Заткнись

Словно бы очнувшись от своих мыслей и вдруг заметив затянувшееся молчание, он поднял на меня глаза:

— Лично? — спросил он, и я непонимающе уставилась на врача. Облокотившись о стол и потерев ладонями несуществующую бороду, он добавил: — И сколько именно личных бесед вы провели с Аксеновым? Под протоколом?

— Шесть или семь, — я пожала плечами, показывая, что не придаю всему этому большого значения, хотя точно знала, что бесед было ровно шесть. — И нет, не под протоколом. Строго говоря, мой допуск к подозреваемому произошел как бы в обход процедуры и случился также благодаря Аркадию Яковлевичу. — «И моим личным заслугам» — хотелось бы вставить, но я не стала: похвал самой себя на сегодня было явно достаточно.

Услышав мой ответ, Заславин вновь погрузился в раздумья, сложив руки домиком над переносицей. Я же, не дожидаясь приглашения, уселась на стул напротив него и замолчала в ожидании вердикта.

Я здорово рисковала, пойдя на блеф. Я заявила, что профессор посчитал меня необходимой Заславину, что, если начистоту, было совсем не так. Я боялась разоблачения, что врач поднимет меня на смех, заявив, что ему и так все про меня известно и ничего кроме моих записей ему от меня не требуется. Но теперь я видела, что существование аналитика, который вел дело Аксенова еще задолго до поимки, наблюдал его после задержания и даже провел с ним несколько личных бесед, было для врача сюрпризом. Он явно был предупрежден о моем визите, но, очевидно, понятия не имел, кто и что ему привезет. «Студентка?», — он был уверен, что я просто помощница на побегушках с кучей бесполезных бумаг!

Теперь я чувствовала, что у меня появился шанс, отчего сердце заколотилось, а уши вспыхнули. Я незаметно сделала медленный длинный выдох, чтобы унять сердцебиение - спешкой, волнением я могла все испортить!

Между тем, доктор снова поднялся, вышел из-за стола, и теперь настала его очередь задумчиво прошагать к окну. Встав спиной ко мне, он разглядывал облезлый вид больничного дворика и, отодвинув полы халата в стороны, засунул руки в карманы.

— Признаться, Маша, вы меня озадачили. Вы ведь позволите мне себя так называть? — он сделал полуоборот в мою сторону, но так и не посмотрев на меня, снова вернулся к окну. Мой кивок в ответ на его вопрос, ясное дело, остался незамеченным. — Аркадий Яковлевич не обсудил со мной ваше непосредственное участие в эксперименте. Не обижайтесь, — и опять «риторический» полуоборот в мою сторону. — Будь на вашем месте кто угодно другой, я бы уже сейчас звонил старику и настаивал на сохранении прежних договоренностей. Откроюсь вам, — тут он резко обернулся и посмотрел прямо на меня, — проводимое мной исследование очень специфично. Результаты могут быть революционны, и тогда оно прославит нашего с вами профессора (да-да, именно его, поскольку он тут гарант, спонсор и научное лицо эксперимента). Но это возможно, лишь в случае соблюдения всех моих требований. В частности, я не приемлю внешний контроль и вмешательство в мою работу. Но в вашем случае... — доктор помедлил, — признаю, что информация, которой вы располагаете... мм, ваши наблюдения... Мое научное чутье просто не позволяет мне всем этим пренебречь... Хотя, честно вам скажу: уже сам факт, что Аркадий Яковлевич принял решение за моей спиной, вызывает во мне острое желание, как бы это сказать... взбунтоваться. Но, возможно, и не стоит ссориться со стариком?

Последние слова он произнес себе под нос в глубокой задумчивости, отчего у меня сложилась уверенность, что Заславин адресовал их самому себе. От того я даже вздрогнула от неожиданности, когда он вновь обратил лицо ко мне и спросил с неожиданно хитрой мальчишеской улыбкой:

— Как считаете?

