Заткнись

— Машенька, — сказал он, наконец, своим ядовитым голосом, будто произнес не уменьшительное имя, а страшное оскорбление. — Садитесь.

Я села на хлипкий стул, стоявший перед профессорским столом, и украдкой осмотрелась. За два года обстановка здесь ни капли не изменилось: тусклый желтый свет от висящей под потолком «лампочки Ильича» (после жужжащей и слепящей люминесцентной лампы коридора здешняя темнота была поистине облегчением), заваленный бумагами письменный стол (компьютер стоял на нем, очевидно, для виду и никогда не использовался), огромный железный сейф и древний деревянный шкаф с замком и стеклянными, но непрозрачными дверцами. В углу – треснутое зеркало, я осторожно взглянула в него и поправила волосы, пусть заметит, что я уже не та, что два года назад (неприметная девочка с мышиным хвостиком). Теперь у меня модная стрижка, брючный костюм и даже кое-какой макияж. Да, я все так же прячу свои руки (порой с кровившими ранами), но больше не смотрю исподлобья и не отвожу взгляд, а уже способна смотреть собеседнику, даже такому страшному, прямо в глаза.

— Вызвал вас срочно, поскольку дело неотложное, — начал старик. — По делу Аксенова.

Для профессора эти два года тоже не прошли бесследно. Теперь, сидя перед ним на расстоянии метра, я уже не могла не заметить, что складки вокруг его рта превратились в глубокие канавы, его голова и тело как будто уменьшились размером, и уши на крохотном черепе казались гигантскими. Но ни на минуту мне не показалось, что старик близок к смерти: несмотря на стремительно дряхлеющую оболочку, сила, исходившая из него, ничуть не иссякла, я чувствовала, что, даже если захочу, попросту не смогу приблизиться к нему больше ни на сантиметр, он будто бы одной только силой своего взгляда удерживал меня на расстоянии.

Прокашлявшись, я задала встречный вопрос:

— И что может быть с делом Аксенова? По моим данным, он уже в Яблоневке – с момента вступления приговора в силу, а дальше планируют перевод. Я слышала, его хотят пустить через всю страну прямиком в Снежинку. Не знаете, правда ли? В хабаровскую колонию?

На несколько мгновений профессор опустил веки, как бы прикидывая, о чем меня в принципе стоит ставить в известность, и снова поднял на меня взгляд.

— Не совсем, Мария, — он кашлянул, — так уж сложилось, что мне удалось вытребовать для Аксенова психиатрическое освидетельствование. — Он выставил перед собой руку, заметив, что я открыла рот, чтобы возразить. — Нет, это совсем не то, что делали вы. На данном этапе его необходимо изучить, как некий объект, понимаете? Вне контекста с его реальным опытом. Я хочу изучить его мозг. А впоследствии, возможно и определить психиатрическое расстройство. Сказать вам, по правде, я отнюдь не уверен, что Аксенову место в обычной тюрьме рядом с рядовыми преступниками. Кто знает, может быть, все-таки безопаснее для него и для окружающих поместить его под специфическое наблюдение а, возможно, и под медикаментозный контроль.

Я отупело уставилась на профессора.

— Простите, Аркадий Яковлевич, я видимо не совсем поняла вашу терминологию. Как это: вне контекста его реального опыта? Какое тогда может быть психиатрическое освидетельствование? У вас какая-то новая методика? Экспериментальный подход?

Старик поморщился и помотал головой (мне даже подумалось, что я попала в точку).

— Не совсем… Так или иначе, Маша, вас это не должно беспокоить. Пока это дело сугубо в ведении некоего специального учреждения, дело секретное, как вы понимаете, доступ к нему крайне ограничен. — Он сладко улыбнулся (как минимум, намеревался так сделать, в реальности же с его впалым ртом и ледяными глазами улыбка выглядела ужасающе). — Но проделанный вами труд, дорогая, бесценен. Я вряд ли ошибусь, если предположу, что к материалам дела подшита лишь ничтожная доля ваших наработок?

