Заткнись

Алена Шабунина

Заткнись

Заткнись

Часть 1

Илья

Глава 1

Солнце жгло мне веки, а, когда я открыл глаза, не давало сфокусировать взгляд, палило прямо в незашторенное окно и будто бы злорадно улыбалось, вытаскивая меня из сновидения – не сказать, чтобы сладкого, но уж точно менее мучительного, чем реальность – руки казались чужими, а голова раскалывалась.

И все же я чувствовал кое-что посильнее боли, и чувство это заставляло меня хмуриться и упрямо, наперекор режущему глаза свету разрывать слипшиеся веки. Это было удивление: откуда могло взяться солнце? Ведь, когда я засыпал, кажется, была зима. Наша питерская зима: промозглая, сумеречная, бесснежная. Сейчас же солнце светило слишком щедро для здешних мест, нагревая воздух так, что по моим вискам струился пот, и душно было, будто меня заперли в кладовке.

Я приподнялся на локтях (опираться на них было больно), качнул головой в сторону и тут же опустился обратно: перед глазами замелькали желтые и черные пятна, а в черепной коробке словно бы передвинулся с места на место огненный шар, прожигая этим движением мне виски и затылок, как каленым железом. Я хотел лишь осмотреться, но боль, вспыхнувшая в затылке, не позволила мне увидеть ничего, я заметил лишь белый потолок в трещинах, да голубые крашеные стены.

«Казенный дом» – мелькнуло в голове выражение из бабкиных гаданий. Господи, где же я?!

Постепенно боль начала затухать, и я смог-таки осмотреться: обшарпанные стены и, помимо моей, еще пять коек. На самой дальней неподвижно лежал старик (вроде бы крепко спал, но, кто знает, может, и умер), все остальные койки стояли пустыми.

«Больничная палата» – ответ свалился мне на голову бетонной плитой: не принес ни капли облегчения, а лишь добавил тревоги.

Я попытался пошевелить пальцами рук, но они меня плохо слушались: кончики пальцев онемели, а движения кисти что-то сковывало. С немалым усилием я заставил себя поднять руку и поднести ее к глазам. Ладонь выглядела белой и огрубевшей, будто ее использовали для стирки белья. Но куда больше меня изумило другое: запястья были перебинтованы!

Я чуть было не рассмеялся. Вид моей руки вызвал непрошеное воспоминание из юности. Я, еще студентом, решил так вырядиться на Хэллоуин, подумал, что буду выглядеть стильно и эпатажно, эдакий хэллоуинский минимализм. В общем, я явился на вечеринку в своей обычной одежде, лишь закатав рукава, и весь мой костюм заключался в том, что запястья свои я обмотал «кровавыми» бинтами.

Смотрелось жутковато, и многие тогда похвалили мою элегантную задумку, но теперь я просто не мог справиться со смехом, глядя на эти совершенно настоящие, реальные бинты. Это же был какой-то абсурд, полное безумие!

Смех, правда, вырывался из моего рта в виде слабого хрипа – смеяться было больно. Оттого довольно скоро я угомонился и притих.

И все же издаваемые мной звуки привлекли чье-то внимание в коридоре, поскольку в палату влетела молоденькая сестричка в белом брючном санитарском костюмчике и подбежала ко мне.

Дотронуться до меня она словно бы не решалась, помялась с мгновение у моей койки и пролепетала

— Ну как вы? Очнулись? — она явно не ожидала моего ответа, поскольку тут же сама себе кивнула и выскочила за дверь.

Спустя какое-то время вошел низенький, едва переставляющий ноги старик в белом халате. Подойдя ко мне, словно бы с неохотой, он безо всякого интереса осмотрел меня: пощупал пульс, посветил в глаза фонариком, задал несколько вопросов и, безразлично кивнув на мою просьбу об обезболивающем, покинул палату.

Мне стало неуютно, я пожалел, что сам не засыпал его вопросами, но боль в голове не давала нормально соображать. Мне захотелось пить и наоборот, но ни крикнуть, ни, уж тем более, встать я просто не мог. Я в раздражении уставился на потолок и принялся ждать, пока хотя бы одна душа удосужится обо мне вспомнить.

К счастью, девочка-сестра вернулась довольно скоро, в руках она несла железный поднос со шприцем, заполненным какой-то ядовито-желтой жидкостью. Я принялся перечислять сестре свои наиболее острые потребности, но она только покачала головой:

— Потерпите с минуту, — ласково сказала она мне, будто говорила с ребенком, — доктор сказал, что укол быстро подействует, и вы сможете самостоятельно посетить уборную. А воды я вам принесу.

