Заткнись

Я понял, что здесь я относительно свободен и, в общем-то, мне ничто не угрожает. Я мог перемещаться по больнице и даже гулять по территории (я однажды вышел, меня никто не остановил), и, может быть, только охрана на пропускном пункте преградила бы мне путь. И не мудрено - человека в больничной пижаме вряд ли бы легко выпустили и из самой обыкновенной больницы.

Это же место явно не было обыкновенным, и вот этот факт не нравился мне больше всего. Здесь было полно медперсонала, но пациенты, напротив, попадались чрезвычайно редко: я видел всего двух или трех обритых наголо, сутулых, бледных мужчин с глазами такими пустыми, будто бы мозги их были выпотрошены начисто. Казалось, я могу встать прямо перед лицом у любого из них, и он так и будет смотреть сквозь меня, как через окно, на мир, который ему нисколько не интересен. Спроси я у него хоть что-то, результат получу ровно тот же, как от разговоров со стариком, который сутки или двое пролежал в моей палате: нулевой результат, как будто я разговаривал с трупом.

Как только я понял, что могу, мне тут же расхотелось гулять. Бродить по территории, которая своим заброшенным и унылым видом вызывала во мне еще большую тревогу, почти депрессию, было для меня непозволительной роскошью. Мне надо было изо всех сил сохранять рассудок, стабильность, не дать себя раскачать, не позволить себе снова скатиться в бездну.

После разговора с Антоном Леонидовичем (я до сих пор невольно криво усмехался всякий раз, называя этого молокососа по имени-отчеству) я уже побывал там - в бездне, на самом дне. Я помню то состояние абсолютной раздавленности, в котором он меня оставил. В ту минуту, я уверен, он думал, что победил меня, я кожей чувствовал его злорадство, его торжество. Его участливый тон, показное сочувствие — все это не обмануло меня ни на йоту. Этому маленькому выродку еще предстояло обломать об меня зубы, он, богом клянусь, не знал, с кем связался!

Сосунок вырвал почву у меня из-под ног, будто бы выбил стул под висельником, но я не доставил ему удовольствие и не повис в петле, я удержался. Хотя, не спорю, я был на грани, чтобы в прямом смысле не воспользоваться удавкой. В одно мгновение я узнал, что ни жены, ни сына у меня больше нет и, если верить пацану, то никогда и не было. Но я не верил. Я понял лишь то, что меня бросили. Что-то случилось, и Надя забрала Славку, все вещи и уехала. Вынуждена была меня оставить. Это было единственное здоровое объяснение.

Их вещи исчезли, и, по несчастливой случайности, отсутствовала какая-либо информация о них в моих документах. Так бывает: стечение неудач, и вот, сложилось, как сложилось.

Только вот, что могло случиться, что могло заставить ее уехать? Это было за пределами моего понимания. Напрашивалась одна мысль: все-таки этот грязный, отвратительный суицид. Она, вероятно, узнала о нем, видимо, все-таки нашла меня уже без сознания в той кровавой ванне и, может быть, даже вызвала скорую. Но не простила. И вот это было вполне в ее духе: расценить мой жалкий побег от проблем, как предательство, и раз и навсегда вычеркнуть меня из своей жизни. И из Славкиной.

Слезы комком подступили к моему горлу, но это были хорошие слезы, они приносили облегчение, избавление. Если все было так (а это было чертовски правдоподобно!), я был кретином, неудачником, но кретином и неудачником, ничуть не хуже, чем миллионы других кретинов и неудачников. Все делают ошибки, и всех бросают. Это нормально и такова жизнь. Ничего не поделаешь, и надо лишь преодолеть кризис и двигаться дальше.

Я почувствовал себя лучше, как-то крепче, во мне были силы все это пережить. Но вот одна мысль ядовитым зловредным червем подтачивала на корню выстроенную мной спасительную конструкцию: Антон Леонидович, этот жалкий сосунок, ведет свою грязную игру и, даже если все мои предположения верны, он придумает, как воткнуть в мою спину нож. Я всем нутром ощущал исходившую от врача угрозу, я чувствовал, что он бесконечно много мне недоговаривает, а еще больше лжет, и, главное, я знал, что он не собирается меня отпускать.