Старый прохвост! Вот уж, действительно, он был профессиональным психиатром и за годы работы успел меня изучить. Конечно, я предоставила только крохотную частичку своих материалов: на моем жестком диске хранились гигабайты информации, а дома – коробки документов, фотографий, дисков с аудио- и видеозаписями и рукописных листов. Но ведь и я «вряд ли ошибусь, если предположу», что реальные плоды моих наблюдений никого и не интересовали. От меня отмахивались, надо мной посмеивались, мне стоило огромного труда, чтобы вложить свои самые очевидные выводы в рот следователю уже практически в пережеванном виде! Ему оставалось только проглотить и то он до последнего сопротивлялся, чтобы это сделать!

На протяжении всего следствия я была собаке пятой ногой и часто выполняла работу девочки на побегушках. Каждому хотелось напомнить себе, мне, коллегам, что я там ради мебели, но я была не против – чем больше я выполняла мелкой ассистенткой работы, тем глубже погружалась в самые мелкие детали расследования, изучила его по крупицам, а по ходу еще и со всеми познакомилась: я узнала всех – от патологоанатома и судебных криминалистов до самых незначительных свидетелей, проходивших по делу.

И вот мои наработки понадобились! Интересно! Это одновременно и польстило мне, и вызвало приступ жгучей жадности. Ну как так?! Отдать все результаты своей работы? Неизвестно куда и кому?!

Хоть я и предвидела, к чему все идет, я осторожно кивнула. И старый профессор удовлетворенно почесал подбородок.

— Прекрасно, прекрасно! На минутку представьте себе, что ваши данные могут сыграть ключевую роль, быть может, в величайшем открытии! Случай очень интересный, Машенька, согласитесь. Вы все верно сказали – до перевода Аксенова в точку окончательного содержания у нас не так много времени, хотя я и прикладываю все усилия, чтобы его потянуть. Но! Если повезет, с помощью ваших наработок, кто знает, возможно, мы сможем заполучить Аксенова пожизненно! — Профессор жадно осклабился, в ту секунду, я уверена, обнажив свою сущность. — Вы понимаете, насколько это важно?

Я снова робко кивнула, и старик еще ниже склонился над столом, как бы пододвигаясь ко мне.

— Я привлек одного очень перспективного психиатра-исследователя. Можете не сомневаться, под его чутким руководством Аксенов будет с нами откровенен, как на исповеди! — профессор хохотнул, но получилось будто крякнул. — Это чрезвычайно талантливый и увлеченный ученый. Возможно, слегка самонадеян - уверен, что справится самостоятельно. Но с вашими конспектами, Маша! — старик облизнул свои сухие губы, и меня чуть не вывернуло. — Вы же умудрились собрать самые сливки! Беседовали с Аксеновым непосредственно после задержания! Вы неплохо поработали, моя дорогая, как учитель, я могу вами гордиться.

Снова осклабившись, Аркадий Яковлевич откинулся на спинку кресла и самодовольно замолчал. Он понял, что сделал все, чтобы накрепко посадить меня на крючок, запутать в свою паутину, так, что мне не останется никакой возможности вырваться. И что уж там, он был прав: я чувствовала себя связанной по рукам и ногам. Я не могла отказать ему, не могла просто встать и выйти из кабинета, я все еще была зависима от него – моя карьера, научная работа, да даже сама диссертация могли рухнуть в одночасье по щелчку его пальцев. Он знал это с самого начала, и потому мог просто приказать. И все же, тонкий психолог, он потратил еще несколько минут на то, чтобы приковать меня намертво, вызвав во мне еще одно чувство, посильнее страха – жадное, поистине жгучее любопытство!

Как исследователь, как психолог, криминалист, я поняла, что игра еще не окончена, открылись новые возможности для исследования, и стали необходимы мои наработки! А, значит, необходима и я сама, Маша Богданова! Пусть еще они об этом и не знают, но никуда не денутся!

Решительно кивнув, я выпрямила спину.

— Благодарю за доверие, Аркадий Яковлевич, все привезу. Пишите адрес.

Профессор издал негромкий утробный звук, похожий на гудение, напомнивший мне урчание объевшегося сметаной кота, и стал царапать что-то ручкой на бумаге.

— Ехать придется несколько часов на север, но вы же на машине? — Спросил он, не отрывая глаз от листка. — Я выпишу вам разовый пропуск, но будьте готовы к досмотру, как понимаете, учреждение режимное и строго секретное. Также, надеюсь, вы, Маша, стреляный воробей и осознаете полную конфиденциальность обсуждаемого нами дела? — он снова поднял на меня свои холодные сухие глаза и без тени улыбки пододвинул ко мне листки. — Я рассчитываю на вас, Мария, и рад, что в свое время сделал ставку именно на вас.