Она снова убежала, а я опять стиснул зубы и принялся ждать, приготовившись терпеть долго. Но боль, действительно, почти сразу начала отступать. Когда сестричка вернулась со стаканом воды, я уже смог приподняться, взять в руку стакан и, слабо удерживая его, выпить целую половину.

Это были первые приятные ощущения за сегодня: отступающая боль, возвращающаяся в тело сила, падающая в пересохшее горло вода.

С помощью девчонки-медсестры я смог сначала сесть, а потом встать и медленно выйти из палаты. Я опирался на ее хрупкие плечики и видел только маленький русый затылок. Мне подумалось, что жизнь всегда так нелогична: в самые непростые ее моменты, опорой нам становятся отчего-то самые слабые. Что бы я сейчас делал без этой хрупкой девчонки?

В туалете я выставил барышню за дверь, хоть она и пыталась спорить, но я уже мог, опираясь рукой о стену, худо-бедно справиться самостоятельно.

Вернувшись в постель, я допил свою воду и, пока девушка не ушла, принялся задавать ей вопросы: давно ли я здесь, что со мной стряслось и почему ко мне не пускают родственников. Спросил, у них ли мой телефон и могу ли я получить его назад, чтобы хоть как-то связаться с родными. Но она только отводила глаза, твердила, что не знает про меня никаких подробностей, что мне придется дождаться своего лечащего врача, который придет только в понедельник (сегодня, как выяснилось, была суббота), а до тех пор ко мне будут приходить только дежурные доктора, которым тоже про меня ничего не известно.

Я начал сердиться. По правде говоря, я уже готов был отправиться самолично на сестринский пост, требовать заведующего или главного врача, чтоб мне предоставили хоть какую-то информацию и обеспечили связью с женой, но силы внезапно оставили меня. Видимо, гнев, вспыхнувший во мне, истратил на себя весь их остаток. Заметив это (что я капитулирую), девушка поспешно пробормотала, что скоро принесет мне еще лекарств и капельницу, пообещала, что вечером мне даже дадут поесть, после чего, не задерживаясь больше ни на секунду, вышла из палаты.

Я остался один (старик на дальней койке так и не шевелился), откинулся на подушку. Слабость одолела меня, но боль, к моей радости, пока не возвращалась, отчего мысли принялись всплывать на поверхность сознания с бешеной скоростью и в огромном количестве, будто мелкие камешки в шторм.

Откуда, черт возьми, эти бинты?! Я, что, резал вены?! — наконец-то я сформулировал самый главный вопрос. Я не мог! Не должен был! Ничего не предвещало! И все-таки что-то внутри меня уверенно твердило, что все было именно так: я сам, своими руками вскрыл себе вены. Обрывки воспоминаний всплывали в моей голове, я помнил ванну, помнил бритву. И, кажется… Господи, кажется, я даже помнил записку!

Я перевернулся на бок и уставился в окно. Солнце пошло на спад, но было еще светло. Небо теперь куда больше напоминало питерское – сероватое, смурное. Я нахмурился: я написал записку? Но зачем?! Хоть убей, я не мог вспомнить, зачем я мог захотеть покончить с собой. И еще средство такое выбрал – резать вены. Больно и ненадежно. Какая-то чушь, Господи!

Ответы не шли. Я помнил ванну, бритву, записку (но никак не мог вспомнить текст), и больше ничего! Сплошная пустота! При том, что жизнь моя в последние месяцы наконец стала вполне благополучной, обрела стабильность.

Сын чуть подрос и уже не просыпался каждый час по ночам, и мы с Надей смогли хоть как-то высыпаться. Оттого сразу стало легче, перестали ссориться. А ведь первое время после роддома было полным кошмаром! Надя боялась за мелкого, все время плакала, не знала, чего ждать от него и как с ним обращаться. Да я и сам, что уж, паниковал: такой крошечный малыш, что можно запросто ему что-то сломать ненароком, а как и что с ним делать я ведь не смыслил ни шиша. Вот мы и собачились, поскольку оба до чертиков боялись, и оба не знали, как быть. А Славка орал, как резаный, каждую ночь, и мне при всем этом еще и на работу надо было как-то вставать.

