Заткнись

В голове немного прояснилось, я снова встал и подошел к окну. Где тот плакат, и советский мужик в дешевом костюме? Я присмотрелся: никаких щитов не было, да и не могло их быть в больничном сквере!

У меня вспотели виски. Похоже, я, и правда, тронулся. Нафантазировал какую-то чушь и уже был готов наглотаться таблеток!

Я вцепился поледеневшими пальцами в оконное стекло. Принялся жадно всматриваться в редких прохожих, разглядывать их лица, походку, детали одежды. По большей части, это были санитары в форменной одежде и несколько с трудом передвигающихся больных, накинувших куртки или пальто поверх больничных пижам.

Я не мог оторвать от них глаз – хотел удостовериться, что не увижу монстров с зелеными лицами, щупальцами, окровавленными клыками. Если я уже в мире галлюцинаций, то может, мне, действительно, пора сдаваться: во всем признаться, просить о помощи, остаться здесь, где я под наблюдением и не смогу никому причинить вред: ни себе, ни другим.

Но лица людей были самыми обыкновенными: ни монстров, ни мертвецов, ни воображаемых друзей, ничего такого я перед собой не увидел.

Внезапно ослабев, то ли от перенесенного страха, то ли от облегчения, я снова попятился от окна и рухнул на кровать.

Пот струился по моему лбу и вискам, затекал в волосы и ворот рубашки (на мне была хлопковая белая пижама – точь-в-точь, как у уличных прохожих – штаны, да мятое рубище, навроде тюремной робы из кино). В глазах двоилось.

Я уже почти сомкнул веки, когда услышал, как в палату, бесшумно ступая, вошла Аня, лишь тихо позвякивая железным подносом, на котором я краем глаза заметил тот самый шприц, заполненный ядовито-желтой жидкостью.

Ни слова не говоря, она закатала мне рукав и аккуратно сделала укол.

Я еще видел ее русые волосы, блестящую заколку над крохотным ушком и курносый нос, когда перед глазами у меня начало темнеть, и я провалился в сон.

Глава 3

Тот день я так и провел – урывками спал, просыпался, тщетно пытался прояснить свое спутанное сознание и опустошенный, в изнеможении засыпал вновь.

Но следующий день начался в точности, как и предыдущий – юный доктор снова явился ко мне в палату, пока я еще спал, и довольно грубо разбудил: тряс меня за плечо, словно я был не пациент в больничной палате, а заснувший в электричке пьяница или вовсе бездомный, желающий хоть на пару часов обеспечить себе сон в тепле и с крышей над головой.

Я проснулся и на этот раз сразу подобрался: присутствие в комнате сосунка сработало для меня, как ушат холодной воды. Сел в постели, протер глаза, кое-как расчесал пятерней волосы. Смотреть на этого студентика мне было неприятно, и я в ожидании его реплики уставился прямо перед собой.

Тот не заставил себя долго ждать:

— Вы подумали, Илья Алексеевич? Приняли решение? Готовы ли вы сообщить мне причину своего неудавшегося самоубийства? Или мне придется передать вас, так сказать, более узким специалистам?

Я вздрогнул – от того, что слова паренька прозвучали, как угроза, но куда больше от того, что теперь я чувствовал, что вполне заслуживаю ее исполнения. «Узкие специалисты» – очевидно, доктора психиатрической клиники. Если вспомнить мой вчерашний суицидальный порыв, вызванный невесть откуда взявшейся галлюцинацией, то не они ли мне и были нужны?

Я почувствовал, как на висках моих в одно мгновение выступил пот, а зубы уже были готовы начать отбивать дробь, но преодолев панику поистине нечеловеческим усилием, я заставил себя сказать настолько спокойно, насколько только был способен, вложив в свои слова даже толику уважения:

— Я все тщательно взвесил, Антон Леонидович, и пришел к выводу, что инцидент все же произошел по случайности, — я говорил намеренно сдержанно, глядя в пол и чеканя каждое слово, я понимал, что насмешливый или недоверчивый взгляд паренька может в секунду вывести меня из себя и заставить потерять контроль над ситуацией. — Мне, видимо, приснилось что-то ужасное, отчего я, толком не проснувшись, решил вскрыть себе вены. Я читал о подобных случаях, они редки, но все же бывают. Иначе я просто не могу объяснить произошедшее.

