Полная версия
Колесо крутилось быстрее, чем раньше. Заметно быстрее.
Спустились по тропе, и внизу пришлось говорить громко, потому что гул шёл через землю в подошвы и глушил.
Дверь мельницы стояла открытой.
Тележки не было. Мешка не было. Слега, которой старик подпирал дверь, лежала в стороне.
Вера шагнула в дверь первой.
Внутри было темно и полно белой пыли — она стояла в воздухе столбом, как стоит мучная пыль на работающей мельнице, и клубилась в свете фонарей. Пахло горячим камнем. Постав шёл, и шёл вхолостую: засыпной короб был пуст, ковш пуст, и в ларь не сыпалось ничего.
Тихона Ильича они нашли сразу же.
Он лежал у постава, на боку, подтянув колени. Так ложатся сами, а не падают. Рубаха была застёгнута под горло. Обе руки он держал перед грудью, ладонями внутрь, будто что-то грел.
Вера опустилась на колени и взяла его за запястье.
Запястье было холодное и твёрдое, и пульса не было, и она поняла, что ищет его больше для себя, чем для него.
— Он давно уже, — сказала она.
Гера присел рядом с ней на корточки.
— С утра?
— Не знаю. С вечера, наверное.
Мукой его не занесло. Вокруг всё было белым, и пол, и камни, и балки, а на нём самом не лежало ни пылинки, и это было первое, что Вера отметила, и второе, чего она не стала объяснять вслух.
Вера осторожно развела ему руки.
В ладонях у старика ничего не было. Но ладони были стёрты — сбиты до крови на подушечках пальцев и вдоль внутреннего края, и кровь запеклась бурой коркой.
Точно так же, как у Барсука.
Только Барсук стёр их за сутки, а этот успел за одну ночь.
— Как будто что-то скреб, — произнес Костян.
— Скрёб, да.
— Что?
Вера подняла фонарь и посветила на короб под нижним камнем — на тот самый глухой ларь из плах, в который она за четыре дня ни разу не заглянула.
Крышка короба была откинута.
Плахи изнутри были расцарапаны. Сплошь, по всей поверхности, в несколько слоёв, тонкими параллельными бороздами с ладонь длиной, и свежие царапины лежали поверх старых, и старых было очень много.
А в самом коробе было пусто.
Ни костей, ни тряпья, ни истлевшей кофты. Только слой белого на дне, ровный, толщиной в палец, и в этом слое, ровно посередине, лежал отпечаток. Не ступни — ладони, взрослой, широкой, с растопыренными пальцами.
Вера смотрела на это и считала.
Старик пришёл сюда один, с мешком. Высыпал рожь. Сел на порог. А потом, когда постав пошёл, он встал, вошёл внутрь и откинул крышку — то, чего не делал ни разу за семьдесят два года.
И оттуда его взяли за руку.
Наружу вынесли на плащ-палатке, которую Костян приволок из избы.
Несли вчетвером и несли тяжело, и на откосе дважды останавливались. Положили наверху, у камня с рекордером, потому что тащить в деревню сил уже не было ни у кого.
Гера накрыл его своей курткой.
— Надо в милицию, — сказал он и сам усмехнулся своей оговорке. — В полицию. Надо сообщить.
— Надо, — сказала Вера. — Дороги нет.
— Я знаю, что дороги нет!
Он сел прямо на землю и обхватил голову руками.
Костян стоял с камерой, опущенной к бедру. Он её не выключил и не снимал.
— Вера, — сказал он. — Он туда пошёл вместо нас?
— Не вместо.
— А почему тогда?
— Потому что жернов сточился, — сказала она. — Он сам вчера объяснил, а мы не дослушали. Улька износилась, платить стало нечем. Значит, надо класть новое.
— И он лёг сам.
— Он лёг сам, по своей воле.
Жанна, сидевшая поодаль, вдруг подняла голову.
— Тогда почему оно всё ещё работает?
За столом замолчали все разом.
Внизу гул шёл как шёл: с надрывом, с дребезгом, и колесо крутилось быстро, и мука не сыпалась в ларь.
Вера поднялась и подошла к самому краю откоса.
— Потому что не приняли, — сказала она. — Он говорил про Ульку: малая, немая. Не звала, не жаловалась и не просила обратно. Вот какое нужно.
— А он?
— А он восьмидесяти четырёх лет, всё понимает и говорит, — Вера смотрела вниз, на чёрное колесо. — Он им не годится. Он вчера подавал руку, и его не взяли, а теперь взяли, но это не то. Это как в автомат сунуть не ту монету. Провалилась, а машина не сработала.
