Заткнись

Но сон не шел. Перед глазами мелькало то лицо матери, то Ани, то новенькой психологички Маши. Я попытался намеренно вызвать в памяти растерянное лицо Аксенова – его воспаленные глаза, тревожно бегающий взгляд, всклокоченные волосы. Нестриженый, толком не мытый он сейчас мало кому мог бы понравиться. Я вспомнил свое отражение в зеркале – что ж, даже измученный бессонницей, я был не так уж и плох.

Я повернулся на бок и посмотрел в окно. От света стоявших вдоль трассы фонарей небо даже сейчас, глубокой ночью казалось темно-серым. Ни луны, ни звезд – только клочья облаков, как комья грязной ваты. Я смотрел на них, не отрываясь, не моргая, и облака, подобно растекшимся чернильным кляксам, обретали жутковатые, но такие реальные очертания – крючковатый нос старой ведьмы, нависшие брови, узкий, как нож, длинный подбородок. У матери тоже был узкий и длинный подбородок, я и сам в детстве боялся, что унаследую это ее уродство. Впрочем, не без оснований: мое лицо, действительно, было, скорее, узким, но со временем – мне повезло – все сбалансировалось, мои черты развились вполне гармонично, грех жаловаться. А вот мать, пожалуй, и правда, была похожа на ведьму.

Облако-клякса расплылось и стало по форме напоминать озеро в деревне из моего детства. По ночам вода в нем казалась такой же черной. И белая дорожка от света луны. Надо признать, вода в озере и днем была довольно темной и мутной. Я брезговал плавать в ней: ил, водоросли, что оплетали мои ноги. Я пытался выпутаться, но ноги проваливались в вязкую жижу и касались чего-то холодного где-то внизу. Я пугался до смерти, кричал, а мать смеялась, говорила, что это «кровь земли», что под покровом почвы, под землей текут подземные воды, как кровь по венам под кожей у человека. От этого сравнения мне становилось еще более жутко.

Но ночью не было ни водорослей, ни ледяной жижи: водоросли оседали, вода вся была однородно холодной и даже казалась чистой. Мы бегали туда купаться тайком, хоть мать и пугала меня подводными воронками, которые могут засосать тебя под землю целиком. Но я тогда уже знал, что ей не стоит верить.

Пацаны сбрасывали плавки и с визгом прыгали в воду всей гурьбой. Я, понятное дело, не раздевался и старался держаться от них на отдалении, но случайно ненароком коснулся одного из них под водой. Помню его скользкую, как шкура змеи, спину, помню, как меня передернуло.

Потом когда я снова заплывал в илистые участки озера, и водоросли снова опутывали меня своими длинными тонкими щупальцами, мне казалось, что я чувствую под ногами скользкие руки, ноги, спину своего приятеля, будто он там под водой и тащит меня вниз, и вот уже я захлебываюсь черной водой, не могу дышать…

Мама!

Подпрыгнув на кровати, я проснулся от собственного крика. Лоб мой был покрыт холодной испариной, волосы были влажными, как и одеяло, и простыня под спиной. Небо за окном белело, зловещие облака растаяли, как сахар в молоке. Я вылез из постели, повесил одеяло просыхать на дверь ванной комнаты и, не включая свет в ванной, умылся в темноте.

Смочив волосы водой из-под крана и пригладив их кое-как ладонями, я быстро оделся (трусы на батарее не до конца высохли, а несвежую рубашку и вовсе не хотелось надевать, но вариантов не оставалось). Я вышел на балкон со вчерашними кексами и остывшим кофе, подставив влажные волосы холодному мартовскому ветру.

От ночного кошмара меня еще лихорадило, но было уже семь утра и, значит, я проспал без малого пять часов! Я чувствовал себя почти отдохнувшим, хоть и слегка взбудораженным. Засунув кексы один за другим целиком в рот, я выпил стакан кофе в три глотка, взглянул на себя напоследок в зеркало и спустился к стойке регистрации.

Заспанная, с помятым лицом администраторша, несказанно удивилась, когда я выложил перед ней деньги за номер за неделю вперед. Я чувствовал, как она провожала меня жадным любопытным взглядом, когда я выходил из душного, непроветренного помещения на свежий воздух.