Антон Леонидович хмыкнул:

— Ну а как же записка? Вчера вы настаивали на ее существовании.

Я отер ладонью вспотевший лоб, всей душой надеясь, что врач не заметит этого жеста, и снова заговорил в том же тоне:

— Могу предположить лишь, что и она мне приснилась. Безусловно, я отдаю себе отчет, что все это не является нормальным, и мне придется амбулаторно обратиться к специалисту, чтобы не допустить повторения подобного… лунатизма, — я с трудом подбирал слова, полностью осознавая, как неубедительно они звучат. — Но поверьте, реальных причин для суицида у меня не было никаких! Напротив, мне необходимо связаться с семьей! Дома меня ждут жена и ребенок! Сколько я нахожусь в больнице? Уже несколько суток, а я даже не знаю, поставил ли их хоть кто-то в известность, что я здесь. Жена, по всей видимости, места себе не находит. У меня забрали телефон…

Я запнулся: подняв-таки голову, я наткнулся на странный взгляд доктора. Он снова смотрел на меня с подозрительным интересом, как на человека, ненароком обнаружившего свое безумие.

Прищурившись, он задумчиво произнес:

— Да, мне уже сообщили, что вы спрашивали о супруге. Но, Илья Алексеевич, с вашими родственниками пытались связаться сразу же, и никакой супруги не обнаружили.

Я вытаращился на него.

— То есть как?! — в одно мгновение от моего самообладания не осталось и следа. — Как «не обнаружили»?! — в сознании моем замелькали страшные картинки: окровавленное тело Нади где-то в канаве в трущобах. А рядом с ней Славка, истерзанный, бездыханный. Я затряс головой и приподнялся на своем месте. — А сын?! Где они могут быть?! Вы их искали?! Когда они пропали?! Господи, это они меня нашли?!

В моих висках застучало. Я представил, как они входят в ванную и видят меня голого, практически мертвого в кровавой воде. А если то был именно Славик, он ведь как раз только начал делать первые шаги?!

Меня чуть не вырвало. В голове молотком стучала лишь одна мысль: хорошо, пусть я попытался совершить самоубийство, я не верю в это, но готов допустить. Но выбрать такой способ, на глазах у семьи… Господи, как я мог такое сделать?!

Видя мою панику, врач поспешил возразить:

— Успокойтесь, пожалуйста! У нас нет сведений, что вас видел кто-то из членов вашей семьи! Вас обнаружили соседи снизу, поскольку вы начали их заливать. Вероятно, оставили открытым кран с водой. Дверь никто не открывал, и пришлось вмешаться аварийной службе. Они вскрыли квартиру и нашли вас. Тогда же изучили все ваши документы, содержимое вашего мобильного, и, да, как я и сказал, никаких следов жены или ребенка зафиксировано не было (никто из них даже не вписан в ваш паспорт). Нет контактов родителей. Мы думали связаться с вашим работодателем, но…

Я перебил его.

— Постойте, но вы хотя бы пытались их найти?! Родителей, да, давно нет в живых. Но жена, сын! Допустим, их не было в квартире, в паспорт, действительно, оба тоже не вписаны (я недавно его потерял, и только на днях восстановил, не успел вписать сына и поставить штамп в ЗАГСе). Но как же, в телефоне-то нет никаких данных?! Принесите чертов телефон, я все покажу вам сам!

Врач вздохнул, хотел было что-то сказать, но я снова затараторил:

— Господи, но вы же видели, что вся квартира завалена детскими шмотками, что здесь живет семья! Должен же быть какой-то регламент! Надо было обзвонить соседей…

Не выдержав, Антон Леонидович перебил меня:

— Вы меня не слышите, Илья Алексеевич! — громко и четко произнес он. — Когда я сказал вам, что не обнаружено никаких следов жены и ребенка, это следует понимать буквально. В отчете санитаров ясно написано, что вы живете один. Никаких признаков проживания других людей!

Теперь настала моя очередь смотреть на него, как на больного:

— Да что вы такое несете?! — я был готов расхохотаться. — Да у нас вся квартира заполнена вещами жены и сына! Их фотографиями! Черт возьми, кто писал этот отчет?! Они как смотрели?!