***
Хоронить решили утром, и решение это далось тяжелее всего остального.
— В землю нельзя, — сказала Вера.
Гера оторвался от кружки и поднял голову.
— Почему нельзя? Мы что, его так бросим?
— Мы его не бросим. Я говорю: в землю тут нельзя, потому что мы не знаем, где можно, а где нет. Кладбище за гатью. До гати мы не дойдём.
— А в деревне?
— В деревне под кузницей лежит Матрёна, и вы видели, что с ней стало, когда её тронули, — Вера разогнула пальцы на столе. — Я не знаю, что тут за земля. Я не знаю, куда его класть, чтоб он лежал, а не ходил.
Жанна поёжилась и подтянула рукава.
— То есть вы боитесь, что он…
— Я не боюсь. Я не знаю. Это хуже.
Костян, сидевший на лавке, подал голос впервые за час:
— Тогда надо, чтоб его забрали. Целиком. Приедет полиция, приедет судмедэксперт, увезут в Ушье, и там уже по-человечески, с моргом и с похоронами.
— Полиция приедет не завтра.
— Значит, надо, чтоб он до них дошёл.
Вера посмотрела на него очень внимательно.
— Продолжайте.
— Ледник, — сказал Костян. — У него в огороде яма, я видел, с крышкой. Погреб. Там холодно даже сейчас, я туда за картошкой лазал позавчера, у меня аж руки заломило.
— Костя.
— Я знаю, как это звучит, — сказал он. — Я шесть лет снимаю заброшки и знаю, как звучат все слова, которые тут можно сказать. Но других вариантов нет.
Гера встал и вышел за дверь, и его не было минут пять, и слышно было, как он ходит по двору. Потом он вернулся, сел и сказал:
— Давайте. Я помогу.
***
Опустили перед рассветом, вчетвером, на верёвках из сарая. Погреб был глубокий, в два роста, обшитый плахами, и на дне стояла та особая погребная стужа, от которой сразу сводит скулы.
Вера положила ему на грудь кепку, а сверху — тетрадь в клеёнчатой обложке.
Потом подумала и тетрадь всё-таки забрала.
— Простите, — сказала она вслух, в темноту ямы. — Мне она нужнее. Я верну.
Крышку задвинули и придавили двумя камнями. Гера постоял над ней, потом снял с шеи какой-то шнурок, посмотрел на него и надел обратно.
— Я не умею ничего говорить, — сказал он.
— И не надо, — сказала Вера. — Он бы не стал слушать.
***
Ночевали в избе Тихона Ильича, потому что у Шадриных никто оставаться не захотел.
Печь Гера растопил, хотя было тепло. Сидели вокруг стола с фонарём посередине, и никто не ложился.
Вера читала тетрадь. Всю, с начала, с пятьдесят второго года, столбец за столбцом, и к третьему часу ночи дошла до конца.
— Смотрите, — сказала она и развернула тетрадь к остальным. — Вот пятьдесят третий, декабрь. Отец его писал.
Между обычными датами стояла одна запись словами, кривая, торопливая: «13 дек. носили вчетвером. не берёт. сказ. нужна свежая».
— Свежая, — повторил за ней Гера.
— Свежая, — задумчиво произнесла Вера. — В пятьдесят четвёртом положили Лиду, девяти лет. И постав встал на тридцать лет.
— А в восемьдесят четвёртом увели воду.
— А в восемьдесят четвёртом увели воду, и с этого дня оно пошло по сухому и стало требовать чаще, — Вера постучала пальцем по столбцам. — Я думала, что вода тут ни при чём, что это совпадение. А теперь думаю иначе.
— Почему?
— Потому что вчера на гати за одну ночь она поднялась.
Костян оторвал взгляд от стола.
— Вы хотите сказать…
— Я хочу сказать, что воду у него забрали, и он сорок лет работает всухую, — сказала Вера. — И что он эти сорок лет её ищет.
***
Про диктофон Вера вспомнила только под утро, часу в пятом, и вспомнила от слов старика, которые весь день сидели занозой.
Дослушай до конца. До самого.
Она достала аппарат, нашла вчерашнюю запись и промотала к тому месту, где выключала. Запись на этом не кончалась. После её «спасибо» и его «не за что» шло ещё восемь минут.
— Костя, у вас наушники есть?
— Есть одни.
Вера вставила их и села спиной к стене.