В общем, все вроде бы как у всех, и все-таки сложно. А в последние месяцы дело пошло на лад. Слава уже меньше плакал, улыбался, гулил. Ну и Надя успокоилась. Снова стала внимательнее ко мне, перестала раздражаться по пустякам. Нормальный сон – и на работе у меня тоже все пошло в гору.

Так что я был доволен, любой подтвердит. Откуда этот бред со вскрытием вен?!

Дверь открылась, и снова появилась тоненькая фигурка медсестры. Она несла поднос с едой: щи и тушеную картошку. Сказала, что в первый день ей положено мне помогать.

Я уже не сердился на нее и был даже рад ее появлению. Она помогла мне сесть, пододвинула ко мне еду (столешница тумбочки ездила туда-сюда, превращаясь из тумбочки в столик для завтраков), хотела кормить, но я отказался – ложку в руках я кое-как мог удержать.

— Как тебя зовут-то? — спросил я, улыбнувшись. Смешно было, что вот эта девочка, еще вчера студентка, с круглым лицом, зеленоватыми глазами и русым хвостиком, как у школьницы, сегодня явилась моим спасением, единственной моей связью с реальностью, с настоящим миром.

Сделав строгое лицо, девчонка церемонно ответила:

— Анна.

Я усмехнулся и спросил с притворной строгостью:

— Жена моя не приходила? Небось, скандал устроила, что не пускают? И почему пустить-то нельзя? Она наверно на стенку лезет, переживает. Нельзя же так!

Аня (я так ее сразу про себя назвал), на мгновение уставилась на меня – в глазах ее как будто мелькнуло удивление – затем тут же отвернулась.

— Простите, но у меня нет никакой информации, — смущенно сказала она и развернулась, чтобы идти. — Если вы сами справляетесь, то мне к другим пациентам надо! Вы здесь все оставьте, я тарелки потом заберу!

Я кивнул, не желая ее удерживать, и она выскользнула за дверь.

Еда была пресной, но я съел все подчистую, видать, не ел, действительно, давно. И, лежа рядом с пустыми грязными тарелками, снова принялся было размышлять над произошедшим, но мысли путались, казалось, будто они, как нити, выскальзывают из моих рук и сами по себе закручиваются в новый, еще более запутанный клубок.

В палате темнело, и никто не спешил включать электрический свет, грязные тарелки так и сохли на тумбочке рядом со мной. Я больше не мог противостоять усталости и закрыл глаза.

Проснулся я на следующий день уже под капельницей, мне, очевидно, ее поставили пока я спал. Когда я открыл глаза, то увидел, что, помимо меня, в палате больше нет ни одной живой души: даже старика, неподвижно лежавшего весь вчерашний день на дальней койке, по всей видимости, унесли. Все кровати были пусты, на них лишь лежали скрученные в рулон старые, покрытые пятнами матрасы, да прохудившиеся подушки без наволочек.

Боль, к счастью, так и не вернулась, и, несмотря на очередной долгий и подозрительно глубокий сон, я мог соображать вполне связно.

Я сам вытащил иглу из вены, встал и направился в уборную. Меня никто не остановил, но и помощи мне никто предлагать не стал, хотя я передвигался с трудом. По коридорам сновали другие больные и незнакомые мне медсестры.

Вернувшись в палату, я обнаружил мужчину в белом халате, который, ожидая меня, в раздражении постукивал ботинком по полу. Как и вчерашний врач, он наскоро проверил мои рефлексы, осмотрел меня и, не удостоив ответом ни один из моих вопросов, убрался вон.

Вчерашняя сестра Аня больше не появлялась, забирать капельницы приносить лекарства и еду приходила хмурая пожилая медсестра. Она также сделала мне укол, со злостью вонзив в меня иголку, как копье в противника, а после появлялась только, чтобы принести обед и забрать грязную посуду. Мои вопросы она игнорировала полностью.

Весь день я провел, пялясь в грязное оконное стекло и покрытый трещинами серовато-белый потолок. Я снова пытался выстроить в ряд свои воспоминания, нелогичные противоречивые, пытался извлечь из них хоть какой-то смысл, найти им пусть даже невероятное объяснение. Я хотел принять решение: а стоит ли мне честно рассказывать о своих мыслях врачам, ведь, если даже я сам сомневался в их связности, посторонним они могли и вовсе показаться безумными?