Сейчас врач взирал на меня настороженно, но меня уже понесло:

— Вы представляете себе, как выглядит квартира, в которой растет младенец?! Сколько всяких детских штучек! Прыгунки, все эти шезлонги, столик для кормления, памперсы. Как же вы искали?! — Антон Леонидович сидел с каменным лицом, а я все говорил: — А женских вещей! Полный шкаф нарядов, белья, все эти баночки с косметикой! Как все это можно было не заметить?! Теперь они неизвестно где и понятия не имеют, где я, а системе наплевать! Так?!

От злости я был готов припечатать пацана к стенке. А он все смотрел на меня, как бы оценивая и лихорадочно соображая.

Тут он несколько раз резко качнул головой и раздраженно произнес:

— Вы можете считать всех вокруг себя идиотами, но я хочу, что бы вы все же уяснили мои слова: никаких признаков проживания женщины или детей в вашей квартире не обнаружено! Санитары и врачи скорой помощи, возможно, не профессора, как вы, но вполне в состоянии отличить памперс от половой тряпки и сосчитать зубные щетки в ванной. Присутствовали также представители полиции, с тем чтобы зафиксировать попытку суицида, а не насильственного вмешательства. Они тоже проводили оценку обстановки и пытались найти ваших сожителей, если бы те имели место. Но, повторяю: никаких свидетельств их существования не было!

Доктор уже сам перешел на повышенный тон. Это и полнейшая абсурдность его слов заставили меня мысленно как бы закрыть перед ним двери лифта. Допускать хоть на мгновение, что он говорит правду, я и не собирался! Одних голословных фантастических высказываний этого парнишки было отнюдь не достаточно, чтобы выбить у меня почву из-под ног!

Я хмыкнул и холодно сказал:

— А не хотите ли вы намеренно заставить меня усомниться в собственной вменяемости?! — я усмехнулся, всем своим видом показывая, что не ведусь на его дешевые манипуляции. — Не выйдет! Лучше проверьте нормально мой телефон! Замечу, что супруга записана у меня, разумеется, не «Жена», а «Надюша», но она, несомненно, есть в последних набранных номерах, их должно быть вызовов двести! Если вас это не смутит, можете даже заглянуть в нашу переписку.

Тут я хотел было презрительно фыркнуть, но внезапно застыл: меня осенила догадка:

— Я понял! Вы меня провоцируете! — выпалил я, направив на пацана указательный палец (в ту секунду я даже сам себе напоминал психа). — Это такая новая методика, да? Вывести меня максимально из психологической стабильности, и по какой-то там шкале оценить мою реакцию! Вы начитались модных статей и решили поэкспериментировать на мне?! Похвально!

Я раздраженно отвернулся от врача, не в силах больше контролировать свой гнев. Меня трясло.

Парень встал и ни слова не говоря вышел из комнаты. Обиделся, надо полагать! Я фыркнул. Ребенок! Какие тут могут быть обиды! Я в кошмарном положении, глупо было бы ждать от меня любезного обращения! Но что с него возьмешь, с сосунка!

Я уставился на закрывшуюся за доктором дверь. Что же он такое все-таки говорил?! Нет жены, нет ребенка? А я вообще – я? Невольно я потянулся руками к лицу, чтобы ощупать его, так словно я мог обнаружить под пальцами чужие черты. Фантастика какая-то, а, точнее, бред! Они пытаются убедить меня, что я сошел с ума или проснулся в другом теле? Но лицо под ладонью было, несомненно, мое, да и именем меня здесь называли моим собственным. Где начиналось безумие?

В памяти возник эпизод из недавнего прошлого: я вместе со Славкой на ступенях крыльца нашего подъезда. Нади в тот день не было в городе, ей нужно было куда-то съездить по работе (я старался ее отпускать, знал, что работа позволяла ей сохранять связь с внешним миром, а это было ей необходимо, чтоб не скатиться в депрессию), и я гулял со Славой один. Он спал в коляске, и я с трудом выкатил ее из узкой двери подъезда, и уже собрался было тихонько спускать коляску с крыльца, чтоб не разбудить мальчонку, как вдруг мне позвонили: это был срочный вызов с кафедры. Я тогда преподавал в университете, писал диссертацию, это позволяло мне иметь гибкий график и достаточно свободного времени, чтобы иногда помогать с ребенком, но когда случалось что-то непредвиденное, сотрудницы кафедры были готовы перевернуть весь мир с ног на голову, поднять такую тревогу, что мало не показалось бы никому. Вопрос надо было решить срочно, и я отвлекся. На долю секунды я забыл о ребенке, и уже в следующее мгновение я в ужасе увидел, как коляска покатилась по ступеням вниз! Я тут же рванул за коляской и, слава богу, успел вовремя ухватиться за ручку и предотвратить падение (Слава даже не проснулся), но в прыжке, не заметив, напоролся на торчавший из перил гвоздь и рассек себе руку от локтя до запястья.