Сперва было шуршание и стук миски. Потом хлопнула дверь: это она вышла. Потом долго ничего, только ходики, которые не шли, и значит, капало что-то другое.
А потом в наушниках заговорил старик.
Он говорил медленно, с паузами, и говорил не для неё, потому что называл вещи так, как называют их для себя.
«Ну вот. Записано, стало быть. Теперь слушай, девка, коли дослушала.
Я тебе утром соврал в одном. Я сказал, что срок мой второго. Срок мой нынче, тридцать первого, и я это знал, когда говорил. Я соврал, чтоб ты ушла спокойно и не оглядывалась.
Дальше. Ты про Лиду спрашивала, и я тебе сказал правду, да не всю. Анна Ивановна её отвела, это верно. Только она её не под камень отвела. Она её отвела и отдала, а под камень девку не приняли, потому что девка говорила. Она всю дорогу говорила, мать её просила молчать, а она говорила. И потому её взяли в помощницы, а в заклад не взяли.
Вот тебе и весь ответ, зачем их двое ходит. Улька под камнем. А Лида при ней.
И следы взрослые, что мы видели, — это Анна Ивановна. Она дочь отвела и назад пошла, да так и не дошла. Померла она в Гари через год, а ходить сюда не перестала.
Теперь про тебя.
Ты мне сказала, что детей у тебя нет. Я тогда обрадовался, а после подумал и понял, что это хуже. Ежели у тебя детей нет, то ты последняя, и после тебя долг не с кого спросить. А долг они не прощают. Долг они перекладывают.
Я пойду нынче сам и лягу вместо Ульки. Может, и не возьмут: я старый и говорить умею. Тогда, значит, не вышло.
А коли не возьмут, ты вот что сделай. Ты мешок носи, покуда сможешь. По сроку, не чаще, и в ларь не гляди. Оно на носящего не кидается, это я за семьдесят два года проверил своей шкурой.
И последнее, самое главное, ты его запомни.
Оно ищет воду. Всё, что оно делает, оно делает за водой. Отец мой это понял в восемьдесят пятом и сказал мне, а я, дурак, не поверил и сорок лет носил мешки. А надо было не мешки носить.
Ежели кто когда воду ему вернёт — оно встанет.
Ну, вот и всё. Иди, девка. И не ходи ночью».
Запись оборвалась щелчком.
Вера сняла наушники и долго сидела, уставившись в стол.
— Что там? — спросил Гера.
Вера перемотала к началу последнего куска и молча протянула ему наушники.
***
За окном, не переставая, шёл гул.
Спорили до света, и спор вышел единственный настоящий за все пять дней.
Начал спор Гера.
— Значит, так, — сказал он, когда все отслушали запись. — Дед велел носить мешок. Я предлагаю носить.
— Кому? — спросила Вера.
— Я понесу.
— Дед сказал: Плахиной Вере.
— Дед умер, — возразил ей Гера. — И я не собираюсь выполнять завещание покойника буквально, как в кино. Разницы никакой: мешок тяжёлый, я здоровее.
— Разница есть, — Вера положила ладони на стол. — Он семьдесят два года проверял одно правило: мельницу кормит Мелентьев. Один род, по ряду, без замен. Когда ряд кончился, он не стал искать первого попавшегося. Он нашёл фамилию.
— Так это суеверие.
— Возможно. Но за четыре дня всё, что он говорил, оказалось верным, а всё, что мы придумывали сами, оказалось глупостью. Я предлагаю верить тому, у кого статистика лучше.
Костян потёр лицо ладонями.
— Я вообще против того, чтоб кто-то туда ходил, — сказал он. — Давайте просто не пойдём. Запрёмся тут вчетвером и будем сидеть, пока не приедут.
— А приедут когда? — спросила Жанна.
— Ну… нас хватятся. У меня жена, у Геры мать. Через неделю точно.
— Через неделю нас тут будет четверо, — сказала Вера. — Или не четверо.
Гера хлопнул ладонью по столу.
— Вот! Вот потому и надо носить. Пока носят — не трогают, он это своей шкурой проверил. Значит, носим, сидим тихо и ждём помощи.
— Носим чем? — Вера придвинула к нему тетрадь. — Смотрите. Три мешка и початый. Срок сейчас семь дней, но это был срок при Тихоне. При холостом ходе он сожмётся, мы это видели ночью: одиннадцать оборотов и интервал вдвое короче каждые два часа.
— То есть зерна хватит…
— На месяц, если повезёт. На неделю, если нет.
