Полная версия
Рожь пошла с густым шорохом, и шорох утонул в гуле.
А потом гул переменился.
Он не стих и не оборвался. Он опустился — на полтона, может, меньше, — и в нём пропал дребезг, и всё сооружение пошло ровно, чисто и глубоко, как шло в первые ночи.
Вера стояла в темноте с пустым мешком в руках и слушала, как оно ест.
Она вышла и села на порог, как было велено.
Спиной к двери, руки на колени ладонями вниз. Перед ней лежало сухое русло, серое при белом небе, и ивняк по дну, и дальний откос.
Постав шёл ровно и глубоко.
Она просидела десять минут, и двадцать, и полчаса. Ничего не происходило. Гул был ровный, мука шла в ларь — она слышала её справа и сзади, тот самый сыпучий звук с оттяжкой, которого не было три дня.
На сороковой минуте позади неё, в глубине, тихо стукнуло дерево.
Вера не обернулась на стук.
Потом стукнуло ещё раз, уже ближе.
Потом она услышала за спиной шаги.
Шаги были мелкие, частые, шлёпающие, босые по доскам. Они прошли вдоль стены слева направо, остановились, вернулись. И встали прямо у неё за спиной.
Вера смотрела перед собой и считала свои вдохи, потому что ничего другого делать было нельзя.
Сзади никто не дышал совсем.
Она это отметила с той ненормальной ясностью, какая приходит в такие минуты: там кто-то стоял в полушаге, и от него не было ни звука, ни дыхания, ни тепла. Только воздух у затылка сделался холодным, как от приоткрытого погреба.
Так они и стояли, долго.
А потом её взяли за руку.
Пальцы легли сверху на её правую кисть, лежавшую на колене, — маленькие, узкие, сухие. Холода в них не было. Веса тоже почти не было. На руку легло что-то, чего быть не могло, и легло очень аккуратно, как ложится рука ребёнка, который боится, что его оттолкнут.
Вера не шевельнулась и не повернула головы.
«Возьмут за руку — руку отдай. Не вырывайся и не кричи».
Она сидела, глядя в русло, и чувствовала, как маленькие пальцы обхватывают её кисть сбоку и снизу, находят удобное положение и замирают.
Её никуда не тянуло и никуда не звали. Её просто держали за руку.
Вера просидела так до конца. Все закончилось через двадцать шесть минут, и все это время ее рука оставалась на месте.
Когда гул стал спадать, пальцы разжались. Не отдёрнулись, а разжались, медленно, по одному, и Вера почувствовала это отчётливо. Их было пять, и это точно была детская рука.
Потом сзади шлёпнули шаги, уходя в глубину.
Колесо снаружи остановилось.
Вера поднялась, её повело, и она схватилась за косяк. Ноги не держали, и руки тряслись так, что она не сразу подняла пустой мешок.
Она обернулась и посмотрела в темноту мельницы.
В темноте не было ничего.
***
Наверх она поднималась целых двадцать минут.
У камня её ждали все трое. Она увидела их снизу, три силуэта, и подумала, что велела им сидеть в избе, и что они, конечно, не сидели.
— Живая, — сказал Гера.
— Живая, живая.
Жанна шагнула к ней и остановилась, потому что Вера подняла ладонь.
— Не трогайте меня минуту. Пожалуйста.
Она постояла, приводя дыхание в порядок.
— Оно ело? — спросил Костян.
— Ело как надо.
— Ну и хорошо.
— Оно взяло меня за руку, — сказала Вера.
Все трое разом замолчали.
Она подняла правую руку и посмотрела на неё в свете фонаря. Кисть была как кисть. Ни следов, ни отметин, ни муки.
А на запястье, поперёк, лежала полоса.
Узкая, в палец шириной, бледная, будто с кожи сошёл загар. Вера повернула руку и увидела, что полоса идёт кругом, замыкаясь с тыльной стороны, и что это не синяк и не ссадина.
Это был след от пальцев, отпечатавшийся в самом цвете кожи.
Жанна прижала ко рту ладонь.
— Вера, — тихо сказал Костян. — А у деда такое было?
— Не знаю, — сказала Вера. — Я ему на запястья не смотрела. Я вообще ни одному человеку в жизни не смотрела на запястья.
Она опустила рукав и застегнула его на пуговицу.
— Идёмте в избу. Утром пойдём на канал.
— Куда? — спросил Гера.