Наде я тогда ничего не сказал (попросту стыдно было), наплел что-то про неудачное падение, потому и в больницу не поехал: сам обработал рану, продезинфицировал, перевязал. Но шрам остался. До последнего времени он мне служил эдаким напоминанием, сколь близки мы порой бываем от края, от необратимой беды. Теперь же я с силой дернул на себя рукав в надежде найти шрам с совсем другой целью: убедиться, что все это со мной было на самом деле. Я уже не мог быть ни в чем уверен, не понимал, где правда, а где ложь, где иллюзия, а где реальность. Я знал лишь одно: если шрам на месте, то была та неудавшаяся прогулка, крыльцо, звонок, коляска, гвоздь. Задрав рукав, я вывернул руку локтем к себе и уставился на участок кожи от локтя до запястья. Шрам был на месте.

Выдохнув, я снова привел свою рубашку в порядок. Я готов был взять себя в руки.

Дверь снова отворилась, это вернулся Антон Леонидович. В руках он нес вещь, очевидно, принадлежавшую мне: темно-синий смартфон без чехла с металлическим корпусом. Я бы узнал его среди сотни мобильников.

Ни слова не говоря, доктор протянул телефон мне.

Разблокировать сотовый мне не пришлось, пароль был снят (видимо, когда был взломан, как признался врач, «для изучения»). Я первым делом открыл недавние вызовы, затем все мессенджеры, галерею, контакты. В панике я принялся открывать все новые приложения: камеру, социальные сети, онлайн-банк, проверил историю браузера. Но нигде не мог обнаружить ни следа ни Нади, ни ребенка!

Это было невозможно! Я помнил, как совсем недавно, переписывался с женой: мы спорили, какое лучше выбрать сыну автокресло. Я скидывал ей, кажется, десятки ссылок на разные модели, но даже их я теперь не мог отыскать! Вот мои поездки, вот покупки, страница в Фейсбуке: ни намека на жену или сына!

Я набрал номер Нади по памяти. «Абонент недоступен».

Мои пальцы поледенели, я явственно ощутил, как кровь отлила от моего лица. Как все это можно объяснить? Как понимать? Есть хоть одна предположительная причина происходящего кроме того, что я полностью, окончательно двинулся?!

На лице, видимо, был написан весь кошмар, бушующий в те мгновения в моей душе, поскольку доктор неожиданно смягчился.

Кашлянув, он негромко заговорил:

— По мне не скажешь, я знаю, но поверьте, Илья Алексеевич, я уже успел немало поработать с людьми, у которых присутствуют действительно серьезные психические расстройства. И, скажу вам честно, ваша клиническая картина не похожа на такие случаи. Ведь помимо несоответствия вашей психической реальности настоящему положению вещей, чтобы поставить диагноз, необходимы некоторые соматические симптомы, — он вздохнул, переведя дух, и еще внимательнее посмотрел на меня. — Ни одного из них я у вас не наблюдаю. Мое экспертное мнение – психически вы не больны. Стресс, невроз, все это определенно есть. Быть может, даже, как вы утверждаете, лунатизм (и то весьма сомнительно). Но не шизофрения, не психоз, никаких признаков расстройства личности.

Однако, некое соматическое заболевание имеет место вне всяких сомнений. Амнезия. И наличие ложных (не имеющих реального подтверждения) воспоминаний лишь подтверждает этот диагноз.

Откровенно скажу: я верю вам, точнее, верю, что вы мне не лжете осознанно – то есть сами искренне верите в то, что говорите. Возможно, вам и не место здесь, в стационаре, и уж точно не место в психиатрической лечебнице. И все-таки отпустить вас неизвестно куда в таком состоянии я не могу. — Тут парень весь подобрался и, сцепив руки перед собой, на сантиметр придвинулся ближе. Он заговорил быстрее: — Могу предложить вам следующее: я все же выбью для вас койку в нашей клинике и самостоятельно за свой собственный счет займусь вашим обследованием и психоаналитическим лечением. Не считайте это благотворительностью, будьте спокойны, я, как специалист, лично заинтересован – ваш клинический случай кажется мне чрезвычайно занятным, кто знает, возможно, основываясь на полученном материале я даже смогу сделать важное открытие или, по крайней мере, опубликовать научную статью.