Я оцепенела. Признаваться психиатру в том, что Аркадий Яковлевич был ни сном, ни духом о нашей беседе и моих вольных заявлениях, не представлялось ни малейшей возможности, в то же время, именно выдуманная мной профессорская рекомендация и останавливала Заславина от сотрудничества со мной! Вариантов было не так уж много, и я решила придерживаться изначальной легенды: я поднялась и, пожав плечами, сказала:

— Навязываться не буду, Антон Леонидович. Скажу вам прямо: мне было бы чрезвычайно интересно продолжить наблюдения, субъект исследования крайне занятный, а дебри его психики порой кажутся мне непостижимыми. Но я уже успела довольно глубоко копнуть и готова предоставить вам полный доступ ко всем моим данным. При этом я ни на что не претендую: мне нужна практика, а не научное имя. Я хочу развиваться в судебной психиатрии, хочу работать в поле, а не публиковать статьи. Наши с вами интересы не пересекутся, но мы можем быть очень полезны друг другу. И все же решать вам - готовы ли вы делиться информацией со мной? У меня пока нет ни малейшей ясности, одни вопросы. Каков предмет вашего исследования? Какова его цель? Где, наконец, сам испытуемый? Я сильно сомневаюсь, что преступник, осужденный на пожизненное, может содержаться здесь - в не совсем рядовой, но все же больнице, а не в тюрьме. Я не увидела здесь ни надзирателей, ни полноценной охраны. А если его нет в клинике, то тогда что происходит здесь? Мне понадобится получить все эти сведения, если мы планируем совместную работу, Антон Леонидович, но, как я уже сказала: выбор за вами.

Все еще стоя, я оперлась о спинку своего стула и, вздернув подбородок, с вызовом взглянула на Заславина.

Мы, наверно, забавно смотрелись со стороны - оба несолидные, слишком молодые, задиристые, как два гуся на птичьем дворе. Что ж, мы и впрямь были похожи: оба профессорские протеже, недооцененные, недохваленные, оба явно страдали от привычно ущемленной гордости и больного самолюбия, оба одержимые своей целью, вечно голодные. И все же, может быть, именно это сходство и заставило нас тогда обратиться друг к другу, довериться, искать друг у друга поддержки?

Поглядев на меня еще мгновение, Антон Леонидович вздохнул и, как бы расслабившись, присел на подоконник и тихо рассмеялся.

— Что ж, Маша, вы многого просите, но ведь меньше нет никакого смысла, да? — дождавшись моего ответного кивка, он сделал два шага вперед, протянул мне руку и небрежно, как бы между делом кинул: — Ну так давайте сотрудничать, и пусть из этого выйдет толк! — После короткого рукопожатия, он резко рванул к своему столу, быстро нацарапал ручкой на желтом картоне новый пропуск и протянул его мне со словами: — Приезжайте завтра прямо к девяти, введу вас в курс дела. И да! — добавил он, когда я, сдержанно улыбнувшись, направилась к двери, — везите все, что у вас есть. — Он едва заметно подмигнул мне и снова опустился в свое кресло, а я, пока шла от своего стула к выходу, чувствовала на своей спине его напряженный взгляд.

Я быстро спустилась по лестнице в холл, пересекла вестибюль и почти что бегом вышла из здания, будто боялась, что Заславин догонит меня и сообщит, что передумал. Только оказавшись на улице, я перевела дух.

Пока мы беседовали, дождь перестал. На асфальте, газонах, подъездных дорожках расползались черные лужи, ото льда и снега (если они и были здесь с утра) не осталось ни малейшего следа. Солнце скользило сквозь топорщившиеся в разные стороны ветки деревьев и быстро нагревало воздух, который хотелось глотать большими глотками, вдыхать полной грудью - таким непривычно чистым и теплым он был. Где-то высоко сладко повизгивали синицы и ворчливо трещали грачи, и даже редкое воронье гарканье, обычно мрачное, словно предвещавшее беду, во всей этой весенней идиллии показалось мне приветливым и почти игривым.

Все еще взволнованная беседой и будто бы захмелевшая от свежего воздуха, я обогнула здание администрации и прошла еще с пол квартала, пока не осознала, что понятия не имею, где выход с территории больницы. На пути к Заславину я семенила за охранником, оглядываясь вокруг исключительно с любопытством, но без малейшего стремления запомнить дорогу, и теперь единообразные серые корпуса, черные деревья и редкие деревянные лавочки сомкнулись вокруг меня этаким кольцом, монохромным лабиринтом, в котором невооруженным взглядом попросту невозможно было разглядеть выход.

Но я и не возражала. От избытка мыслей и чувств у меня кружилась голова, и я совсем не против была чуток подзадержаться. На цыпочках, стараясь не испачкать ботинки, я пробралась сквозь газон к мокрой белой деревянной лавке и, смахнув перчаткой капли воды, присела на краешек крашеной спинки. Меня распирало от ликования, а от перевозбуждения слегка тряслись пальцы.