Мои опасения отчасти подтвердились, когда он пришел ко мне в палату, приведя с собой ту женщину. Она держалась за его спиной, не подходила ко мне близко, но я на расстоянии нескольких метров ощущал ее волнение - ее почти лихорадило, лоб блестел, и я даже как будто чувствовал запах ее пота: едва различимый, сладковатый и необъяснимо приятный. На ней были синие брюки из плотной костюмной ткани и белая блузка, в вырезе которой я видел подрагивающие при каждом вдохе острые ключицы. Наверное на меня подействовала общая нервозность ситуации, возможно, сыграла роль неожиданность появления этой женщины, а, может быть, этот запах, но я помню, как мое зрение странным образом обострилось, я различил родинку под ее левым ухом, тоненькую серебряную цепочку на ее ключицах и ямочку между ними. Не понимаю почему, но я просто не мог оторвать от этой ямочки глаз.

Я сел в кровати, проглотил слюну и только теперь рассмотрел лицо женщины. По сути, это была совсем молоденькая девушка с короткой стрижкой (чуть пониже ушей), острыми скулами и умными карими глазами. Когда Антон Леонидович сел, она встала за спинкой его стула, как секретарь или даже служанка, скромная спутница, которую этот мерзавец привел, как наложницу, для демонстрации своего превосходства.

Я стиснул зубы, сжал под простыней кулаки и, с трудом оторвав взгляд он незнакомки, заставил себя посмотреть на своего надзирателя (я именно так воспринимал его и тогда, и после, и, черт возьми, я не ошибался, он не лечил меня, он был тюремщиком, который лишь получал наслаждение от осознания своей надо мной власти).

Антон Леонидович выглядел ухоженным и отдохнувшим, он явно не мыл голову под краном в грязном сортире, как я, и он не чувствовал себя униженным, сидя перед незнакомой женщиной в занюханной казенной пижаме. Расцепив кулаки, я кое-как расчесал волосы пятерней, прекрасно осознавая, что этот жалкий жест никоим образом не придаст мне респектабельности.

Между тем, доктор положил ногу на ногу и заговорил:

— Илья Алексеевич, я вижу вы начинаете осваиваться в наших, к сожалению, не самых комфортных условиях, — он с нескрываемой радостью, почти с ликованием оглядел убогую обстановку моей палаты. — Надеюсь, скромность содержания вас не тяготит? Как питание? Устраивает? — Я не удостоил его ответом, и он продолжил: — Я прошу вас простить меня за вынужденную задержку начала наших с вами психоаналитических встреч: мне необходимо было подготовиться и ввести в курс Марию, мою коллегу, которая поможет нам с вами в терапии. Она клинический психолог, практикующий терапевт, и имеет хороший опыт в восстановлении поврежденной памяти. Это то, что нам нужно, не так ли? Я же сам больше специализируюсь в психиатрии пограничных и психотических расстройств. Но мы ведь с вами надеемся, что это не наш случай? — он посмотрел на меня вопросительно, очевидно, ожидая ответа на явно риторический вопрос, тем самым, демонстрируя и мне, и женщине, что я здесь не более, чем дрессированная обезьянка.

Но больше даже не это, а его оскорбительный, насмешливый и в то же время снисходительный тон, будто бы я трехлетка или, напротив, страдающий от глубокой деменции старикашка, заставлял меня еле сдерживаться, чтобы не выбросить вперед заготовленный для удара кулак и разбить ему нос, а после наблюдать, как его кровь растекается по белоснежному халату.

Но я крепился и просто смотрел то на него, то изредка на Марию, игнорируя его идиотские вопросы.

Она молчала, не пыталась никак комментировать слова врача и даже не кивала в знак согласия с его словами. Казалось, она его вообще не слушала. Она глядела на меня, но как-то не пристально, не как на предмет для изучения, занимательный механизм или выпотрошенную для анатомических изысканий лягушку. Она смотрела на меня как будто издалека - из прошлого или из будущего, будто рассматривала пожелтевшую от времени фотографию. Будто бы она долгие годы не видела меня и теперь смотрела, пытаясь уловить когда-то знакомые черты. И мне подумалось: может быть, я когда-то знал эту женщину и, может быть, даже любил?