— На канал, — ответила Вера. — Он в семнадцати километрах вверх по руслу. Мы четыре дня сидим и ждём, когда нас спасут, а нас никто не спасёт. Дед сказал: вернёте воду — встанет. Я хочу посмотреть, что там за вода и как её оттуда достать.
***
Пустой мешок Вера принесла обратно и повесила на тот же колок в сенях, где висели два других, свёрнутые и подоткнутые.
Потом взяла нож и сделала на притолочной доске первую зарубку.
Доска была светлая, свежеоструганная, и зарубка на ней вышла заметная, глубокая, с задиром. Вера посмотрела на неё и вдруг поняла, что не знает, откуда начинать счёт.
С неё? Или с того, что было до неё?
Она сходила в сарай за керосиновой лампой и обошла с ней все четыре притолоки в избе. На кухонной, у самой печи, под слоем копоти нашлось то, что искала.
Старый счёт был не на доске. Он был на самом косяке, и зарубки шли по нему снизу вверх плотными группами.
Вера отскребла копоть ногтем и стала считать.
Считала она долго, дважды сбивалась и начинала заново. Зарубки шли не подряд: сперва редкие, по одной с большим промежутком, потом гуще, потом совсем частые, налезающие друг на друга. В верхней части косяка их было столько, что сосчитать поштучно уже не выходило.
— Сколько? — спросил Костян, светивший ей фонарём.
— Внизу считается. Тридцать две одиночных, с ровным шагом, — Вера отёрла палец о штаны. — Это отец. Тридцать два года по разу.
— А выше?
— А выше без счёта.
Она отступила на шаг и посмотрела на косяк целиком, от пола до потолка.
Снизу шла спокойная лесенка. Потом лесенка начинала частить. Потом сбивалась в сплошную насечку, и последние сантиметров тридцать превратились в сплошь исполосованное дерево, потому что места между зарубками не осталось.
Тихон Ильич резал этот косяк сорок лет, и по нему было видно всё, что он пережил, без единого слова.
— Костя, — сказала Вера. — Снимите это.
— Зачем?
— Затем, что мы не знаем, сколько тут проживём, — ответила она. — А я хочу, чтоб где-то осталось, как выглядит человек, который сорок лет носил мешок.
Глава 11. Канал
На канал собирались с вечера, и сборы вышли деловые, без паники, и это само по себе было хорошим знаком.
Костян разложил на столе карту и придавил углы кружками.
— Семнадцать километров по руслу, — сказал он. — Это если по прямой. А оно вьётся, значит, все двадцать пять.
— Двадцать пять туда и двадцать пять обратно, — сказал Гера. — Это двое суток.
— Значит, идём с ночёвкой.
Вера покачала головой.
— Никакой ночёвки. Выходим в четыре утра, идём налегке, доходим часам к трём, смотрим час и поворачиваем. Вернёмся в темноте, но вернёмся.
— Двадцать пять километров по сухому руслу за одиннадцать часов, — сказал Костян. — Вера, там глина в трещинах и ивняк по дну.
— Значит, пойдём поверху, по бровке.
— А если не успеем?
— Тогда заночуем. Но планировать надо на возвращение, иначе мы там ляжем на второй час и скажем себе, что и так сойдёт.
Гера постучал пальцем по карте.
— Идут двое или четверо?
— Трое. Кто-то остаётся.
— Почему кто-то?
— Потому что кормление через семь дней, и если мы застрянем, здесь должен быть человек, который его сделает.
В избе сделалось тихо.
— Я останусь, — сказал Костян.
— Костя…
— Я останусь, — повторил он. — Я хуже всех хожу, я это за гать понял. И у меня тут аппаратура, а её кто-то должен слушать, — он свернул карту. — И я не герой, я это тоже говорил. Только героем быть и не надо. Надо донести мешок, если что.
Вера посмотрела на него и подумала, что за неделю каждый в этой избе стал кем-то другим и что никто из них этого не выбирал.
***
Вышли в четыре, в полной темноте, и первые два часа шли с фонарями.
Идти поверху оказалось лучше, чем по дну. По левой бровке тянулась старая скотопрогонная тропа, заросшая, но читаемая, и по ней шли до самого рассвета.
Рассвело в шестом часу, и Вера впервые увидела Вьюну сверху, на большом протяжении.
На реку это было не похоже. Больше всего она напоминала шрам.
Русло вилось, как ему и полагалось, но вилось оно пустое: серая глина, растрескавшаяся на плиты, ивняк по дну, и через каждые полкилометра — старица, круглая или подковой, с чёрной стоячей водой и белыми сухими стволами по краям. Ивняк рос там, где раньше шла вода, и рос плохо, кривым и низким.