Ужасно захотелось курить. На такой случай в подкладке сумки у меня была зашита сигарета, и, не тратя времени на сомнения, я быстрым движением вспорола тонкую ткань. Формально я давно бросила, но что мне, в конце концов, было терять?

Из-за тремора прикурить удалось не сразу, и когда я наконец затянулась, от облегчения я чуть было не сползла с лавочки прямиком в весеннюю грязь. Как по волшебству, мир вокруг меня замедлился, мысли в голове, что еще секунду назад скакали, как белки, внезапно словно зависли в воздухе, в кончиках пальцев закололо, а язык во рту размяк и немножко распух. В глазах поплыло, на меня булыжником навалилась лень.

Из-за своего почти сонного состояния, в первое мгновение, когда я увидела метрах в пятидесяти от себя знакомый силуэт, я даже не удивилась. Подумала, что раз я сплю, то и встретить во сне могу кого угодно. Но уже в следующую секунду я встряхнулась и уставилась на высокую мужскую фигуру во все глаза.

Я напрочь забыла про вожделенную сигарету, разомкнув пальцы, уронила ее на землю и, не очень понимая, что делаю, двинулась навстречу мужчине.

На нем была синяя стеганая дешевая куртка, надетая поверх белой больничной пижамы, и резиновые сапоги, явно не по размеру. Он быстро шел, засунув руки в карманы и опасливо озирался по сторонам. Взъерошенный, испуганный, он был похож на ребенка - пацана, которого в любой момент могут застукать за шалостью.

Завидев меня, он сбавил скорость и принялся будто бы невзначай прижиматься к обочине, словно готовый в секунду рвануть в кусты, и, когда я направилась прямиком на него, мне всерьез показалось, что он собирается это сделать.

Приблизившись, я уже готова была заговорить с ним (хоть и понимала, что это может испортить только-только налаженные отношения с психиатром), но что-то во взгляде мужчины заставило меня передумать, закрыть рот, развернуться и зашагать себе дальше в поисках выхода.

Человек этот увидел меня, а, увидев, явно встревожился, но все же взгляд его - чужой и будто стеклянный - скользнул по мне, как по фонарному столбу или проехавшему мимо автомобилю.

Ошарашенная, на подкашивающихся ногах я удалялась от этого мужчины, не чувствуя земли под ногами.

Я пыталась уложить в своей голове два факта, каждый из которых, казался мне полнейшим абсурдом. Первый факт: это совершенно точно был Аксенов, безумный, сам не свой, свободно разгуливающий по территории больницы, но точно он! Второй факт: он совершенно точно меня не узнал!

Антон

Глава 7

Было уже за полночь. Я сидел в своем кабинете в полной темноте, уставившись на белеющие, рассыпанные на столе документы, и думал. Вернее, мне казалось, что думаю – на самом деле, мой взгляд отупело уперся в серовато-желтую от света уличного фонаря полоску бумаги, а в голове вертелась только одна мысль: насколько заметно со стороны, как давно я не сплю?

Я чувствовал себя зомби, который бродит по коридорам клиники в бессмысленной жажде движения, лишь изображая из себя живого. Как мертвец, обезглавленное тело, у которого все еще шевелятся пальцы рук.

Вот и сегодня я остался на работе до глубокой ночи, хотя от моего присутствия здесь уже давно не было никакого толка – мозг отказывался соображать – но и ехать домой, чтобы изучать потолок под мерное тиканье часов и тихие шаги матери за дверью, было худшим из всего, что я мог сейчас сделать. Уж лучше было съесть в ближайшем баре бутерброд, запить его крепким пивом, а потом вырубиться на час или два в машине на парковке у бара. Часов в пять уже можно будет вернуться на рабочее место, принять душ в ординаторской и сменить рубашку. Пара штук, неглаженых и уже наверно отсыревших, должно быть, лежали в нижнем ящике стола. Стоило протянуть руку, чтобы проверить, но не нашлось сил, чтобы даже пошевелиться.

Я прикидывал в уме, вяло ворочая мыслями, будто кочергой дрова в камине: если я буду здесь снова в шесть, то мне хватить времени хоть немного подготовиться к приезду нового психолога. Она велела мне называть себя Машей, вот так по-свойски. Интересная дама. А заметила ли она, что со мной не все ладно, раз уж она такой профессионал? Я в этом сомневался.