Перед тем, как сесть в машину, я заглянул на заправку, где взял себе горячего кофе, и, поставив бумажный стаканчик на крышу машины, дважды затянулся электронной сигаретой. Теперь в утреннем свете пейзаж вокруг меня выглядел по-другому, правда едва-едва – все тот же пустырь, мусорная свалка вдалеке, покосившиеся хибары, разве что облупившийся фасад здания придорожной гостиницы казался еще более жалким. Ну да, что поделаешь, на ближайшие дни это был мой дом.

Глотнув еще разок черного кофе, который на холодном ветру уже почти остыл, я забрался в машину и порулил в сторону клиники. Времени на подготовку у меня оставалось впритык.

Я любил приезжать на работу первым, когда дежуривший ночью персонал еще дремал, а новая смена еще не заступила. В такие часы клиника даже казалась мне уютным домом, мирно спящим своим самым сладким предрассветным сном. Тогда я даже умудрялся не думать, о том, какие темные души укрывал под своей крышей этот дом.

Но сегодня мне не повезло: когда я шагал по территории больницы к корпусу администрации, было уже без десяти восемь. Больничные корпуса гудели звуками утренней работы: звенела посудой кухня, мелькали в окнах и сновали из корпуса в корпус деловитые медсестры, громыхали тележки с едой и медикаментами.

Раздраженный от окружившей меня суеты, я практически вбежал в свой кабинет, стремясь хоть на короткое время остаться в одиночестве. Повесив куртку на вешалку, я быстро поменял рубашку и постарался хоть как-то привести в порядок свой белый халат, который вчера я не потрудился даже вывернуть, а оставил скомканным на спинке стула. На рубашке остались заметны следы сгиба (она пролежала сложенной в столе, наверное, пару недель), но она была белоснежной и чистой и даже слегла пахла стиральным порошком. Я вдохнул поглубже ее запах, разгладил на груди, как смог, особенно заметные складки и застегнул на все пуговицы белый халат (чтобы прикрыть то, что разгладить не удалось), снова намочил и причесал перед зеркалом волосы. В целом, я остался собой доволен.

В центре кабинета так и стояла нетронутая мной со вчерашнего дня привезенная Машей картонная коробка. Засунув руки в карманы, я не спеша подошел к ней и осторожно заглянул внутрь.

Несколько папок с бумагами, две флешки, завернутая в прозрачный файл для документов стопка фотографий. Я достал флешки и фотографии (коробку же запер в шкафу для бумаг, засунул на самую верхнюю полку, чтоб не мозолила глаза) и сел за свой стол. Включил компьютер, подключил одну флешку и разложил перед собой фотографии.

Я ожидал увидеть фото с мест преступлений, но нет – здесь были лишь снимки Аксенова до и после задержания. Фото наружного наблюдения, фото с допросов (на них он был в очках, и мне это показалось странным и непривычным). Я видел его лишь после пробуждения – нервным, взвинченный, потерянным. Ну и спящим, естественно. Первую порцию препаратов, к сожалению, ему вводили в другом учреждении. Когда мне его привезли, он спал уже несколько дней.

Я был, разумеется, против. Это был мой эксперимент, и каждый этап медикаментозного вмешательства был мной рассчитан с ювелирной точностью. Доверить самую ответственную – первую – часть эксперимента другому было просто невыносимо. Но не я здесь диктовал условия. Аркадий Яковлевич сразу сказал, что сам введет Аксенова в искусственную кому, он аргументировал это так:

— Мое имя будет стоять в графе автора исследования, Антон Леонидович! Мне защищать ваш эксперимент на научном совете! Мне отвечать перед начальством, если что-то пойдет не так. И, значит, мне и начинать все это. Главное же, дорогой мой, чтобы при любом развитии событий у Аксенова не было ни малейшего шанса вас узнать, согласны?

Последний аргумент уложил меня на обе лопатки.

Поэтому при первом моем знакомстве с испытуемым, Аксенов спал. При втором – дрожал, как ребенок, очнувшись уже в палате. А здесь на снимках – в очках, румяный, причесанный, спокойный – это был просто другой человек!

Я выбрал из стопки снимок, где лицо Ильи Алексеевича было снято особенно крупно. Квадратная металлическая оправа, модная стрижка, задумчивые сине-зеленые глаза. В своем профессорском амплуа он, пожалуй, имел наиболее выигрышную позицию для выбора и заманивания жертв. Не студенток, нет, для этого он был слишком умен и осторожен, но подобному субъекту было также легко втереться в доверие и к любой другой молодой женщине. Идеальная речь, аккуратная внешность, весь этот ореол порядочности.