Еще я понял, что здесь вряд ли найдется тот, кто окажется на моей стороне, и если проще всего будет решить мой вопрос, направив меня прямо отсюда в психушку, за формальностями дело не постоит. Я решил, что мне стоит быть осторожным, здесь царили безразличие и враждебность, а я был совершенно один. И, кто знает, вдруг именно в этот момент в этой разваливающейся больнице, в пустой, грязной, одинокой палате решалась моя судьба?

Глава 2

Врач явился на следующее утро. Я еще спал. Не слишком любезно он несколько раз потряс меня за плечо, а, когда я с трудом разомкнул веки (сон, как и накануне, был тяжелым и очень глубоким), сухо велел мне сосредоточиться и приготовиться к осмотру.

Я протер глаза и попытался сесть. Опираться на руки все еще было больно, но я почему-то хотел быть послушным, хотя, когда я окончательно стряхнул с себя дрему и рассмотрел визитера, желание быть послушным исчезло начисто.

Это был не врач. Белый халат, папка в руках, ручка в кармане – это все было. Но он не мог быть настоящим доктором, поскольку напротив меня, без преувеличения, сидел ребенок! Пацан. Плюс-минус, ровесник Ани, девочки-медсестры. Ему было от силы двадцать два, он даже до интерна не дотягивал. Гладкое лицо, которого еще ни разу не касалась бритва, светлые волосы, собранные в идиотский хвостик на макушке, как теперь носят подростки, лицо смышленого школьника.

Я опешил. Это было похоже на глупую шутку. И все-таки, вот, пожалуйста: я в богом забытой больнице, как видно, после неудачной попытки самоубийства, а мой лечащий врач – ребенок. Интересная ситуация!

Я откашлялся и уставился на лекаря ожидая, что он начнет по анкете задавать мне вопросы.

Парнишка поерзал на своем стуле и сделал забавный жест, как будто трет усы, после чего насмешливо посмотрел на меня и довольно дерзко произнес:

— Зачем вы это с собой сделали, Илья Алексеич, позвольте поинтересоваться? — голос его был под стать внешности – высокий, ломающийся. Я заметил, что он намеренно скомкал мое отчество, а теперь еще и небрежно закинул ногу на ногу, развалившись на стуле.

С трудом скрывая раздражение, я ответил:

— Я, кажется, обо всем написал в записке. Потрудитесь прочитать!

Сам не знаю, зачем я это сказал, я был намерен отрицать свой умысел. Теперь же мне захотелось специально упомянуть эту записку, в надежде, что так я смогу сам ее увидеть, прочитать текст и, может быть, хоть что-то понять.

Но парень в ответ лишь усмехнулся:

— Потрудился бы, но вы, уважаемый, не оставили никакой записки. Так что либо вы сейчас сочиняете, либо не отдаете себе отчета в своих действиях. Что выбираете?

Я почувствовал, как во мне закипает гнев. Приподнявшись на своем месте, я практически выкрикнул:

— Да что вы несете?! Я помню, как писал записку своими руками!

— И что в ней было? — быстро спросил медик.

Я стушевался.

— Не помню, — выдохнул я и обессиленно опустился на место.

На мгновение в глазах мальчишки мелькнул интерес:

— Но с собой-то вы кончали?

—Да… Кажется… — я опустил взгляд, не в силах встречаться глазами с юношей.

Доктор снова ухмыльнулся:

— «Кажется»? — он что-то записал в своей тетради. — Интересно!

Я больше не мог сдерживаться:

— Вас это веселит?! Что вы здесь находите интересного? Или забавного? — я с трудом перевел дух. — Я чуть не умер! Это смешно?! Или то, что я не помню, какого черта я это с собой сделал? Это вас забавляет?!

Молодой человек снова с интересом на меня поглядел:

— Так вы не помните? Вы вроде бы только что ссылались на записку!

Я снова опустил глаза, чувствуя себя идиотом. Я тихо сказал:

— Я помню, что писал записку, но, хоть убей, не помню, что в ней и зачем я все это совершил.

Парень поднял вверх брови. С минуту он помолчал, а затем лениво протянул:

— Не слишком-то правдоподобно получается, Илья Алексеич!

Я вспыхнул:

— Вы еще смеете обвинять меня во лжи?!

Врач хмыкнул:

— Ну а как еще объяснить то, что вы писали записку, а ее нет, убивать себя не хотели, а все же попытались? Больше всего похоже на ложь, на банальную ложь истерика, который еще не выбрал, во что он предпочитает верить, а во что – нет.

