальто туда не перевезла! Живешь как командировочная в гостинице. Хоть бы плед какой-нибудь купила на этот его гигантский диван, честное слово. Неужели трудно поставить вазу с цветами? Обозначь, что там живет живой человек, а не андроид из отдела кадров!

Я подошла к окну, глядя на свинцовую дугу реки далеко внизу.

— Даша, я не собираюсь играть в декоратора семейного очага. Пентхаус принадлежит Артёму. Моя квартира на Басманной оплачена вперед, ключи лежат в сумке, и договор найма никто не расторгал. Мы договорились о границах на берегу. Если я начну заставлять эту квартиру кружевными салфетками и фальшивым уютом, я сама первой поверю в то, что этот спектакль настоящий.

— Ладно-ладно, кремень ты наш, — вздохнула Даша. — Жду в студии. Кирилл чай заварил.

Она отключилась.

Я сделала глоток чая. Терпкое, чистое тепло обожгло язык.

Даша была не права в одном: этот дом больше не был абсолютно стерильным.

Я оглядела гостиную. Никаких пледов и пышных букетов здесь действительно не появилось — в строгой, почти индустриальной геометрии открытого бетона и темного камня они смотрелись бы чужеродно и глупо. Но пространство уже приняло в себя точные, выверенные штрихи.

На низкой консоли из тонированного дуба у входа в правое крыло аккуратной стопкой лежали три тома швейцарской монографии по вантовым мостам в холщовых суперобложках. Рядом стоял тяжелый бронзовый стакан с моими рабочими карандашами и рейсфедерами. На полке в ванной комнате рядом с его единственным флаконом геля поселился флакон миндального масла и жесткая льняная перчатка для душа.

Это были не следы экспансии. Это были маркеры рабочего сосуществования двух независимых людей, делящих общую крышу без попыток поглотить друг друга.

И был еще один след. Тот, о котором Даша не знала.

Я повернулась к консоли, выдвинула верхний деревянный ящик и достала плотный лист бумаги верже формата А4.

Рисунок появился после той ночи, когда Артёма скрутило мигренью. Я уже видела его в темноте без привычной брони — злого от собственной слабости, но всё-таки принявшего ограниченную помощь и отпустившего меня, когда она стала не нужна. Повторять эту ночь в памяти по минутам не хотелось.

Пока он приходил в себя на диване, я сидела у кухонного острова с планшетом и мягким графитовым карандашом. Профессиональная привычка оказалась сильнее неловкости: рука зафиксировала угол наклона шеи, напряжение плеч и пальцы, сжимавшие полотенце у затылка. Не портрет генерального директора — конструкцию человека в момент, когда привычный запас прочности закончился.

Утром на столе стоял вымытый стакан. Никаких благодарностей и никаких новых прав на близость. А рисунок остался.

Я положила лист на гранитную поверхность острова, прижала край тяжелым латунным степлером и посмотрела на графитовые линии. Спрятать его значило бы показать, что я чего-то боюсь или стыжусь. Разорвать — признать, что увиденная слабость меня напугала.

Я оставила его лежать на свету.

Звук открывающегося замка входной двери раздался в начале первого.

Лифт поднялся бесшумно, но тяжелая створка из бронированной стали закрылась с характерным щелчком пневматического доводчика.

Я не ждала его раньше вечера. На стройплощадках монолитные работы в субботу обычно шли без остановок, требуя постоянного надзора руководства.

Артём вошел в прихожую.

На нем была плотная штормовая куртка из мембранной ткани с капюшоном, забрызганная на рукавах мелкими каплями замерзшей цементной взвеси, и грубые высокие ботинки на толстой рифленой подошве. От него пахло морозным ветром, железом и соляркой от работающих тепловых пушек. Лицо обветрилось, на щеках темнел неровный румянец, в уголках глаз залегли мелкие морщины от многочасового пребывания на открытом сквозняке.

Он стянул перчатки, бросил их на консоль у входа. Разулся, надел простые черные кожаные слипоны и зашагал через гостиную к кухне.

— На западном секторе лопнул силовой кабель подогрева, — произнес он на ходу. Голос был хриплым, простуженным. — Заливку третьей захватки остановили до вечера, пока аварийная бригада МОЭСК не перебросит резервную линию.