Я не удержался от тихого смеха (мог себе позволить, пока был в кабинете один) – я бы не удивился, если и Маша Богданова, тощая и нервная отличница, вчерашняя студентка, купилась на этот обманчивый облик, хотя и знала об Аксенове практически все.

Поэтому она была им так одержима? Что могло двигать такими женщинами? Желание спасти? Перевоспитать?

Я потянулся за мышкой, желая взглянуть на содержимое флешки, но меня прервали – в дверь резко постучали.

— Да? — я поднял голову. В двери показалось узкое лицо парнишки с КПП.

— Мария Богданова по временному пропуску, — доложил он, и я, поморщившись, отодвинул мышку и убрал фотографии в ящик стола.

— Пропустите. И, да! — я окрикнул парня, который уже чуть было не исчез в дверном проеме. — С завтрашнего дня можете не провожать, я выпишу Марии постоянный пропуск.

Он кивнул, а я поспешил заняться пропуском, дав психологу возможность пару минут лицезреть мою макушку.

— Антон Леонидович! — я услышал ее низкий, чуть царапающий голос несколько мгновений спустя. Я посмотрел на нее, одновременно протянув готовый пропуск.

— Маша! Доброе утро! С завтрашнего дня будете заходить без провожатых. Пока поработаете здесь, рядом со мной, а потом придумаю вам рабочее место. Как добрались?

Она вежливо кивнула и присела на стул напротив.

Сегодня она выглядела совсем по-другому – не было в ней ни вчерашней воинственности, ни одержимого блеска в глазах. Сегодня на меня смотрел беспомощный ребенок, маленькая девочка с искусанными губами, нервно теребящая манжету своей рубашки.

Лицо ее было бледным, совсем немного подкрашенным, стриженные по плечи и зачесанные за уши волосы открывали маленькие белые мочки ушей с крохотными сережками-гвоздиками, в вырезе рубашки виднелась тоненькая серебряная цепочка.

Маша была одета в строгий синий шерстяной костюм, в котором, казалось, ей было жарко и тесно. Она поерзала на стуле.

— Пока мы не начали, Антон Леонидович, — ее взгляд метнулся к потолку, потом резко на пол, потом она боязливо посмотрела за свое плечо, как будто там мог кто-то стоять. — мне необходимо кое в чем вам признаться. В прошлую нашу встречу… Антон Леонидович, вчера… я вас обманула!

Глава 9

Я откинулся на спинку своего кресла и, прищурившись, поглядел на нее. Так-так-так, еще не приступила к работе, а уже сюрпризы. Ну, и как же, Машенька, вы меня обманули?

Вслух я ничего не сказал, продолжал буравить ее взглядом, оставив без малейшей поддержки, пусть выкручивается, как может, раз уж решила с порога огорошить меня своим признанием. Вот тебе и психолог – ни малейшей попытки прочитать и просчитать своего собеседника, действует, как истеричная девчонка. Сапожник без сапог!

Она, и действительно, села, как провинившаяся школьница – на самом кончике стула – кусала губы и смотрела в пол.

Наконец она произнесла:

— Вы не подумайте, Антон Леонидович, все, что я сказала вам насчет моей работы с Аксеновым, абсолютная правда, без преувеличений! Более того, я захватила сегодня с собой, — она указала взглядом на объемную кожаную сумку через плечо, из которой торчали пластиковые папки с документами, — те материалы, которыми я не делилась со следствием. Здесь: анализ географии деятельности Аксенова (как вы помните, она довольно обширная), а также, — Маша робко усмехнулась, — мои попытки воссоздать его юность и детство, период жизни до его появления на кафедре Философского факультета. Это чрезвычайно разрозненные, обрывочные сведения. Вам наверняка известно, что сам Аксенов отказался предоставлять нам какую бы то ни было информацию об этом периоде своей жизни. У меня даже была теория о его частичной амнези…

Я перебил Богданову на полуслове:

— Вернемся к вашему обману, Маша! Обсудить материалы дела мы сможем и позже, — я произнес это металлическим голосом, дав ей понять, что ей не удастся играть со мной в игры — либо мы занимаемся делом серьезно, либо пусть проваливает. Кокетства и истерических манипуляций я не потерплю.