— Оно тут везде мёртвое, — произнесла Жанна, крутя головой по сторонам.
— Оно тут пересохшее, — ответила Вера. — Это разное.
— А разница какая?
— Мёртвое не оживёт. А пересохшее оживёт, если дать воду.
***
К девяти прошли километров двенадцать и сделали первый привал у большой старицы, где под обрывом стояла чёрная яма метров тридцати длиной.
Вера спустилась и потрогала воду рукой. Вода была тёплая, стоячая, и в ней шевелились головастики, крупные и поздние.
— Живность тут есть, — сказала она.
Гера сел на обрыв и свесил ноги.
— Вера, я всю дорогу думаю и всё-таки не понимаю. Ну хорошо, дед сказал: вернёшь воду — встанет. А почему?
— Не знаю я.
— Вы же фольклорист. У вас должны быть версии.
Вера села рядом с ним.
— Версия есть, и она мне не нравится, потому что слишком складная, — она подобрала камешек и бросила в яму. — Смотрите. Заклад кладут под то, что должно стоять. Не просто под дом, а под то, что работает против стихии: мост через реку, плотину, мельницу. Вода — это то, что сносит. Поставить мельницу на реке — значит взять у воды силу и заставить её работать.
— И за это платят живым.
— Платят, — сказала Вера. — Плата — это не подарок кому-то. Плата — это залог. Оно держит воду, а под ним лежит человек, и пока человек лежит, договор в силе.
— А ежели воду убрать?
— А если воду убрать, то держать нечего, — Вера смотрела на чёрную яму. — Работа кончилась, а залог остался. Представьте, что вас наняли сторожить склад, а склад снесли. И вас не уволили и не отпустили. Вы стоите сорок лет у пустого места и сторожите воздух.
Жанна, сидевшая чуть поодаль, обхватила колени.
— И оно сходит с ума, — сказала она.
— Я бы на его месте сошла, — ответила Вера.- Точно бы сошла…
***
Посёлок нашёлся на восемнадцатом километре, и нашёлся он неожиданно.
Вера увидела его сверху, с бровки: восемь домов в ряд под левым берегом, крыши целые, огороды. Она даже остановилась, потому что за двое суток отвыкла от мысли, что где-то могут быть дома.
— Это что? — спросила Жанна.
Вера полезла за картой.
— Каменка. Тут написано «нежил.».
— Так они же целые.
Спустились и прошли по улице, и через пять минут стало ясно, что карта права.
Дома стояли пустые, но стояли недавно оставленные. В огородах росла картошка — рядами, с прополотыми междурядьями, только заросшими уже по третьему разу. На верёвке между двумя столбами висело бельё: две простыни и мужская рубаха, выгоревшие добела, задубевшие, провисевшие явно не одно лето.
Гера заглянул в первое окно и отшатнулся.
— Тут стол накрыт.
Вера подошла. На столе стояли тарелки, четыре штуки, и в них было что-то чёрное и ссохшееся. Стояли кружки. Лежал хлеб, вернее, то, во что превращается хлеб за несколько лет: серый камень в форме ломтя.
— Господи, — сказала Жанна. — Они что, встали и ушли?
— Похоже на то.
— Когда это было?
Вера обошла дом и нашла то, что искала, на стене сеней: выцветший листок, приколотый кнопками. Извещение почты о доставке. Дата стояла: 14 мая.
Года не было.
— Не пойму, — сказала она. — Могло быть и десять лет назад.
Гера в это время стоял посреди улицы и смотрел под ноги.
— Вера. А тут вода была.
Она подошла. По всей улице, от дома к дому, по земле шла полоса — граница, до которой доходило: выше глина была обычная, серая, а ниже лежал плотный слой засохшего ила, потрескавшегося на чешуйки. Полоса шла на высоте колена.
— Их залило, — сказала Вера. — Всю улицу.
— Тут ведь нет реки. Река ниже, и она сухая.
— Значит, не из реки.
Она посмотрела вверх по склону, туда, откуда должна была прийти вода, и увидела там сосняк на белом ягеле. Сухой бор на песке. Вода из такого места не приходит никогда.
К трём часам дня они увидели канал.
Сперва — насыпь: длинную, ровную, поросшую иван-чаем, идущую поперёк всего горизонта. Потом, поднявшись на неё, — сам лоток.
Канал оказался больше, чем Вера представляла.