Прежде всего, я хочу, чтобы вы понимали, что ваше присутствие здесь абсолютно добровольно, и все же неоспорим и тот факт, что выйти отсюда без сопровождения вы не можете. Проще говоря: я смогу отпустить вас на волю, только если вас заберут родственники. А, как вы уже сами поняли, за вами до сих пор никто не явился. Связаться с вашей единственной, как вы утверждаете, родственницей – супругой – тоже нет никакой возможности. Вы сами только что в этом убедились.

Между тем, ваше состояние слишком нестабильно, чтобы оставлять вас без присмотра. Вы можете возмущаться и топать ногами, но подводить себя под статью я не стану, таковы законы нашей страны. И, если совсем честно, чисто по-человечески я не считаю себя вправе отпускать вас во внешний мир в состоянии практически полной амнезии.

Итак: вы остаетесь здесь, под моим наблюдением. Мы будем встречаться с вами ежедневно и будем совместно и постепенно заниматься восстановлением вашей памяти до тех пор, пока мы все не убедимся, что вы в достаточной мере сориентированы и эмоционально стабильны. Что скажете? Согласны?

Доктор замолчал и уставился на меня своими холодными, маленькими, полупрозрачными глазами, почти не мигая.

Я был обессилен. Последние новости подкосили меня, а внезапные перемены в поведении доктора окончательно вымотали.

Я больше не мог сопротивляться, был не в силах спорить. В ту минуту я понимал пленников и тюремных заключенных, которые после серии эмоциональных атак оказывались выпотрошены настолько, что уже готовы были признаться во всем, даже в том, чего они никогда не совершали, лишь бы их оставили в покое. Вот и сейчас я больше не мог анализировать, думать, принимать решения. Я был в состоянии лишь слабо кивнуть на предложение молодого доктора, хоть оно, возможно, и определяло всю мою последующую судьбу.

Заставив меня повторить свое согласие голосом, доктор кивнул и, попрощавшись со мной до завтра, бодрым шагом вышел из комнаты.

Оставшись один, я медленно сел, поднялся и, как пьяный, едва переставляя ноги, вышел из палаты. В коридоре я наткнулся на встревоженный взгляд Ани, которая поднялась мне навстречу, но я, раздраженно помотав головой, заставил ее сесть на место и с трудом поплелся прямиком в санузел. Там я тщательно умылся, прополоскал рот и подставил голову под кран с водой, после чего с остервенением растер ее вафельным полотенцем.

Из забрызганного зубной пастой треснутого зеркала на меня смотрело мое лицо. Мое. Точно, мое. Бледное, с синевой под глазами, и воспаленными, красными, будто намазанными помадой губами.

Маша

Глава 4

Я рассматривала свои ногти – голубоватые под беспощадным светом люминесцентной лампы. Неровно постриженные, в белых точках (нехватка кальция, небрежность – по привычке, укорила я себя), ногти уж точно не были предметом моей гордости.

Как и руки в целом: по понятной причине, я их всегда прятала, но сейчас безжалостно подставила их своему критическому взору. Привычно ярко красные, мои костяшки пальцев под бело-голубым светом лампы казались багровыми, почти что синими.

Я сжала пальцы в кулак, натянула рукава на кисти рук и огляделась. Мне не впервой было подолгу сидеть в этом пустом коридоре в ожидании, когда тебя соблаговолят впустить. Зеленые крашеные стены, жужжащие и порой жутко мигающие здоровенные лампы под потолком. Кабинет Аркадия Яковлевича был чем-то вроде опочивальни злой королевы в высокой башне – люди в здравом уме старались держаться отсюда как можно дальше. Сам же старик очень редко одаривал кого-то своей благосклонностью. Мне вот не повезло.

Строго говоря, мне не стоило гневить судьбу, жалуясь, что выбор завкафа пал на меня. Где бы я теперь была, если бы однажды он после лекции не велел явиться сюда? Писала бы, как и прочие аспиранты, свои жалкие статейки, осознавая, что высшей ступенью моего профессионального роста может стать только место на этой же самой кафедре? Максимум: преподавание, максимум: научные публикации. Никакой тебе реальной судебной практики, и уж тем более досудебных расследований.