От моего резкого тона, она запнулась, поперхнулась, будто вот-вот закашляется, схватилась за горло, но через мгновение, словно бы переборов приступ, продолжила спокойно, только вот голос ее стал еще более скрипучим:

— Я блефовала вчера, — выговорила она, снова откашлялась и теперь заговорила свободно: — Я бравировала поддержкой Аркадия Яковлевича, пыталась убедить, вас, что послана им для участия в исследовании, но это неправда. Он… он лишь попросил меня предоставить документы, — Маша с такой силой впилась ногтями в собственные пальцы, что они побелели. На мгновение мне даже показалось, что сейчас раздастся скверный хруст или брызнет кровь. Меж тем, она продолжала: — Это возможно не так и важно, но я поняла, что не смогу работать, ежедневно ожидая разоблачения. Простите меня, Антон Леонидович, я понимаю, что сейчас вы будете правы, если выставите меня за дверь за подобные… фокусы, — она явно с трудом подобрала это слово и проговорила его, как незнакомое. — Но, если вы позволите мне остаться, то примите мои заверения, что это была моя первая и последняя попытка покривить душой. Я потому и решила выложить вам все начистоту, что категорически не хочу работать в условиях недомолвок!

Она говорила, с трудом поспевая за собственной мыслью, тараторила, будто боялась, что ей не дадут договорить, и, когда наконец замолкла, то посмотрела на меня почти умоляюще, и я еле удержался, чтобы не расхохотаться. Ее наивное желание дружить, держась за мизинчики, умиляло, мою злость и недоверие смыло, как дождем. Так что, кто знает, может быть, она все-таки меня переиграла?

Тем не менее, глядела она на меня теперь абсолютно искренне — моля и ожидая вердикта.

Я крутанулся на своем кресле так, чтобы оказаться к ней спиной и уставился в окно. Пусть еще понервничает, взирая на мой затылок. Дешевый эффект, но сейчас я мог себе его позволить.

Эта Маша Богданова меня забавляла. Ее невинная ложь, по сути, была такой незначительной, что можно было легко закрыть на нее глаза, если бы она не грозила стать своего рода прецедентом. Прощать обманщиков при работе над столь секретным делом было бы чрезвычайно глупо. Доверие в таких делах первично.

Но, с другой стороны, кому я здесь вообще мог доверять? Меня окружали лишь те, кого просто пока еще не поймали на лжи. Так, может, ее честность сейчас, ровно наоборот, только придавала ей очков? Теперь я видел ее и в момент лжи, и в момент признания, а это неплохой анамнез для дня знакомства.

Ну, а что касается вновь открывшейся истины… В общем-то, именно ее протежированность профессором еще вчера пугала меня больше всего. Теперь оказалось, что никакой протекции нет, а значит старик, а точнее зависимость от старика, для нее, ровно, как и для меня, была тяжелым грузом. Мы, молодые ученые, зачастую не вольны выбирать себе покровителей, а это подчас сковывает крепче, чем кандалы.

Я снова развернулся к Маше и на этот раз, увидев ее испуганные глаза, позволил себе улыбнуться. Навстречу моей улыбке уголки ее губ тоже едва-едва поползли вверх, но в нерешительности остановились на полпути.

Я произнес, не желая ее больше томить:

— Ну, что ж, Маша, я, пожалуй, готов закрыть глаза на случившееся, поскольку верю в ваше раскаяние. Тем не менее, вынужден предупредить вас, что это аванс, который я делаю вам абсолютно осознанно. В нашем деле, вы сами знаете, весьма специфическом, доверие, лояльность, способность сохранять строгую конфиденциальность, все эти понятия не просто важны, но совершенно необходимы. Вы, конечно, понимаете, что в рамках эксперимента мы создаем особую реальность, в первую очередь, для пациента, но, на самом деле, для всех, вовлеченных в исследование. Каждый, кто контактирует с испытуемым (от медсестры до психотерапевта) знают свою версию этой реальности. И успешность эксперимента во многом заключается в том, насколько нам с вами удастся сохранить эту непростую конструкцию.

Полная правда будет известна только мне. Почти полная, с этого момента – вам. Но только, если сейчас, в процессе нашего с вами неловкого диалога вы осознаете всю важность вашего погружения в эксперимент – погружения, которое исключает ложь и замалчивание – и подтвердите свое согласие. Подумайте. На данном этапе я не вижу смысла заставлять вас подписывать какие-либо бумаги (вы и так связаны соглашением о конфиденциальности), мне необходимо лишь убедиться, что вы действительно понимаете, во что ввязываетесь.