Я стиснул зубы. Что и говорить, но мальчишка был прав: все выглядело именно так. Но я решил еще попытаться:

— Возможно, я что-то принял? Может быть, какие-то сильнодействующие средства, от которых у меня помутился рассудок?

Парень медленно покачал головой:

— В том-то и дело, что нет, Илья Алексеевич, ваша кровь чиста, как у младенца. — Я не знал, что сказать, а врач, вздохнув, щелкнул механической шариковой ручкой, убрал ее в нагрудный карман халата и снова заговорил: — Буду с вами честен, Илья Алексеевич. В настоящий момент вы находитесь в бюджетном учреждении, и проводить психоаналитические сеансы здесь с вами никто не будет. Разбираться в истинных причинах и тонкостях вашей душевной драмы вам придется самостоятельно. Моя задача сейчас – лишь решить, настроены ли вы снова причинить себе вред или нет. Потому мне необходимо понять причину вашей суицидальной попытки, чтобы принять решение о том, как с вами поступить: отпустить домой, взять под наблюдение или же отправить в специальное учреждение. Вам это понятно?

Я отвернул от него лицо. Куда уж понятнее: всем плевать на настоящее положение вещей, нужно лишь поставить галочку в соответствующей графе, а потом: хоть сдохни. Изобретать для него подходящую причину мне, вот честно, совершенно не хотелось, потому я продолжал сохранять молчание, всем своим видом показывая, что наш разговор закончен.

Мальчишка поднялся со стула.

— В таком случае, я снова приду завтра, и нам с вами придется-таки принять решение. Отсутствие контакта, как вы понимаете, это тоже реакция, поэтому советую вам подумать, что мне ответить. Сегодня вы получите последний укол в терапии, больше оснований предоставлять вам койку и содержать за государственный счет у меня не останется никаких. И, честно вам скажу, — добавил он со смешком, — лучше бы вам их мне не давать. Отдохните, поспите, поразмышляйте, и завтра мы вернемся к этому разговору.

С этими словами он зашагал в сторону выхода, намеренно, как мне показалось, громко стуча каблуками, а я остался лежать неподвижно, по-детски желая показать этому сосунку, что ни один из его доводов меня не пронял.

Меня колотило от гнева. Этот малец даже не попытался продемонстрировать хоть какую-то профессиональную компетентность, он в наглую желал от меня избавиться! Не верил ни одному моему слову, считал меня даже не сумасшедшим – жалким истериком, захотевшим лишь привлечь к себе внимание!

От унижения и стыда у меня пылали уши, хотелось провалиться сквозь землю. Доказывать, что я уравновешенный, вполне адекватный взрослый мужчина, было последним, чего я хотел. Почему ко мне не пустили жену, она бы первая подтвердила мою психическую стабильность?! Почему отобрали телефон?! От беспомощности мне хотелось бить кулаками в стенку.

Молокосос застал меня врасплох своим инфантильным видом и откровенным неуважением, что я даже не сообразил спросить его про жену. Господи, Надя, какого черта ты не здесь?!

Меня еще трясло, когда дверь тихо скрипнула, и в комнату вошла Аня. Сегодня она выглядела по-другому: волосы были распущены, лишь слегка заколоты у висков, на глазах – легкий макияж. Приветливо улыбаясь, она подошла к моей кровати.

— Идете на поправку, Илья Алексеевич? — переминаясь с ноги на ногу, спросила она. — Доктор сказал, анализы пришли хорошие. Завтра на выписку вас!

Я молчал – мне ничего подобного этот цыпленок сказать не удосужился! Но, преодолев раздражение, я поинтересовался у Ани:

— И куда меня? Домой?

Она посмотрела на меня, как на умалишенного:

— Ну а куда еще-то? — затем, на мгновение задумавшись и прикусив нижнюю губу, добавила: — Ну или как Антон Леонидыч скажет! Вы отдыхайте! Сегодня последний укол и капельница! — внезапно засобиралась она и вышла из палаты.

«Антон Леонидыч! Курам на смех!» — вертелось в моей голове. Злость снова застилала мне глаза, и от этого будто бы даже возвращалась головная боль. Я заставил себя перестать думать о малолетнем врачишке и сосредоточиться на приятном. Вызвал в памяти лицо жены, беззубую улыбку сына.