— Спасибо, Аркадий Яковлевич, не подведу, — сказала я, поднимаясь, и, схватив листки, не оглядываясь, вышла из кабинета.

Мне нужно было на свежий воздух как можно скорее, меня мутило, но в руках я сжимала бумагу с адресом и пропуск. Желтый шершавый картон чудесным образом придавал мне уверенности, делал мою походку тверже. Теперь у меня определенно хватит сил преодолеть тошноту.

Глава 5

Я выехала на следующий же день. Вышла из дома в восемь утра, когда было еще темно и совсем не по-весеннему морозно. С час я добиралась до северной границы города, ехала со скоростью улитки – по утренним пробкам, да вдобавок по подмерзшим за ночь скользким дорогам. И только оказавшись на трассе, где вдоль дороги стражниками стояли сосны, я смогла выдохнуть, расслабиться и, доверившись навигатору, немного подумать.

Я рано возгордилась собой накануне – поспешила обрадоваться, что возвращение в строй придаст мне сил подавить привычную тошноту и перебороть очередной приступ. Не тут-то было: стоило мне перешагнуть порог своей квартиры, как тревога окатила меня ушатом ледяной воды.

Я осознала вдруг, что никакого возвращения в строй не предвидится. Профессор ясно дал мне понять, что его интересуют лишь мои записи, но не мое профессиональное мнение и уж тем более не мои навыки. Мне было велено всего-то выполнить функцию курьера – доставить документы по назначению и убраться восвояси.

Стянув кое-как ботинки с ног, я прямо в куртке прошла на кухню и выпила подряд два стакана ледяной воды. На какое-то мгновение мне стало легче, но уже в следующую секунду я рванула в ванную и склонилась над унитазом. Меня вывернуло наизнанку.

Умывшись, я снова прошла на кухню и, как и была, в верхней одежде, уселась за столом. Сгорая от стыда и отвращения к себе, я оглядела собственную квартиру, словно бы была тут впервые случайно забредшим чужаком.

Здесь царил хаос. В раковине горой громоздилась посуда, на столе – грязные чашки, папки с документами и здесь же - забытый пакет уже прокисшего молока. Вдоль батареи под окном рядком стояло несколько пустых винных бутылок, а на спинках стульев висел халат и скомканная пижама.

Ничего не скажешь – достойное жилье для «жалкой анорексички». Чертов сукин сын и его унизительное прозвище не выходили из моей головы. Открыв холодильник, я прямо из горлышка отпила несколько глотков вина из початой бутылки, сняла наконец куртку, уронив ее на пол, и, войдя в спальню, рухнула на кровать.

Алкоголь, упавший в пустой желудок, вмиг ударил в голову и, словно целительный эликсир, заживлял мое воспаленное нутро. Потолок перед глазами закружился, и я, позволив векам на секунду сомкнуться, незаметно соскользнула в сон.

Проснувшись часа через три – уже посреди ночи, я заставила себя стянуть костюм, смыть макияж и почистить зубы, после чего завела будильник и заснула уже до утра.

Продрав глаза в семь утра, я была настроена уже куда более воинственно. Горло саднило, во рту – неприятный привкус, а в виске – тупая пульсирующая боль. Мне пришлось простоять двадцать минут под обжигающим, как кипяток, душем, пока в глазах не прояснилось. Завернувшись в полотенце, я вытерла запотевшее зеркало над раковиной и уставилась на свое отражение. Под моими глазами залегли черные тени, губы были красные, будто целованые, а кожа бледная в розоватых прожилках. Стремясь избавиться от мерзкого привкуса во рту, я яростно вычистила зубы, пока не заболели десны, а потом, усевшись на пол в ванной, кое-как высушила волосы.

Все еще чувствуя себя больной, я выпила черный кофе, сгрызла черствый сухарь и доела клубничный йогурт. В животе забурлило, и я заставила себя съесть еще пару квадратиков темного шоколада. Быстро накрасившись, я надела вчерашний костюм и вышла из дома.

От мороза голова сразу прочистилась: ветер словно продул ее, как засорившуюся трубу. Заведя мотор, я стащила с себя куртку, и, бросив ее на пассажирское сиденье, снова выбралась на ледяной ветер, подставив лицо его колючим пощечинам.