И все же признательность старому учителю за подаренный мне шанс никак не перекрывала моей искренней душевной неприязни к профессору, уверенности в его извечном лицемерии, внутренней гнили, черном нутре.

Справедливости ради стоит сказать, что в университете его ненавидели буквально все. Он мог запросто обдать тебя волной презрения и ненависти, а мог называть в глаза Машенькой, а за глаза – жалкой анорексичкой («добрые» люди всегда постараются, чтобы ты не осталась в неведении). И все-таки, несмотря на всю мою жалкость, именно меня выбрал он два года назад для участия в настоящем следствии.

Слухи до меня доходили всякие – как я уже говорила, желающих донести до твоего сведения какую-нибудь пакость в научном мире всегда в избытке. Многие явно давали мне понять, что я была привлечена к расследованию в качестве бессловесной дуры, куклы, которой можно легко управлять, дергая за нитки – поднимать руки, ноги, открывать рот и за нее говорить, что потребуется.

Что там, я и сама это понимала. Тогда поиск маньяка, серийного убийцы приковал к себе внимание всех – федеральной прессы, блогеров, независимых СМИ. Вариантов хоть как-то сместить фокус внимания с провальной работы следственных органов оставалось все меньше, нет-нет, и прислали бы для контроля какого-нибудь высокопоставленного столичного шишку, который вмиг разворошил бы их уютный уголок, да вытащил на всеобщее обозрение все местные «закулисные» грешки, и посыпались бы головы, как это у нас часто бывает. Вот и решили пригласить стороннего «эксперта» из подручных (я бы даже сказала – из ручных), и обратились к Аркадию Яковлевичу, а тот предложил им меня.

Я так и вижу, как он, сидя за стопкой, с каким-нибудь полицейским начальником, убеждает того, что со мной проблем не будет. «Исполнительна, безынициативна. Серая мышь.» Я готова спорить, что именно таков был его вердикт.

И все же серая мышь, хоть и старалась не лезть с инициативой, а все-таки именно она, отсортировав и проанализировав тонны данных, вывела следствие на Аксенова. И да, именно я сыграла решающую роль в его поимке.

Прошло время, убийцу судили. За плечами досудебное расследование и судебная экспертиза, надобность во мне окончательно отпала и меня благополучно забыли. Зачем же теперь, когда в деле, казалось бы, поставлена жирная точка, старику понадобилось вновь вызывать меня на ковер? Он просто написал: «Маша, зайдите завтра в 4». Без малейшего интереса к обратной связи: мое ответное «Буду» так и остались непрочитанным.

И вот я снова была здесь – в этом нагонявшем смертную тоску неотремонтированном ветхом университетском коридоре – разглядывала свои израненные кисти рук и подавляла подступавшую к горлу тошноту, предвидя скорый неодолимый позыв к рвоте.

Дверь в кабинет профессора, наконец, открылась, и оттуда вышел, посмеиваясь, начинающий лысеть неопрятный мужчина в засыпанном перхотью жеванном свитере. Бросив на меня высокомерный взгляд, он снисходительно бросил вглубь кабинета, по-свойски, будто был у себя дома:

— Аркадий Яклич, вас тут барышня дожидается! — в ответ старик пробурчал что-то неразборчиво, очевидно, какую-нибудь сальность, потому что мужчина мерзко засмеялся и, отворив дверь пошире, изобразил приглашающий жест и, отодвинувшись, пропустил меня внутрь.

Я вошла, не глядя неприятному мужчине в лицо, плотно затворила за собой дверь (надеюсь, перед его носом) и громко сказала:

— Аркадий Яковлевич, вызывали? Богданова.

Тот поднял взгляд от лежавших на столе бумаг и прищурился. Он знал, что это я, знал, что я уже полчаса сижу под дверью, и намеренно заставил ждать, чтобы напомнить мне мое место. Это было ежу понятно, и все-таки он разыгрывал передо мной весь этот спектакль – теперь изображал, что с трудом пытается меня вспомнить.

Старик был действительно очень ветхий. С трудом передвигался, палка в его костлявых руках ходила ходуном, а ввалившиеся глаза напоминали глазницы скелета, и, тем не менее, я знала, что и ум его, и память, остры, как никогда: уж слишком лихо он проворачивал всяческие темные сделки на высшем уровне, расшвыриваясь капиталом и жизнями людей (про профессора тоже болтали немало).