Бетонный жёлоб трапецией, метров восемь поверху, метра четыре по дну, с откосами, выложенными плитами. Плиты местами разошлись, и в щелях росла берёза. По дну шла вода: быстрая, прозрачная, с бурунами на стыках, и шла она вровень с расчётной отметкой, то есть глубиной метра полтора.
Вода шла ровно и деловито, и дела ей не было ни до Мельгунов, ни до всего прочего.
Все трое долго стояли на гребне и смотрели вниз.
— Это же наша, — сказала Жанна наконец.
— Наша самая.
— Она вот тут течёт, а в семнадцати километрах сухо.
— В двадцати пяти, — поправил Гера.
Вера пошла по гребню насыпи, разглядывая. Она искала то, чего не могла не быть на таком сооружении, и нашла это через триста метров.
Это был водосброс.
Бетонная камера, встроенная в правый борт, с решёткой поверху и с отводным лотком, уходящим в сторону — туда где было старое русло. Аварийный сброс: любой канал такой длины обязан иметь возможность сбросить воду, если ниже авария.
Затвор был плоский, стальной, чёрный от старой краски, и опущен до упора.
Рядом стоял механизм: винтовой подъёмник с чугунным штурвалом в полтора обхвата и редуктором в кожухе. На кожухе была отлитая табличка.
Вера отскребла с неё грязь.
«Затвор плоский. Усилие 40 кН. З-д им. Куйбышева. 1983 г.»
— Гера, идите сюда.
Он подошёл, посмотрел и всё понял без объяснений.
— Это кран, — сказал он.
— Да.
Гера обошёл механизм кругом, потрогал штурвал, попробовал повернуть. Штурвал не шелохнулся.
— Прикипел намертво.
— Так сорок лет стоит.
— Вера, тут же не только прикипело, — он присел и показал. — Смотрите. Тут проушины и дужка. Он на замке.
Замок был амбарный, большой, и висел он не на стройзабор, а по-хозяйски, на толстой дужке. И был он новый.
Не ржавый, не разбитый, не сорванный за сорок лет. Обычный современный замок, из тех, что продаются в любом хозяйственном, с резиновым колпачком на скважине.
Вера присела и потрогала замок.
Колпачок был чистый. Замок вешали недавно, может, в этом году.
— Он рабочий, — сказала она наконец.
— В смысле?
— В смысле, этим водосбросом пользуются. Или собираются пользоваться. Механизм законсервирован, штурвал в смазке, смотрите, — она провела пальцем по резьбе винта: под пылью был солидол, тёмный, свежий, точно такой же, каким старик смазывал подшипники колеса. — Комбинат за ним следит.
Гера выпрямился во весь рост.
— То есть воду можно вернуть.
— Воду можно вернуть за двадцать минут, — сказала Вера. — Крутануть этот штурвал, поднять затвор, и всё, что идёт по каналу, пойдёт в старое русло. Вопрос только в ключе.
У самого затвора, под откосом, Вера нашла ещё одно, и это было хуже замка.
Она полезла вниз посмотреть, куда уходит отводной лоток, и на середине откоса, между плит, увидела втоптанное.
Пакет. Полиэтиленовый, плотный, из тех, в какие фасуют крупу, прижатый обломком плиты. Вера вытащила его и вытряхнула.
Из пакета посыпалась мука.
Она была слежавшаяся, комками, и комки рассыпались в пальцах в сухую пыль. Килограмма два, может, три.
Вера сидела на откосе с пустым пакетом в руках и очень долго не могла сообразить самого простого: кто мог принести сюда муку и зачем.
Потом всё-таки сообразила.
— Гера! — крикнула она вверх. — Идите сюда. И Жанна.
Они спустились, и она показала.
— Это то, что я думаю? — спросил Гера.
— Это то, что вы думаете.
— Кто?
— Кто-то, кто знал, — ответила Вера. — Кто-то поднялся сюда от Мельгунов, двадцать пять километров, с мукой из ларя. И положил её под затвор.
Жанна присела и потрогала пакет.
— Зачем?
— Не знаю, — Вера повертела пакет и увидела на нём остатки этикетки: белый прямоугольник с оборванным краем, и на нём — часть надписи, отпечатанной типографски. — Смотрите. Это магазинный пакет.
— «…ка-1 сорт», — прочла Жанна. — Мука первого сорта.
— А теперь смотрите на цену.
Внизу этикетки сохранился штамп: цифра и буквы. Вера поднесла ближе.
«12 руб. 60 коп.»