Мысль была до смешного абсурдна, и я кашлянул, отгоняя ее от себя, и снова перевел взгляд на ненавистного доктора. Но я не мог сосредоточиться на его лице и словах - я видел его надменную физиономию, слышал его плавную монотонную речь, но не воспринимал ни слова. Он тарахтел, как телевизор, который включаешь и про который тут же забываешь, привыкая к его однообразному и скучному бурчанию, или как старый радиоприемник, который вовсе никогда не выключают, но и никто никогда не слушает.

Мне было неинтересно слушать врача, ничего нового он мне не скажет. Но даже если бы я и хотел, я просто не мог вникнуть в его речь. Кое-что меня неизменно отвлекало: присутствие женщины, которая возвышалась над доктором, холодная, как луна, и точно так же далекая, недосягаемая и даже как будто ненастоящая. Словно химера.

Мария. Ее имя, почти божественное, даже сакральное, религиозное и в то же время абсолютно земное, только подтверждало мое общее впечатление - что она послана мне свыше, как ангел и или какая-нибудь иная подобная сущность. Но этот ангел совершенно точно состоял из плоти, я на расстоянии ощущал эту плоть - чувствовал запах и даже различал дорожки вен на ее висках и шее, что просвечивали под ее почти прозрачной кожей.

Мне необходимо было убедиться в этом, коснуться ее хотя бы кончиками пальцев, почувствовать кожей ее кожу.

Я был готов сорваться с места и подойти к ней. И я бы сделал это, не будь врача рядом, коснулся бы запястьем ее запястья. Она бы мне позволила. Я это знал, мог побиться об заклад. Мое чутье меня еще не подводило.

Но врач сидел между нами, разделял нас, как стена, тюремная решетка. И мне оставалось только крепче сжать кулаки.

Но я и это вытерплю, не впервой.

Глава 11

Мария пришла ко мне на следующий день. Сначала осторожно постучала, даже, скорее, поскреблась, как мышка, коготками о дверь, затем робко заглянула и вошла. Увидев меня, она замерла, остановилась прямо у двери и застыла, как статуя, будто язык проглотила.

Я не удивился ее поведению, напротив, был даже удовлетворен, ведь именно на такую реакцию я и рассчитывал. Я подготовился к ее приходу. Вчера я лежал в смятой постели – всклокоченный, растерянный, вспотевший, в несвежей пижаме и с расшатанными нервами. Сегодня я встретил ее стоя, я был чист, свеж и причесан. Моя постель была тщательно заправлена, на мне была накрахмаленная, идеально белая пижама (пришлось с самого утра разыскать сестру-хозяйку и уговорить ее потрясти запасы), а у окна стояли два стула, приготовленные мной заранее для беседы на равных.

Услышав ее тихий стук, я дождался, пока Мария войдет и только потом обернулся. Я хотел дать ей время оценить обстановку, почувствовать, что с сегодняшнего дня все будет по-другому. Приглашающим жестом я указал ей на стул.

Мария медленно приблизилась и встала за спинкой у предложенного мной стула. Она смотрела прямо на меня. Лицо ее не выражало ни страха, ни тревоги, ни любопытства: профессиональная непроницаемая маска психолога.

Я возвышался над ней, теперь, когда она подошла близко, казалось, я вдвое крупнее. Мне не хотелось садиться, мне давно не было так комфортно. Но Мария села, и оставаться стоять уже было бы невежливо. Я опустился напротив нее.

Усевшись, я оказался на три четверти отвернутым от окна, и скудный солнечный свет освещал лишь край моего лица (я чувствовал слабое тепло на скуле), а почти все мое тело оставалось в тени. Мария, наоборот, оказалась буквально подставлена свету. В мою палату его проникало совсем немного, но в ту минуту весь свет достался только ей.

Сегодня она выглядела иначе: на плечах болтался белый халат, который был ей явно велик, под ним виднелись скромный серый свитер и прямые джинсы. Волосы были заправлены за уши, а пальцы сжимали пластиковую канцелярскую папку.