В избе стало слышно, как гудит за окном.
— Тогда остаётся последнее, — сказала Жанна. — То, что он сказал в конце. Про воду.
Все четверо повернулись к ней.
— Он сказал: вернёте воду — встанет, — Жанна говорила, глядя в стол. — Это же не загадка. Это инструкция.
— Жанна, — осторожно сказал Костян. — Воду увели в восемьдесят четвёртом бетонным каналом на сорок километров. Это комбинат. Это не лопатой копается.
— Я и не говорю про лопату.
— А как тогда, по-твоему?
Жанна подняла на него голову.
— Не знаю, — сказала она. — Но мы четыре дня разговариваем про то, кто понесёт мешок. А мешок — это плата. Плата кончится, и всё повторится, и будет как при деде: ещё сорок лет и ещё один старик. Я не хочу быть стариком.
Ответить ей никто не нашёлся.
Вера сидела и думала о том, что девчонка с телефоном на вытянутой руке за четыре дня сказала первую по-настоящему взрослую вещь в этой избе.
Жанна встала, подошла к окну и долго смотрела в сторону русла. Потом обернулась, и лицо у неё было такое, какого Вера у неё ещё не видела: собранное и совершенно спокойное.
— Вера. Вы сказали, ему нужна свежая и чтоб не говорила.
— Сказала.
— А в деревне сейчас четыре человека, и все говорят,— Жанна помолчала. — Значит, ему никто из нас не подходит.
— Не подходит.
— Тогда зачем нас тут заперли?
Вера открыла рот и закрыла его, ничего не сказав.
Ответ у неё был, и ответ этот пришёл только сейчас, за столом, в третьем часу ночи, и он был такой простой, что она не поняла, как не додумалась раньше.
Заперли их вовсе не затем, чтобы взять.
Их заперли, чтобы кто-то носил мешок, пока не найдётся свежая.
Глава 10. Вода
Мешок Вера понесла на третий день после похорон, и понесла одна.
Три дня до этого прошли в работе, и работа была единственным, что держало их всех на ногах.
Гера с Костяном разобрали два пустых двора на дрова и перетаскали поленницу к избе Тихона Ильича. Жанна перебрала погреб: там оказалось пять мешков картошки прошлогодней, банки, бочка с солёным огурцом и, что важнее всего, три ящика свечей. Вера опись всего этого записала в блокнот, потому что считать запасы стало теперь её работой.
Выходило так. Картошки — недели на три, если по разу в день. Тушёнки — девять банок. Крупы — четыре килограмма. Хлеба нет и не будет. Соли много. Спичек мало.
И три мешка ржи с початым, которые есть было нельзя.
Первую ночь после похорон никто не спал, и на вторую Вера установила порядок, потому что без порядка все четверо развалились бы за неделю.
Порядок был нехитрый. Двое спят, двое сидят. Смена в два часа. Сидящие говорят в полный голос, потому что от шёпота хуже. Свеча в окне горит всю ночь, и её меняют, не давая догореть до конца.
— Это зачем? — спросил Костян про свечу.
— Дед жёг у колодца, — ответила Вера. — Я спросила зачем, он сказал: чтоб не одному идти.
— И вы в это верите?
— Я не знаю, что это, — Вера подрезала фитиль ножом. — Но человек, который семьдесят два года ходил туда и вернулся живым, жёг свечу. Я буду делать как он, а разбираться буду потом.
Порядок помог. На третью ночь Гера впервые проспал свою смену полностью, и его не стали будить.
А ещё Вера завела на притолоке учёт.
Она взяла из сарая доску, оструганную с одного бока, прибила её к притолоке в избе и стала делать зарубки — так, как, по словам старика, делали Мелентьевы, когда стоял ряд. Одна зарубка — одно кормление.
— Мы тут не останемся так надолго, чтоб нужна была притолока, — сказал Гера, глядя на доску.
— Наверное, нет.
— Тогда зачем?
— Затем, что если мы не останемся, — сказала Вера, — то останется доска. И тот, кто сюда придёт после нас, увидит, что тут кто-то считал.
***
Мельница за эти три дня не останавливалась ни разу.
Гул стоял над деревней сутки напролёт, и к нему привыкли на второй день так, как привыкают к шуму трассы за окном. Замечали его, только когда он менялся. А менялся он часто: то ускорялся, то начинал дребезжать, то на несколько минут проваливался почти в тишину, и вот эти провалы были хуже всего, потому что в тишине сразу становилось слышно, что в деревне больше никого нет.