— Это девяностые, — сказала она. — Середина девяностых.
Гера сел на плиту рядом.
— То есть тридцать лет назад кто-то из Мельгунов приходил сюда с мукой из мельницы и совал её под затвор.
— Приходил, да.
— Дед, что ли?
— Скорее всего, — сказала Вера. — Он в девяносто четвёртом уезжал в Ушье к сестре и через девять дней вернулся. Я думаю, он тогда много чего попробовал.
— И что это было? Обряд?
Вера держала пакет и думала.
— Я думаю, это было приношение, — предположила она. — Он понял то же, что мы вчера: оно ищет воду. И он принёс муку туда, где вода. Показал дорогу.
— Зачем показывать дорогу тому, чего боишься?
— Затем, что он надеялся, что оно уйдёт, — ответила Вера. — Уйдёт сюда, к воде, и оставит деревню.
Жанна поднялась на ноги.
— И оно не ушло.
— Не ушло, — Вера сложила пакет и убрала в карман. — Оно не может. Оно лежит под камнем.
***
Обратно шли молча первые полчаса, и молчание было тяжёлое, потому что каждый считал одно и то же.
Первой заговорила Жанна.
— Сколько до комбината?
— По насыпи вверх — километров двадцать до головного узла, — ответила Вера. — Там посёлок Красный Яр, там люди.
— Значит, надо идти туда.
— Надо, конечно.
— Так пойдёмте,— Жанна остановилась. — Вера, вы понимаете, что мы сейчас нашли выход? Не в переносном смысле, а в прямом. Двадцать километров по насыпи, и там люди, связь, дорога.
— Я понимаю.
— И что мы делаем?
— Возвращаемся в Мельгуны, — ответила Вера.
Гера, шедший впереди, обернулся.
— Почему?
— Потому что там Костян и через шесть дней кормление.
— Мы его заберём.
— Мы не успеем, — покачала головой Вера. — Двадцать пять километров назад, потом двадцать пять сюда, потом двадцать по насыпи. Это трое суток, если бегом и без сна. И это в одну сторону.
Она остановилась и повернулась к ним.
— Слушайте. У нас сейчас два дела. Первое: не дать мельнице сорваться, пока мы разбираемся. Для этого нужно, чтоб кто-то носил мешок. Второе: добраться до людей и открыть затвор. Эти два дела в разных концах, и делать их надо одновременно.
— Значит, разделяемся, — сказал Гера.
— Стало быть, разделяемся.
Жанна открыла рот, чтоб возразить, и не возразила.
— Я иду в Красный Яр, — сказал Гера. — Я мужик, я здоровый, и мне легче объяснить мужикам на комбинате, чего я хочу.
— Один не пойдёшь, — сказала Жанна.
— Жанна.
— Я с тобой, — она сказала это ровно и глядя ему в лицо. — Двадцать километров одному по насыпи — это как вчера Костян по гати. Ты встанешь в воде, и некому будет шнурок развязать.
Гера посмотрел на неё и не ответил ничего.
— А я иду назад, — сказала Вера.
— Вы одна двадцать пять километров?
— Я одна двадцать пять километров, — спокойно ответила она, так как понимала, что за нее уже все решили.
***
Разошлись у водосброса, и разошлись быстро, чтобы не растягивать.
Поделили еду: всё сухое отдали Вере, потому что ей идти сегодня, а им — до Красного Яра часа четыре, и там они рассчитывали поесть. Костянов диктофон Вера оставила себе. Жанна отдала ей свой фонарь, потому что у Веры садились батарейки.
— Записывайте всё, — сказала Вера. — Кого видели, с кем говорили, кто что обещал. И телефоны у людей берите, не стесняйтесь.
— Вера, — Гера стоял, перекинув лямку через плечо. — А если нам не откроют?
— Скорее всего, не откроют. Затвор — это инженерное сооружение, у него есть регламент и ответственный. Никто его не поднимет по просьбе туриста.
— Тогда зачем мы идём?
— Затем, что вам не надо открывать затвор, — ответила Вера. — Вам надо рассказать про труп в погребе и про четверых пропавших без вести. Когда на комбинат приедет полиция, нас отсюда вывезут. А затвор мы оставим на потом.
Гера кивнул и поправил лямку.
— А вы там продержитесь?
— Продержусь. Три мешка ржи и притолока.
Она сказала это и сама услышала, как это прозвучало, и поняла, что успокаивать их уже незачем.
***
Обратно Вера шла двенадцать часов и пришла в четвёртом часу ночи.