Я замолчал. Сейчас я не был доволен собой. Я не собирался запугивать ее, не должен был быть столь многословен. Я лишь хотел, чтобы она прониклась, но теперь она смотрела на меня почти с подозрением. Что-то было в ее взгляде, будто бы она начала о чем-то догадываться.

Но она тут же поспешила кивнуть и быстро произнесла:

— Вы можете быть уверены во мне, Антон Леонидович!

Я кивнул и вышел из-за стола. Пора было приступать к работе.

Достав из кармана ключ, я отпер допотопный металлический сейф и достал из него увесистую картонную папку. Водрузив ее на стол перед собой, я поспешил запереть сейф, после чего достал из папки несколько листков и протянул их Маше.

— Итак, — начал я, — коротко введу вас в суть. Профессор, вероятно, вас осведомил, что главная задача эксперимента – это изучение мозга Аксенова без привязки к его реальному опыту. Понимаете? То есть у нас нет задачи заниматься исследованием психики убийцы, причин его мании, почерка и прочего, что вы уже так или иначе делали во время следствия и досудебной экспертизы. Уникальность нашего эксперимента в том, что мы попытаемся изучить Аксенова, как обычного человека, то есть человека, в памяти которого нет информации о совершенных им убийствах. Мы, безусловно, изучим его, как биологическое существо – исследуем его мозг и нервную систему, поищем все возможные соматические отклонения, чтобы выявить, отличается ли он от так называемого «нормального» человека с точки зрения физиологии. Но также мы изучим Аксенова с позиции психологии и психиатрии – попытаемся исследовать его душу, проникнем в его сновидения и воспоминания. Но изучать мы будем не искусного манипулятора, психопата, маньяка-убийцу, а человека, который, по его убеждению, никогда никаких убийств не совершал!

Я сделал паузу и взглянул на Богданову. Она слушала меня внимательно, но, судя по тому, как время от времени двигались ее зрачки, слушая меня, она также и обдумывала какие-то свои соображения. Брови ее было сдвинуты, губы поджаты, а пальцы отбивали на коленях дробь. Воспользовавшись тем, что я замолчал, она подняла на меня глаза и быстро спросила:

— Выходит, вы лишили Аксенова памяти?

Я улыбнулся.

— В точку, Маша! Аркадий Яковлевич ввел Аксенова в искусственную кому, а далее уже я здесь самостоятельно в клинике достигал эффекта искусственной амнезии. Я, постепенно увеличивая дозу, вводил ему препараты, блокирующие воспоминания последних лет. Не обошлось и без оперативного вмешательства. Это, безусловно, была лотерея, я не мог просчитать досконально, сколько лет конкретно сотрется у него из памяти – один, пять или десять. Я, к сожалению, не обладатель машины времени, — я улыбнулся, надеясь снизить хоть на йоту градус Машиной серьезности, но девушка и не думала отвечать мне на улыбку: взгляд ее был предельно сосредоточен. Впрочем, я мог ее понять – сама не ожидая того, она оказалась в самом сердце революционного научного открытия, я бы и сам на ее месте трепетал. Эта мысль меня приободрила, и я продолжил, позволив себе добавить в свой монолог немного театральности: — Я не мог перевести стрелки памяти Аксенова на определенный день и час, и потому я решил прибегнуть к трюку. Как психолог, вы знаете, что наша память мыслит образами и символами: мы можем перенестись на годы назад, лишь услышав знакомый музыкальный мотив или вдохнув аромат. Я решил сделать на это ставку. Я заметил на запястьях Аксенова почти полностью затянувшиеся шрамы от давнишней попытки суицида. Шрамы хоть и старые, но быстрого обследования мне хватило, чтобы понять, что они не вполне настоящие – порезы были весьма робкие, неглубокие и совершенно точно не могли привести к смерти. Но мы ведь с вами знаем, что для психической реальности индивидуума это не имеет никакого значения – если попытка суицида была, пусть и не вполне серьезная, за ней все равно стоит событие сильнейшего эмоционального накала. Согласны? Я решил, что оно-то мне и подойдет, и я выбрал тот давнишний суицид для точки «возврата».