Вечером второго дня Костян сказал за ужином:
— Он ищет.
— Что?
— Воду ищет, — Костян ковырял вилкой в банке. — Я записываю всё подряд, у меня уже шестнадцать часов. И там слышно, как он то разгоняется, то сбрасывает. Как будто нащупывает.
— Это ты придумал, — сказал Гера.
— Может, и придумал, — Костян не стал спорил. — Только вода просто так за одну ночь не поднимается.
Вера отложила ложку в сторону.
— Костя. Вы можете по записи сказать, когда он разгоняется?
— Могу. У меня всё по времени.
— А поднять данные по гати вы можете?
— Каким образом?
— Никаким, — сказала Вера. — Я к тому, что: если сопоставить, когда он разгонялся, и когда прибывала вода…, — она сделала паузу. Мы не меряли воду.
— Так давайте мерить, — сказала Жанна и ее слова прозвучали логично.
****
Утром третьего дня Гера с Жанной ушли на гать с колом и рулеткой, вбили кол у первого разлива, отметили уровень и записали время. Вернулись к обеду и сказали, что за ночь прибавило одиннадцать сантиметров.
Это было первое настоящее дело, сделанное ими не из страха, и настроение в избе поднялось так, будто им сообщили хорошую новость.
Днём, пока Гера с Жанной ходили мерить воду, Вера с Костяном занялись тем, чего оба избегали три дня: сели слушать записи подряд.
Костян вывел звук на маленькую колонку и убавил громкость до шёпота, чтоб не мешал гул за окном.
— Вот первая ночь, — сказал он. — Тут всё чисто. Гул, мука, шаги.
— Промотайте к той, когда он лёг.
Костян нашёл нужный файл и пустил его.
Первые минуты было то же самое: вал, ровная нота. Потом пошёл дребезг.
— Вот здесь, — сказала Вера. — Стоп. Отмотайте на полминуты.
Он отмотал. Сквозь гул и дребезг в записи слышался ещё один звук, слабый, но отчётливый: ритмичное скребущее шорканье, по два в секунду.
— Это он ларь скрёб, — сказал Костян.
— Нет. Слушайте темп.
Они прослушали трижды. Шорканье шло ровно, механически, без единого сбоя, и длилось оно на записи сорок минут подряд.
— Человек так не может, — сказала Вера. — Человек устанет и собьётся. Тут ни одного сбоя.
— Тогда кто?
— Не кто. Что именно, — она забрала у него блокнот и стала считать. — Это вращение. Два в секунду — это сто двадцать в минуту. Столько оборотов колесо не делает, там от силы восемь. А вот жернов на хорошей воде даёт от ста до ста сорока.
Костян поднял брови и подался вперёд.
— То есть это нормальный рабочий звук?
— Так звучит постав, который молол как надо, — Вера отложила блокнот. — Костя, оно в ту ночь работало правильно. Впервые за сорок лет. Оно получило что просило и молотило нормально.
— А потом сломалось.
— А потом опять стало вхолостую, потому что то, что оно получило, кончилось за одну ночь, — Вера смотрела в стол. — Восьмидесятичетырёхлетний старик кончился за одну ночь. А девятилетняя девочка держала сто тридцать восемь лет.
Костян очень медленно снял наушники с шеи и положил на стол.
— Это же значит…
— Да, — сказала Вера. — Это значит, что срок зависит от того, сколько у отданного оставалось, а вовсе не от того, кого ты дал.
А потом наступил седьмой день, и стало не до измерений.
Срок Вера считала по тетради. Последнее кормление — двадцать седьмого августа, при Тихоне. Дальше старик записал, что пошёл тридцать первого, и это была уже не кормёжка, но совсем другое дело.
Семь дней от двадцать седьмого — третье сентября.
— Это если считать от последнего мешка, — сказала Вера за завтраком. — А если считать от того, что он там лёг, — то седьмое.
— И какая разница? — спросил Гера.
— Большая. Если третье — то сегодня. Если седьмое — у нас четыре дня.
— Какое из двух вы считаете верным?
Вера посмотрела в окно, на сизое утро.
— Третье, — сказала она. — Его не приняли. Значит, платы не было.
***
Вечером перед кормлением Жанна попросила Веру выйти во двор, и попросила так, что стало ясно: разговор не для избы.
Сели на чурбаки у сарая, там, где старик перебирал лук. Было темно, и от мельницы шёл гул.