Последние километры она шла на автомате, считая шаги сотнями и сбиваясь на седьмой. Фонарь Жанны сел на девятом километре, и дальше она шла по бровке при белом небе, ощупывая тропу подошвами.
Гул она услышала за три километра.
Он шёл ровный и спокойный, тот самый, чистый, каким был после кормления. Это было первое хорошее, что она услышала за сутки, и она даже остановилась, чтобы послушать.
В деревню вошла со стороны кузницы и сразу увидела, что в избе Тихона Ильича горит свеча в окне.
Костян сидел за столом.
Он не спал и, судя по виду, не спал вообще, при этом сидел ровно, с фонарем, и перед ним лежали блокнот и карандаш.
— Живая, — сказал он, увидев её, и голос у него сорвался.
— Живая, Костя.
Вера села на лавку и минуты две ничего не могла говорить, потому что села и поняла, что у неё больше не гнутся колени.
Костян налил воды и поставил перед ней кружку.
— Гера с Жанной?
— Пошли в Красный Яр по насыпи. Там комбинат.
— Одни?
— Вдвоём. Костя, там водосброс. Затвор и штурвал, всё рабочее, в смазке. Воду можно пустить обратно за двадцать минут.
Костян отложил карандаш.
— Вера.
— Что такое?
— Я тут кое-что понял, пока вас не было, — он придвинул к ней блокнот. — Я сидел и слушал, и я сопоставил.
Вера взяла блокнот. Там столбцом шли времена и рядом с каждым — короткие пометки: «разгон», «сброс», «дребезг», «ровно».
— И что?
— А то, что оно разгоняется не когда попало, — Костян ткнул пальцем. — Вот, смотрите: четыре разгона за сутки. В шесть утра, в час, в семь вечера и в полночь. Каждый раз минут по сорок.
— И что с того?
— А теперь смотрите сюда, — он перевернул страницу. — Это я записал вчера с ваших же слов, когда вы про гать рассказывали. Гера с Жанной мерили уровень у кола дважды в сутки, утром и вечером.
Вера смотрела на цифры и не понимала, к чему он ведёт.
— Прибавляло на одиннадцать сантиметров за ночь, — сказала она.
— Прибавляло, — Костян поднял на неё глаза. — Вера, вода на гати прибывает ровно тогда, когда оно разгоняется. Я сверил по часам. Совпадает всё четыре раза.
В избе стало очень холодно, хотя печь была натоплена.
— Оно тянет воду, — произнесла Вера.
— Верно, — кивнул Костя.
— И тянет не из канала. Из болота.
— Из болота, — подтвердил Костян. — Из того, что ближе. Оно сорок лет сосёт воду отовсюду, докуда достаёт, и поэтому гать залило за одну ночь.
Вера поставила кружку на стол.
Она думала о двадцати километрах насыпи, по которым сейчас шли Гера с Жанной, и о том, что насыпь эта проложена по краю того же самого массива.
Глава 12. Красный Яр
Гера с Жанной дошли до Красного Яра к девяти вечера и чуть не сели там на сутки.
Посёлок оказался большой, тысячи на три, с пятиэтажками, с фонарями на улицах и с круглосуточным магазином. Свет фонарей после двух суток в русле резал глаза.
Первым делом они зашли в этот магазин и съели по две сосиски в тесте прямо у кассы, и продавщица смотрела на них и ничего не спрашивала.
Потом Гера включил телефон, и телефон поймал сеть.
Сообщений было сто тридцать четыре.
Он сел на бордюр у входа и стал листать, и Жанна села рядом и стала листать своё. Читали молча, минут двадцать.
— Меня искали, — сказал Гера наконец. — С третьего сентября. Мать написала в полицию Ушьинского района.
— И что?
— И ничего. Вот, ответ от седьмого: «Проверка проводится», — Он опустил телефон. — Восемь дней проводится проверка.
Жанна не ответила. Она глядела в свой экран, и лицо у неё сделалось странное.
— Что?
— На канале сорок тысяч комментариев, — сказала она. — Костян же выложил сырьё, помнишь? Все шесть часов, три архива. Кто-то из модераторов нашёл и залил в паблик.
— И?
— И это разошлось, — Она повернула экран. — Гера, там миллион двести просмотров. Люди спорят, монтаж или нет. Пишут, что мы пропали, что это розыгрыш, что это реклама.
Гера посмотрел на цифру и почувствовал ровно то, чего от себя не ждал: ничего.