Мария положила папку на колени и, выпрямившись, подвинулась на кончик стула. Незаметно выдохнув, она заговорила, начав, очевидно, с заранее заготовленных фраз:

— Илья Алексеевич, Антон Леонидович вкратце ввел меня в суть вашего дела и объяснил всю необычность и затруднительность вашего положения. Но я, как любезно рекомендовал меня Антон Леонидович, специализируюсь на памяти, и передо мной поставлена весьма конкретная задача – помочь вам в восстановлении вашей личной истории. Поэтому… – тут она внезапно запнулась, как будто сбилась и заговорила снова уже не так быстро и ладно, а как бы заново подбирая слова: — Поэтому я предлагаю вам не фиксироваться на настоящем… Понимаете? Мы с вами постараемся как бы абстрагироваться от текущей ситуации, от всего, что ввергает вас в состояние стресса и создает ненужное напряжение… То есть… Я не собираюсь вас допрашивать, — она неловко улыбнулась, — или пытаться докопаться до какой бы то ни было истины… Я лишь хочу помочь вам собрать по крупицам все, что вы знаете о себе. И… я на вашей стороне.

Она остановилась и посмотрела на меня. До того, всякий раз, когда сбивалась или делала паузы, она невольно отводила глаза и словно бы собирала по углам комнаты силы, чтобы вновь обратить свой взор на меня. И сейчас она глядела прямо мне в глаза и, слегка улыбнувшись, закончила:

— Давайте попробуем начать все с чистого листа, забыть, что мы в больничных стенах и про те печальные обстоятельства, что привели вас сюда? И давайте заново познакомимся? Меня зовут Мария. Но вы можете называть меня Машей, — она снова робко улыбнулась, — Я могу звать вас Ильей?

Сейчас в солнечном свете ее глаза казались совсем светлыми, цвета некрепкого чая, а лицо выглядело по-детски круглым. Мне вдруг пришло в голову, что ее смущение и даже некоторая растерянность вызваны тем, что она вот так сидит передо мной вся на свету, а я словно бы скрыт в тени, что от этого она чувствует себя неловко, и ей будто бы даже немного боязно.

Повинуясь внезапному порыву, я обхватил спинку ее стула руками с двух сторон и передвинул Марию вместе со стулом поближе к окну так, что теперь мы сидели с ней оба в пол оборота к свету и в равной степени были отлично освещены.

Стоило мне приблизиться к Маше и взять руками ее стул, я заметил, как она перестала дышать. На мгновенье она побледнела, даже, скорее, побелела, как полотно, а в глазах ее мелькнула паника. Стремясь, как можно быстрее стереть возникшую неловкость, я широко улыбнулся и, наклонившись, взял ее руки в свои.

— Вам меня было совсем не видно, ведь так? Сейчас намного лучше?

От моего прикосновения она снова будто окаменела. Ее пальцы, мягкие, гладкие, но пугающе ледяные, моментально выскользнули из моих рук (а ведь я лишь хотел поддержать, как-то приободрить ее!). Опустив глаза и отвернув лицо к двери, она отодвинулась вместе со стулом на несколько сантиметров от меня. Словно бы овладев собой, она снова подняла на меня глаза с вежливой улыбкой.

— Да, спасибо, так лучше, — произнесла она хрипловато и опустила глаза в пол.

Я чувствовал, что все испортил! Она сжалась в таком ужасе, будто бы я позволил себе нечто крайне неподобающее! Но с каких пор нам запрещено даже касаться друг друга? Или мерзавец Антон ей что-то про меня наплел?!

Стремясь подавить в себе приступ ярости, я поднялся со своего стула и подошел ко второму окну, оставив ее таким образом наедине с собой.

Я был в больнице, в расстроенных чувствах, с отшибленной памятью! Пусть я был неловок, но это был явно не повод шарахаться от меня с таким испугом!

Тут я услышал за своей спиной ее голос:

— Давайте обсудим условия нашей работы, Илья Алексеевич? Вы – пациент, я – терапевт, и нам нельзя пересекать невидимую черту между нами. Это называется границы, и они необходимы для успешной терапии.

Я повернулся, встал, скрестив руки на груди, и сказал, глядя на нее сверху вниз:

— И что же, даже рукопожатия неприемлемы?

— Даже рукопожатия.

Она смотрела на меня строгим и в то же время как будто извиняющимся взглядом, будто она досадовала на саму себя. Вид у нее был трогательный, но вместе с тем какой-то совершенно дурацкий, словно бы она была здесь не на своем месте, не знала, как себя вести и что делать. Мне казалось, что теперь не я, а она готова провалиться сквозь землю.