— Я хочу вам кое-что отдать, — сказала Жанна. — И хочу, чтоб вы не спрашивали, почему я не сделала это раньше.
Она достала из кармана телефон, потыкала в него и развернула экраном к Вере.
На снимке было окно Шадринской избы, изнутри, ночью. Съёмка со вспышкой, оттого стекло вышло молочным и в нём отразилась сама вспышка. За стеклом стояла темнота.
— Это первая ночь, — сказала Жанна. — Когда стучали. Я сняла и потом забыла, а два дня назад листала и увидела.
— Что увидела?
— Увеличьте нижний угол. Правый.
Вера свела пальцы на экране.
В правом нижнем углу, у самой рамы, над подоконником, из темноты выступало светлое пятно. Круглое, размером с кулак, и на нём читались черты, и черты эти были детские.
Девочка стояла лицом к стеклу, и вспышка её не засветила. Она смотрела снизу вверх, потому что не доставала до середины окна.
— Ей лет девять, — сказала Жанна.
— Да.
— Улька?
Вера долго вглядывалась.
— У Ульки была кофта, — сказала она наконец. — Старик её видел, он про кофту говорил отдельно. А эта в рубахе.
Жанна забрала телефон и посмотрела сама.
— В рубахе, — согласилась она. — В ночной.
Ни одна из них не сказала вслух того, что обе подумали.
Лида Плахина вышла из дому двадцатого февраля пятьдесят четвёртого года босая, в одной рубахе, и просидела на морозе всю ночь.
— Жанна. Почему вы не показали сразу?
— Потому что вы Плахина, — сказала Жанна. — Я два дня думала, как вам это дать, и не придумала. И сейчас не придумала. А одна я больше не могу.
Вера сидела и смотрела в темноту за палисадником.
— Спасибо, — сказала она. — Правда спасибо. Мне это надо было знать до того, как я туда пойду.
— Почему?
— Потому что я шла отдавать долг чужому, — сказала Вера. — А иду к родне.
***
Собиралась она долго и собиралась тщательно, потому что собираться было легче, чем думать.
Мешок Гера погрузил на тележку. Тележку проверить: левое колесо спускало, Гера подкачал его велосипедным насосом из сарая. Фонарь. Жестянка с солью и золой, та самая, из-под монпансье: старик оставил её на полке, и в ней было ещё на три горсти. Свеча.
Диктофон Костян сунул ей в нагрудный карман сам и застегнул пуговицу.
— Он на активации. Ничего делать не надо.
— Спасибо.
— Вера, — он держал её за пуговицу и не отпускал. — Я пойду с вами.
— Нет.
— Я буду стоять наверху, у камня. Как в прошлый раз.
— В прошлый раз наверху стояли четверо, и оно вышло наружу и пошло к откосу. — Вера отвела его руку. — Костя, я не геройствую. Я иду, потому что он написал мою фамилию, а не вашу.
Гера ждал во дворе, и с ним разговор был короче.
— Я всё-таки пойду.
— Не пойдёте.
— Вера.
— Гера, послушайте меня одну минуту, — она поставила тележку. — Если со мной что-то случится, кто-то должен остаться и должен носить дальше. Вас трое. Если мы пойдём вдвоём и случится с обоими, останется двое, и один из них — Жанна, которой двадцать шесть.
Гера молчал долго.
— Это отвратительный аргумент, — сказал он наконец.
— Я знаю, но он верный.
***
Вышла она в половине двенадцатого.
Ночь стояла тёплая и глухая, безветренная, с тем же белёсым небом. За спиной в окне избы горела свеча, и Вера оглянулась на неё дважды, а на третий раз запретила себе.
Гул усилился, когда она начала спускаться. Это она отметила отдельно и постаралась запомнить точно: не в ту минуту, когда подошла, а когда ступила на откос. Значит, слышит.
Внизу, у сруба, пахло горячим камнем.
Дверь была открыта. Слега валялась там же, где лежала все эти дни.
Вера подкатила тележку к стене, сняла мешок — сняла плохо, уронив его на колено, и потом ещё минуту приходила в себя. Втащила на порог волоком.
Внутри стоял мучной туман. Он был такой плотный, что луч фонаря упирался в него, как в молоко, и Вера поняла, что светить бесполезно, и погасила.
Она пошла по памяти. Шесть шагов, бортик засыпного короба.
Короб оказался горячий.
Не тёплый, а горячий, как бывает горяч кожух работающего двигателя, и Вера отдёрнула руку. Развязала горловину, подтащила мешок к бортику и высыпала рожь.