Вспомнился момент, как мы его стригли недавно. Несмотря на младенческий возраст, кудри у Славки отросли длинные, как у девочки. Парикмахерша боялась браться за такого кроху: не даются малыши, говорит, не понимают, что с ними такого делают, и плачут. Но Слава и не думал пугаться: с каждой отрезанной прядкой он хохотал все более заливисто, так словно то была лучшая на свете игра. Тетенька даже засняла его на видео, мол, такие довольные детки – для нее лучшая реклама.

Надя тогда тоже смеялась. Помню, я даже подумал, что успел забыть, как звучит ее смех – долго я видел ее только подавленной с искусанными до крови губами. А тогда она хохотала, едва за живот не держась. Это был хороший день.

Примерно в то время, как мне кажется, и начались перемены к лучшему. Я все чаще видел жену с красиво уложенными волосами, подкрашенной, в чистой одежде. До этого ведь несколько месяцев она ходила только в старых растянутых трениках, да застиранных футболках, а волосы, казалось, не мыла по несколько дней. Теперь же она снова была ухоженной и хорошенькой. От природы у нее светлые волосы, а кожа – сияющая, как у ребенка. Ее, пожалуй, можно было назвать красоткой, оттого мне особенно больно было видеть, когда она после рождения сына словно бы засунула себя в сундук – забыла про себя, как про старый, уже давно непригодный к употреблению хлам.

Я не знал, чем ей помочь тогда, да и сам с трудом справлялся с постоянным раздражением. Непрекращающийся детский плач, страх за ребенка, накопившийся недосып – все это не способствовало спокойной и трезвой оценки ситуации. Теперь же Надя снова будто бы возвращалась ко мне – ее улыбка, смех и довольно необычный юмор, ямочки на щеках, постриженные под «каре» волосы, открывающие тонкую белую шею, длинную, как у балерины.

Дверь палаты снова скрипнула, и в комнату вошла Аня. Звеня посудой, она прошагала к моей кровати, и поставила на тумбочку еду – мой скромный больничный завтрак (молочная каша, кусок батона с маслом и еле теплый чай). На этот раз она не проявила особой разговорчивости: молча поставила поднос и молча удалилась.

Я едва слышно пробормотал «спасибо», хотя был раздосадован ее появлением: медсестра выдернула меня из сладкого мира фантазий, который сейчас был тем единственным, что приносило мне утешение.

Нехотя я съел несколько ложек сладковатой жижи и снова погрузился в свои мысли. Но лицо жены уже не удавалось удержать перед глазами, оно казалось смутным, нечетко очерченным, расфокусированным, и довольно скоро я опять задремал.

Проспал я, как будто, совсем недолго – не больше, чем четверть часа, а проснувшись, заставил себя встать. После сна меня слегка покачивало, но я изо всех сил старался изображать из себя здорового сильного парня, сам не знаю, для кого и почему. Нарочито быстрым шагом я прошел по больничному коридору, посетил туалет, а, вернувшись, встал у окна, словно бы не нуждался больше в постельном режиме.

Это была неправда: меня мутило, мысли путались, а перед глазами плыло. Но я стоял, уткнувшись лбом в холодное заляпанное стекло и смотрел на мир за окном, который ни капли не изменился, пока я чуть не умер.

То был унылый пейзаж типичного больничного «городка»: серые, похожие на хрущевки, пятиэтажные корпуса, желтое здание администрации, кое-как высаженный куцый сквер, да одинокий, невесть откуда взявшийся посреди больничной территории здоровенный рекламный щит с криво наклеенным дешевым желто-голубым плакатом.

С плаката на меня смотрел рабочий советского образца с сердитым лицом и вытянутым вперед указательным пальцем. «Начал – доведи до конца!» — строго говорил он, глядя мне прямо в глаза.

«Черт, — подумал я, — а, и правда, чем я тут занимаюсь? Я ведь даже убить себя нормально не могу! Лежу в постели, жду обезболивающих укольчиков, тоскую по жене. А, притом, где я? В больнице! Достать лекарства здесь – проще простого! Надо раздобыть побольше, и все доделать!»

Меня качнуло, сделав два шага назад, я опустился на кровать. Что это за бред в моей голове?! О чем я думал секунду назад?! Неужто, всерьез помышлял о самоубийстве?! Несладко это, когда не можешь доверять самому себе! Но что, черт возьми, со мной происходит?!