Я подумал, что, пожалуй, только Аня, медсестра, одна из всех что-то видит и понимает. Сегодня я заметил, ее настороженный взгляд, сдвинутые домиком брови, у меня возникло ощущение, что она меня сканирует насквозь, будто прошивает эдакой острой иглой в швейной машинке. Такая крохотная, а, похоже, что только она фиксировала с точностью аналитика спецслужб все мои «странности»: красные глаза, суженные зрачки, пальцы, которые начинали предательски дрожать, стоило мне слегка отпустить контроль.

Вот и пару часов назад (пару ли? Или уже часов шесть?) она принесла мне отчет по Аксенову, встала перед столом и предложила:

— Давайте-ка я заварю вам чаю, Антон Леонидович? — и посмотрела так, как на ребенка, которого не стоит оставлять одного со спичками – сочувственно и, в то же время, укоризненно.

Я поднял на нее свое усталое лицо и, черт возьми, просто, не удержавшись, произнес:

— Аня, посидите со мной.

Она с сомнением поглядела на часы и слегка скосила взгляд куда-то в бок, словно бы в поисках поддержки, вздохнула, но все-таки села напротив.

— Как он вам? — я подобрался и из последних сил напустил на себя официальный вид. Мне следовало немного успокоить ее, усыпить бдительность – пусть думает, что у нас только деловой разговор, а то сидит, напрягшись, как шпагу проглотила. Ну и неплохо было бы заставить ее забыть о моей секундной слабости («посидите со мной» — вот же идиот!).

Первую цель как будто удалось достичь: Аня приободрилась и даже чуть-чуть расслабилась, начала докладывать:

— Он совсем дезориентирован, Антон Леонидович! После вашей последней беседы он все бродил по палате, всклокоченный, рассеянный. Метался, как птица в клетке. Он бледный, сил практически нет, ходит, шатаясь, но вышел из палаты, сначала принялся ходить по коридорам клиники – идет просто прямо, глаза стеклянные, сам не понимает явно, куда и зачем. Пациентов пугает. Потом и вовсе вырвался на территорию больницы, я только успела накинуть на него куртку (взяла у дежурного), но, как вы и велели, удерживать не стала, — Аня перевела дух, проглотила слюну и, опасливо поглядев на меня, вновь сосредоточенно заговорила: — Он походил взад – вперед, шарахаясь ото всех, кто мимо проходил. С виду, натуральный псих, честное слово! Потом, слава богу, позволил отвести себя обратно в палату.

Я усмехнулся:

— Так он и есть псих, Анечка, куда уж натуральнее!

Она опустила глаза и, поджав губы, ответила с неприкрытой обидой в голосе:

— Ну да, но все-таки не такой, чтоб болтаться по улице с безумным взглядом! Будто бы вы сами не понимаете.

Стиснув зубы, я чуть более пристально вгляделся в нее. Что-то в ней изменилось и мне это совсем не нравилось – другая прическа и вроде бы даже макияж? Поддалась знаменитому обаянию испытуемого? Или просто я все верно рассчитал, и это Аксенов проглотил крючок и уже сам думает, что расставляет сети?

Кашлянув, я сделал ей знак продолжать:

— Еще что-нибудь?

Аня подняла на меня свои оленьи глаза, не в силах спрятать досаду, и сказала, что больше ничего. Это в ней подкупало меня больше всего – неспособность ничего от меня скрывать, как и ее удивительное умение видеть меня насквозь. Ну, почти насквозь.

Сделав вид, что сверяюсь со своими записями, я спросил:

— Что посетительница?

Аня сначала непонимающе посмотрела на меня, но потом, словно бы что-то припомнив, быстро ответила, глядя при этом куда-то в сторону:

— Все благополучно. После беседы с вами покинула территорию больницы.

Аня сказала это, отчеканив, как заученную формулировку, и мне стало понятно, что гостью она в глаза не видела.

Я кивнул и, хотя много бы отдал сейчас за ее компанию, попросил Аню оставить меня одного.