По щекам покатились слезы, но мне почему-то становилось легче. Я чувствовала себя индейцем перед выходом на тропу войны: я знала, что просто не будет, что мне придется изрядно подраться, и я готовила себя к схватке. У меня появился шанс разобраться в деле Аксенова, которое я считала своим по праву, довести до конца начатое, и я больше не собиралась его упускать, я была не намерена снова позволить профессору (да хоть кому другому!) вышвырнуть себя на обочину.

Снова забравшись в машину, я закуталась в куртку и вытерла слезы. Надо было поторапливаться.

Ехать предстояло почти два часа в сторону границы с Финляндией. Создавалось впечатление, что тюремная лечебница, куда профессор умудрился определить Аксенова, стояла посреди густого леса. Если судить по навигатору, то по адресу, данному мне вчера Аркадием Яковлевичем, не значилось вообще ничего. Озеро, трасса, лес. Собственно, дома под указанным номером на карте не было в принципе.

Писать профессору, задавать уточняющие вопросы – об этом не могло быть и речи. Поэтому я решила просто ехать в заданном направлении и разобраться на месте.

На заднем сиденье позади меня стояла коробка с бумагами: протоколы допросов, фотографии и пара моих отчетов. Признаюсь, что несмотря на проницательность Аркадия Яковлевича, я все равно не собиралась отдавать им все. На сегодня я обозначила для себя одну минимальную цель – познакомиться с лечащим врачом Аксенова и заинтересовать его своими бесценными наблюдениями, ведь то, что хранилось в моей голове, не прочитать ни в одном отчете.

Мне следовало быть скромной и максимально безопасной – врач должен понять, что я не посягну на его лавры, не стану вмешиваться в его работу. Мой образ серой мышки никогда еще не подводил: только помогать, быть под рукой, в нужный момент подсказать факт из расследования или биографии Аксенова, и, кто знает, может быть, я даже смогу помочь наладить контакт с пациентом?

У нас с Аксеновым было несколько встреч после задержания. Влад Палыч Ершов, следователь, который вел расследование, дал слабину (не иначе, как одурманенный триумфом) и допустил меня к арестанту. Крупица благодарности так-таки закралась в сердце мента, он понимал, что без меня, скорее всего, никогда бы и не узнал фамилию маньяка. Серая мышка своими маленькими зубками прогрызла тоннель, пока большие сильные слоны топтались на месте! Потом, правда, Влад Палыч быстро опомнился и избавился от меня, решив, что надобность во мне отпала и впредь от моего вмешательства будет больше вреда, чем пользы: до самого суда мы с ним общались уже исключительно по факсу – он присылал официальные запросы с печатью и подписью, а я ему в ответ – свои отчеты.

Я помню, как сидела с Аксеновым наедине в крашеной серой краской убогой комнате и радовалась, что в нашей системе всем наплевать на безопасность. Иначе никто бы не оставил нас одних, ведь убийцу от нападения на меня удерживали только наручники, в остальном он был абсолютно свободен! Он мог вскочить и теми же наручниками оглушить меня, забить ногами, вгрызться своими зубами мне в шею – да, все, что угодно!

Но меня такое положение дел вполне устраивало. Я знала, что он не нападет. Я уже успела, хоть и на расстоянии, но все же неплохо изучить его: каков его темперамент, что его бесит, а что наоборот успокаивает, я знала его привычки и что он любит.

Возможно, я была слишком уверена и могла поплатиться за свою самонадеянность, но мне тогда не было никакого дела до последствий. Впервые в жизни я подобралась так близко к своей цели, я бы ни за что не отступила из-за какой-то там безопасности.

В тот самый первый раз Аксенов был очень спокоен и, если и был зол или растерян, то виду не подавал. Он сидел, вытянув под столом свои длинные ноги, и с интересом меня разглядывал.

Мерзавец был, несомненно, красив: светлые волосы, серые глаза, щеки с естественным румянцем, широкий торс. Обычный человек подивился бы, зачем такому красавцу убивать – но я-то знала! Я чувствовала, какая бездна таится за его непроницаемым взглядом, какой неутолимый голод, какая непереносимая боль.

Бывали ли секунды, когда я сочувствовала ему? Возможно. Но образы тел его жертв почти всегда стояли перед моими глазами, такое легко не забудешь. И, как бы я ни старалась понять маньяка (такова уж моя профессия), жертвам его и их родственникам я сочувствовала куда сильнее.