Я позволил себе несколько освежить его старые раны (вы же понимаете, в таком деле не должно быть никакой бутафории: если раны есть, они должны болеть), и незадолго до пробуждения Аксенова наложил на запястья пациента бинты. Вид свежих суицидальных последствий должен был отмотать память Аксенова (хорошенько подзатертую специфическими медикаментами) ровно в точку того неудавшегося суицида, а, судя по состоянию швов, он произошел как раз от семи до десяти лет назад, то есть с большой долей вероятности, до его первого убийства.

Риск был велик, план мог не сработать практически в каждом пункте, но первичное обследование пациента показало, что мне повезло! — я снова сделал театральную паузу и закончил заключительным аккордом: — В корпусе семь, Маша, нас с вами ждет не психопат, не маньяк, а практически невинный младенец!

Я даже позволил себе пренебречь дополнительной охраной – головой ручаюсь, что он абсолютно безобиден и уж точно не сбежит. Он боится нас с вами и окружающего мира, куда больше, чем мы его!

Я убедил его, что он нестабилен, он все ищет жену и ребенка, я заверил его, что его никто не ждет. Он осведомлен, что единственный его путь в нормальный мир, это регулярные психоаналитические сеансы со мной или с тем, кого я назначу.

Вот здесь-то, Маша, вы мне и понадобитесь. Вышло так, что я оказался для него вестником дурных новостей, поэтому мое появление в палате его, мягко говоря, фрустрирует. Признаюсь честно: наш контакт не сложился. Однако, и это может сыграть нам на руку – пациент реагирует на меня излишне эмоционально, порой даже агрессивно, мы сможем использовать это в нужный момент в качестве дестабилизации, если Аксенов замкнется в себе.

Но начинать надо с мягких методов, и здесь, Маша, вы для меня бесценны. Вы знаете его истинный характер, изучили, насколько смогли, его историю. Вы уже однажды достигли контакта с ним. И, наконец, вы женщина, и, в данном случае, это само по себе уже существенный козырь.

Я подпущу вас к нему, и, полагаю, после напряженного общения со мной ваше появление для него станет поистине облегчением.

Но будьте осторожны, Маша, он обожает женщин и умеет ими управлять. Не позвольте ему руководить ситуацией. Помните: он потерян, напуган и готов сотрудничать.

Часть 2

Илья

Глава 10

Если изучать изо дня в день паутину трещин на потолке, то со временем она превратится из уродливого унылого признака ветхости в таинственную зашифрованную стенопись. С каждым днем я открывал все новые и новые фрагменты послания, предназначенного как будто непосредственно мне.

Иногда я думал, что вижу собственную кардиограмму, и это знак, некий символ, ключ к тому, что мне необходимо разгадать. Порой я был уверен, что это данные полиграфа, детектора лжи, который безошибочно сообщал мне, кто из моих посетителей меня обманывал. Но я сверялся с потолком лишь для забавы, ведь я и без него знал наверняка, что лгали они все до единого.

Ладно, Аня - она не умела врать. Она так красноречиво отводила глаза, всякий раз, когда отвечала на мои вопросы, что я попросту перестал спрашивать. Или же спрашивал, только чтобы посмотреть, как рдеет ее личико, опускаются пушистой шторкой ресницы, скрывая ее бегающий взгляд. Но за мгновение до того, как она отводила глаза, я успевал заметить, как они темнели: из светло-зеленых, цвета мятного леденца или разбавленного абсента, становились густого темно-серебристого цвета полыни, будто на секунду подергивались льдом, отстранялись, прятались за защитным стеклом.

Это было мое единственное развлечение, оно даже приносило мне своего рода наслаждение, ведь ее ложь была невинна - непосредственна и почти неприкрыта.

Другое дело - ложь врача. Сосунок врал также открыто - он даже не пытался втереться ко мне в доверие, растопить мое сердце, заморочить голову - нет, он пронизывал меня своими ледяными, прозрачными, как слезы, почти бесцветными глазами, и прямо у меня на виду расставлял мне капканы. Словно бы говорил: «Я знаю, что ты не веришь ни единому моему слову, но мне плевать. Куда ты денешься? Видишь? Ты в тупике!». И мне приходилось подыгрывать ему, признавать его правила игры, поскольку я знал: если буду упрямиться, спорить, закатывать истерики, то лишь дам ему повод нацепить на себя смирительную рубашку и посадить под замок, позволю мальцу победить окончательно. Нет уж, сдаваться я не собирался.