Провожая взглядом ее узкую напряженную спинку, я не мог отделаться от мысли, что чем-то эти две женщины были странно похожи. Женщины! Смешно, конечно: обе они две зеленые девчонки. Только одна - полуграмотная медсестра с круглыми щечками и безошибочной интуицией, а вторая – тощая, угловатая, с поджатыми губами и непомерным эго, кандидат наук. Но – возраст, телосложение, цвет волос и глаз, да даже прическа – все это совершенно точно соответствовало профилю всех жертв Аксенова. И если Аня тут была неслучайно, то Мария Богданова, скорее всего, оказалась подарком судьбы. Или, наоборот, насмешкой судьбы надо мной самим и моим излишне претенциозным проектом? Может и так, но было слишком соблазнительно подпустить к Аксенову психолога, изучившего его почерк вдоль и поперек и, при том, идеально подходящего под портрет его жертвы.

Интересно, а осознавала ли это сама Богданова? Что, сидя с ним наедине в допросной (семь личных встреч, подумать только!), она была словно блюдце сметаны у лап голодного кота? Может быть, это ей и нравилось? Может, именно это ее возбуждало? Не зря же говорят, что каждый психиатр всегда и сам наполовину псих.

Заметив в зеркале свою перекошенную ухмылку, я провел рукой по лицу, стремясь поскорее стереть с себя этот явный признак безумия. Что греха таить, я и сам был не слишком стабилен. Взять хотя бы эту чертову бессонницу. Казалось, что каждую секунду, которую Аксенов проспал под воздействием снотворных, он украл лично у меня, у моего сна! Ведь ровно с начала эксперимента я полностью потерял способность к нормальному отдыху, будто бы органически разучился это делать. И если я и впадал в забытье, то ненадолго и будто бы случайно проваливался в кошмар, который не приносил мне никакого отдыха.

И все-таки что-то мне в этой Марии Богдановой – Маше – казалось странным. Вовсе не то, что она была явной невротичкой. Старик сказал: анорексичка; это я мог и сам определить сходу своим профессиональным взглядом: нездоровая худоба, затравленный взгляд, покрасневшие от ссадин костяшки пальцев. Я такого успел повидать немало за годы практики – следы от зубов. Девушки, которые регулярно суют себе два пальца в рот, вызывая рвоту, царапают себе зубами до крови кожу на костяшках кистей рук. Эти багровые пятна на руках, как печать, опознавательный знак всех булемичек-анорексичек. Бедняжки, конечно, ежесекундно прячут свои руки в карманы или рукава, но для меня этот судорожный жест (натягивание рукава на кулак) уже сам по себе сигнал присмотреться внимательнее.

Так вот, дело было не только в ее неврозе (каждый, если пристально вглядеться, по-своему невротичен), но и в чем-то еще. Слишком уж лично относилась эта женщина к делу. И в этом, казалось бы, не было ничего удивительного – для молодой ученой такое громкое дело! И все-таки этого было недостаточно. Может, в ее одержимости все-таки был некий суицидальный порыв – порыв мухи, сознательно летящей в лапы паука?

Я снова криво усмехнулся и, тут же устыдившись своей усмешки, поспешно встал из-за стола. Сколько же я просидел здесь в полной темноте с момента ухода Ани? Спина затекла, и ноги почти не слушались. Я провел рукой по голове и с отвращением отдернул руку – грязные волосы свисали на лицо засаленными прядями. Неудивительно, что Ане не терпелось отсюда уйти, да я и сам предпочитал оставаться наедине с собой в полном мраке! Глядеть на свою немытую опухшую физиономию было невыносимо. Но и ехать к матери было никак невозможно. Только не сейчас! Не то она снова запустит свои щупальца в мой мозг, и все запланированное мной опять полетит к чертям. Ну уж нет, я не подпущу ее к себе и близко, пока все не доделаю.

Стянув с себя халат, я бросил его вывернутым наизнанку на спинку своего стула, завязал волосы на затылке канцелярской резинкой и снял с вешалки в углу зимнюю куртку. В ней уже было жарко, но чтобы сменить ее, пришлось бы заезжать к матери. Я был готов потерпеть, лишь бы не возвращаться домой.

Выйдя из клиники, я направился было к проходной, но в последнюю секунду, свернул направо и сделал круг в несколько кварталов, чтобы прогуляться до корпуса семь. По-весеннему теплый, но все еще сильный ветер залетал мне за шиворот, раздувал, как паруса, полы моей расстегнутой куртки, приятно холодил шею и виски. Я шел по неухоженным дорожкам больничной территории, то и дело наступая ботинком то в грязь, то в лужу – света фонарей хватало лишь на освещение небольшого куска тротуара у входа в корпуса. Мои ботинки промокли.