Он остановился у острова, уперся ладонями в край гранитной столешницы и поднял на меня глаза.

Его взгляд мгновенно зафиксировал изменения в пространстве: чайник, от которого еще поднимался тонкий пар, мою глиняную кружку, стопку строительных альбомов и меня саму, сидевшую на высоком полубарном стуле в мягком свитере крупной вязки с закатанными рукавами.

— Закупки отчитались, — сказал он, выравнивая дыхание. — Чертежи павильона приняты в полном объеме. Главный инженер подписал акт без права внесения правок.

— Даша звонила час назад, — ответила я. — Деньги встали в реестр на понедельник.

— Знаю. Корнилов сообщил только, что независимый контур закрыл этап без моего участия.

Он не стал добавлять «поздравляю». В профессиональном мире такие вещи не требовали аплодисментов: сделанная работа стоила согласованной суммы, и закрытый этап был лучшим подтверждением того, что контракт работает чисто.

Артём потянулся к графину с водой, налил полный стакан, выпил залпом, запрокинув голову. Кадык на его шее дернулся четыре раза.

И в этот момент его взгляд опустился на столешницу.

Прямо перед ним, прижатый латунным бруском степлера, лежал лист бумаги.

Белый прямоугольник с графитовым силуэтом. Ночная темнота, резкий профиль, рука, сжимающая полотенце со льдом у основания черепа, и абсолютная, обнаженная правда человеческой боли, зафиксированная без прикрас и без жалости.

Воздух в кухне словно мгновенно потерял температуру.

Я не шелохнулась. Не отвела взгляда, не опустила ресниц, не попыталась закрыть рисунок ладонью. Моя чашка стояла рядом, пальцы спокойно лежали на коленях. Если ты зафиксировал чужую уязвимость, умей выдержать обратный удар, не пряча глаз.

Артём смотрел на бумагу долго. Не меньше двадцати секунд.

Его лицо не изменилось. Челюсти не сжались, желваки на скулах не заходили ходуном. Но я заметила, как медленно, почти незаметно расширились его зрачки, вбирая в себя каждую линию, каждую теневую растяжку, выхватившую ту самую минуту, когда контроль отказал и генеральный директор крупного холдинга сидел перед малознакомой женщиной в темноте, не способный поднять головы.

Большинство мужчин на его месте вспылили бы. Смяли бы лист, швырнули в мойку, напомнили бы про границы, про частную жизнь и про то, что нанимали архитектора для павильона, а не тюремного летописца.

Артём медленно протянул руку.

Его пальцы — широкие, огрубевшие от зимнего ветра, с коротко подстриженными ногтями — коснулись края листа. Он не стал дергать. Осторожно сдвинул тяжелый степлер в сторону, поднял рисунок за верхние уголки и поднес ближе к глазам.

— Это ночь на пятницу? — спросил он. Голос прозвучал глухо, без интонаций.

— Пятница. Около трех двадцати, — ответила я ровно. — Когда таблетки начали действовать.

— Почему ты не выбросила это утром?

— Потому что я не уничтожаю работы, в которых нет фальши, — я выдержала его взгляд. — Пропорции точные. Анатомия посадки плечевого пояса при сосудистом спазме передана верно. Если тебя это оскорбляет, можешь отправить лист в измельчитель документов у себя в кабинете. Но врать тебе, что этого не было, я не собираюсь.

Артём опустил лист.

Он посмотрел на меня — не поверхностно, не оценивающе, а тем тяжелым, проникающим взглядом, которым обычно проверяют плотность грунта под несущими фундаментами. В глубине его серых глаз не было ни капли злости. Там шевельнулось нечто совсем иное — плотное, темное, опасное, похожее на внезапное признание равной силы.

— В шредер не пойдет, — произнес он сухо.

Он взял лист, повернулся к деревянной консоли и положил рисунок сверху на свои рабочие папки со строительными сметами. Не спрятал под сукно. Не убрал в ящик. Оставил на виду, среди графиков монолитных работ и планов набережной.