Я знала, что Аксенов помнит меня, хотя у нас и было-то всего несколько встреч столько месяцев назад, но я думаю, что он почувствовал, что я единственная из всех в системе была способна его понять. Уже тогда у нас сложился контакт, а любой психиатр знает, что этот контакт бесценен.

В этом-то и была моя максимальная цель на ближайшие дни – добиться встречи с пациентом. Я понимала, что даже надеяться на это было смешно: секретный режимный объект, преступник, заполучить которого стоило Аркадию Яковлевичу всех его связей, и допустить к нему постороннего?! Но все-таки я не была посторонней! Как бы все ни старались обесценить мой труд, без меня им вряд ли удастся к нему пробиться, мне только надо было каким-то образом убедить в этом местного психиатра!

От волнения и предвкушения встречи с врачом я вся сжалась и с силой вцепилась пальцами в руль, мне становилось жарко. Виски вспотели, и по шее под волосами скатилась струйка пота. Я расстегнула куртку и открыла окно. В салон ворвался неожиданно теплый воздух и взъерошил мне волосы. Я опустила стекло еще ниже, вдохнула глубже и высунула руку в окно.

Уже в следующую секунду я почувствовала на раскрытой ладони первые капли дождя: одна, вторая, и вот уже дождь барабанил по лобовому стеклу. Пришлось включить дворники и поднять стекло, чтобы вконец не промокнуть.

Ну и дела! Я ехала на север, а приехала в настоящую мокрую сопливую весну! Я уже испугалась было, что из-за ухудшающейся видимости проморгаю клинику и мне придется под ливнем бегать по лесу в поисках указателей, как вдруг по правую сторону от дороги заметила серый бетонный забор, ворота и белую будку контрольно-пропускного пункта. Похоже, что цель была близко!

Припарковавшись в нескольких метрах от ворот, я натянула на голову капюшон, вытащила с заднего сиденья коробку с документами и, нашарив в кармане картонный пропуск, вышла из машины.

К этой минуте дождь усилился, ветер, хоть и теплый, но сильный, срывал с моей головы капюшон, и, когда я бежала до ворот от машины, мне пришлось придерживать его одной рукой, пока другая прижимала к левому боку бесценную коробку. Ведь, если желтоватый контрольный пропуск был моим билетом на территорию секретного объекта, то коробка могла обеспечить мне допуск к Аксенову!

Протиснувшись в белую, будто пластмассовую будку КПП, я водрузила на узкую стойку дежурного коробку, стянула с головы капюшон и протянула седому, морщинистому, но еще вполне крепкому и осанистому охраннику свой пропуск.

— Богданова Мария, кафедра судебной медицины. Мне велено доставить результаты досудебного обследования по делу Аксенова. Лично в руки лечащему психиатру! — добавила я, хотя дежурный даже и не пытался мне возразить. Он лишь потребовал у меня документы, вписал данные паспорта в какую-то книгу и, оставив у себя пропуск, буркнул стоявшему здесь же за стойкой молодому пареньку в защитной форме:

— К Заславину проводи, — и пододвинул ко мне коробку с видом, словно бы она ему мешала. Деловито кивнув, я снова надела на голову капюшон и, схватив коробку, зашагала за проводником.

По эту сторону бетонного забора, ветра почти не ощущалось и, хотя лить стало только сильнее, я могла уже отпустить капюшон и спокойно, выпрямив спину, следовать за охранником.

Хоть я и старалась вести себя прилично, я все же не смогла удержаться и не кинуть несколько жадных взглядов по сторонам. Однако местность была до досадного обыденной: редкие сосны, деревянные лавки, узкие дорожки, несколько типичных больничных корпусов из серого кирпича. Не было ни колючей проволоки, ни решеток на окнах. Не было даже групп вооруженной охраны: два несчастных охранника на входе – молодой мальчик, да высокий старик – вот и вся оборона на случай бунта или побега опасных преступников. Попадались лишь редкие работники в белых халатах – врачи или санитары, бегом перемещавшиеся под дождем из корпуса в корпус.

Мы подошли к невысокому административному зданию – оно отличалось от остальных меньшей этажностью и более широким крыльцом, вошли внутрь, прошли по казенным пустым коридорам и поднялись на второй этаж.