Нашарив в кармане электронную сигарету, я вдохнул сладкий дым и все-таки запахнул куртку плотнее и, как раз дойдя до седьмого корпуса, задрал подбородок к небу. Окно Аксенова я нашел легко – второе справа, третий этаж.

Сукин сын не спал! В окне горел свет, и я вроде бы даже разглядел его силуэт. Хотя, может, и померещилось?

Решеток на окне не было, да что там, весь объект охранялся кое-как: несколько охранников на проходной, двое – в административном корпусе, и по одному – в лечебных корпусах. Но Аксенов и не пытался сбежать. Неужели все складывалось так чертовски гладко, и он действительно все забыл?!

Я не удержался и тихо засмеялся себе под нос и даже наградил себя еще одной затяжкой сладковатого вязкого дыма. После чего сунул сигарету в карман, застегнул куртку до подбородка, засунул руки в карманы и поспешил к машине.

Бар и бутерброд отменялись. Нужно было придумать себе нормальный ночлег.

Сев в машину, я вырулил на шоссе, наклонившись чуть вперед к рулю, внимательно всматриваясь в темноту. Довольно скоро должен был появиться ближайший населенный пункт с заправкой, баром и дешевым отелем для дальнобойщиков. На первое время сгодится.

Меня слегка трясло от радостного возбуждения, усталость как рукой сняло, так что о сне оставалось только мечтать. Но нормальный душ, бритва и, может быть, даже горячий завтрак с утра – все это сейчас было в приоритете. И, кто знает, чистые простыни (если повезет) могут сотворить чудеса. Я поймал в зеркале заднего вида свое отражение – красные глаза, темные круги под ними, хищный оскал – не удержался и засмеялся в голос.

Ну поглядим, Илья Алексеич, кто кого! Ну, поглядим!

Глава 8

Отель надежд не оправдал. Двухэтажное здание с облезлым фасадом стояло в нескольких метров от заправки и автострады будто бы на выжженной земле. Ни леса, ни поля, ни жилых домов, ни магазинов – только шквалистый сырой ветер, да проносившиеся со свистом мимо редкие машины. Внутри было грязно и пахло бензином.

За крохотной стойкой при входе сидела женщина в синтетической блузе и что-то жевала. Моему появлению она заметно удивилась, несколько раз переспросила, точно ли я буду один и дважды повторила, что за вторую персону полагается доплата.

На мой вопрос о завтраке или, вдруг повезет, даже ужине, дама лишь молча указала на стоявший в углу автомат с кофе и сухими закусками. Смотрела она на меня сначала с подозрением, а после и вовсе предпочла не смотреть и с презрением отвернулась (наверное, приняла за какого-нибудь извращенца или гомосексуалиста, что для нее, полагаю, было одним и тем же).

С трудом сладив с автоматом, я взял себе кофе и упаковку бисквитов и побрел наверх.

За душ в номере мне пришлось доплатить, но оно того стоило – номер с душем очевидно был не так популярен, ремонт здесь был относительно свежим, мебель – целой, не пахло ни бензином, ни затхлостью, из крана – о, чудо – текла горячая вода.

Простыни, правда, были сероватыми, а подушка – изрядно потрепанной, из тонкого, местами бугристого синтепона, но пятен на простынях не наблюдалось и это уже было слава богу.

Совершив беглый осмотр комнаты, я залез в душ, где тщательно намылил голову мылом, а потом еще минут пять стоял под горячей струей, пока кожа не покраснела, затем растерся крохотным вафельным полотенцем, побрился одноразовой бритвой и постирал трусы.

От мыла волосы стали жесткие, мне пришлось долго распутывать их перед зеркалом. Когда я почистил зубы одноразовой зубной щеткой, размером с палец, времени уже было почти два.

Я был доволен, вся эта гигиеническая возня утомила меня почти как полноценный рабочий день. Когда я лег в постель, веки мои почти смыкались. Я представил, как мать, одна в квартире, смотрит то на входную дверь, то на телефон, не решаясь мне позвонить. Правильно – ночные звонки я пресекал всегда жестко. Хочет, чтобы я хоть иногда приходил к ней – пусть помнит, что я не ребенок и не потерплю контроль. От чувства мстительного удовлетворения тепло, как от рюмки коньяка, растеклось по моему телу. Я дотянулся до прикроватной тумбочки и погасил свет.