Затем повернулся ко мне, оппершись бедром о край полки:

— Твоя бабушка звонила мне сегодня в девять утра.

Слова упали в тишину комнаты с тяжелым, отрезвляющим стуком.

Я медленно поставила кружку на камень:

— Нина Петровна? На твой прямой номер?

— На служебный, — подтвердил он, чуть прищурившись. — Как она его достала — вопрос к Степану, но судя по тому, что она назвала добавочный номер приемной, твоя Даша помогла ей сориентироваться в справочнике. Голос бодрый. Давление, по ее словам, сто двадцать четыре на восемьдесят два. Сиделка подтвердила прием утренней дозы по графику.

— Чего она хотела?

Артём криво усмехнулся — одними уголками сухих, обветренных губ:

— Она заявила, что нескольких дней после свадьбы достаточно для того, чтобы законные супруги перестали прятаться от семьи на верхушке небоскреба. Завтра в два часа дня мы приглашены на обед. На Шаболовку.

Внутри у меня все сжалось в холодный ком.

Шаболовка. Двухкомнатная «сталинка» с высокими потолками, скрипучим паркетом, шерстяными коврами и Ниной Петровной в ее парадном бархатном жакете цвета увядшей розы. Женщиной, которая умеет задавать невинные вопросы с точностью снайпера, бьющего по неприкрытым флангам.

— Она готовит утку с антоновскими яблоками, — добавил Артём, не сводя с меня глаз. — И дала понять, что если мы сошлемся на занятость или производственные совещания, она лично приедет сюда на социальном такси с судочками. Сказала: «Молодые мужья должны правильно питаться, а не глотать сухомятку на ветру».

— Ты мог отказаться, — сказала я, чувствуя, как по спине пробегает озноб. — Сослаться на регламент конкурса. На заседание совета директоров.

— Отказаться от утки у семидесятидвухлетней гипертоницы с третьей стадией болезни, у которой ты выбила трехмесячный мораторий на скандалы? — Артём покачал головой. — Нет, Соколова. Я девелопер, а не самоубийца. Если мы сорвем этот обед, через два дня она снова окажется в палате шестьдесят четвертой с давлением под двести, и наш мораторий полетит к чертям.

Он сделал шаг к острову, нажал кнопку на моем стальном чайнике.

Прибор тихо щелкнул, синяя полоса светодиода на корпусе вспыхнула, запуская нагрев.

— Завтра в тринадцать тридцать машина будет внизу, — произнес он, глядя на закипающую воду. — Приготовься держать оборону. Подозреваю, что совет директоров холдинга по уровню допроса уступает твоей бабушке раза в три.

Я смотрела на его прямую, широкую спину, на светящийся синий огонь чайника, на серый снег за стеклом.

Этот дом больше не был чужой гостиницей.

В нем остался след моей руки, след моей работы и рисунок, лежащий поверх строительных документов. Но завтра на пыльном паркете семейной квартиры нам предстояло проверить, способна ли эта холодная, выверенная конструкция устоять перед чужой отчаянной верой в наше общее счастье.

Глава 10

Артём

Подъезд сталинского дома на Шаболовке пах сырой штукатуркой, остывшим жареным луком и застарелым дубовым паркетом, который полвека натирали мастикой.

Чугунные ступени с рифлением вели на третий этаж. Лифт в шахте с сетчатым ограждением поднимался с протяжным, скрипучим стоном, но мы пошли пешком. Виктория шагала на полступени впереди, не придерживаясь за перила. На ней было темное трикотажное платье прямого силуэта без пояса и плотные кожаные сапоги на устойчивом каблуке. Никаких рюшей, никакого напускного домашнего тепла. Она шла в эту квартиру с тем же выражением лица, с каким в пятницу днем проверяла армирование бетонной подушки на ветру.

— Давление у нее утром было сто двадцать восемь на восемьдесят четыре, — не оборачиваясь, бросила она. — Сиделка Валентина сидит на кухне. Если бабушка начнет жаловаться на сердце, не вздумай предлагать везти ее в платную клинику или вызывать профессоров. Это первый крючок.

— Я помню условия, Соколова, — отозвался я, поправляя воротник шерстяного пальто. — В чужую медицину без санкции не лезу.