Остановившись перед желтой деревянной дверью, мой проводник несколько раз постучал и, не дожидаясь ответа, заглянул внутрь. Непостижимым для меня образом парень умудрился сказать что-то человеку в комнате так, что я не разобрала ни единого слова, хоть и отчаянно прислушивалась. После чего, посторонившись, охранник открыл дверь пошире и пропустил меня внутрь.

Подняв повыше подборок и снисходительно кивнув провожатому, я вошла.

Глава

6

Он сидел за столом. Тощий паренек с жиденьким белобрысым хвостиком. Узкие плечи под белым халатом, длинный нос. Ему можно было дать от силы двадцать пять, и то с немалой натяжкой.

Парень поднялся мне навстречу, но, сделав шаг, остановился сбоку от своего стола и облокотился на него в намеренно небрежной позе - врач будто бы в последний момент передумал покидать свое укрытие и вцепился в него, как в щит перед боем.

Я сделала несколько шагов вперед.

— С вашего позволения, — сказала я и поставила на стол врача свою коробку. Тот скосил к ней взгляд, словно бы, пытаясь на вид прикинуть содержавшийся в ней объем информации.

— Мария Богданова, если не ошибаюсь?

Я кивнула.

— Маша, — и протянула ему свою ладонь.

После дождя рука была чуть влажная, а пальцы, те и вовсе ледяными, но и его кожа оказалась, хоть и сухой, но ничуть не более теплой. Узкие, тонкие, бледные пальцы напомнили мне щупальца осьминога, и я впервые за день подавила дурноту - поднесла запястье к носу и проглотила слюну.

— Антон Леонидович. Заславин, — представился доктор, и я не могла не отметить про себя, как плохо вязалось имя-отчество с его тщедушным телом, — но я так понимаю, вам меня рекомендовали? Аркадий Яковлевич был слишком любезен, отправив вас ко мне с документами. Я мог бы и сам заехать. Вы, кажется, его студентка?

— Аспирантка, — поправила его я, задрав подбородок и отметив про себя, что врач отнюдь не кривил душой, когда сказал, что предпочел бы забрать документы лично, чем принимать меня здесь. Присутствие посторонней в этом, что уж спорить, крайне странном месте его определенно коробило.

Воспользовавшись его секундной растерянностью, я огляделась.

— Аркадий Яковлевич назвал это учреждение режимным объектом, но, знаете, я сильно сомневаюсь, что эта клиника аккредитована каким-либо ведомством. Я ведь не ошибаюсь? — Заславин нахмурился, и я поспешила добавить: — Не отвечайте. По правде сказать, вы можете не беспокоиться: я уже больше двух лет причастна к делу Аксенова и связана соглашением о секретности любых сведений, известных мне в связи с ним. Аркадий Яковлевич и отправил меня лично, поскольку считает, — я усмехнулась, давая понять, что это для меня так себе честь, — что я вам тут необходима для налаживания контакта с исследуемым. — Антон Леонидович открыл было рот, явно собираясь возразить мне, но я успела раньше: — Вы знаете, что после задержания я провела с Аксеновым несколько встреч? Аудиозаписи все здесь, — я кинула взгляд на коробку, — но поверьте, чтобы их точно проанализировать, нужно знать Аксенова очень хорошо. Я, например, разрабатывала его психологический портрет и изучала биографию в течение года до его поимки. Собственно, по моей наводке следствие и вышло на Аксенова.

Последние слова я договорила, уже подойдя к окну и с преувеличенным интересом разглядывая пейзаж. Я изо всех сил старалась выглядеть незаинтересованной, даже беспечной и про себя молилась, чтобы сказанное мной так и выглядело - не как бахвальство и самореклама (чем оно и являлось по сути), а брошенная вскользь истина.

Заславин молчал, а я не решалась посмотреть на него, хоть и ужасно хотела проверить его реакцию - удивлен ли он, впечатлен или же раздражен моими словами и в нетерпении ждет, когда я удалюсь.

Не выдержав, я наконец обернулась. Пока я говорила, молодой доктор вернулся на свое место и теперь сидел, нахмурившись, и глядел куда-то вниз - очевидно, на сцепленные под столом пальцы или свои колени. Худой и бледный за гигантским письменным столом он показался мне маленьким мальчиком.