Мельница на сухой реке

***

Вездеход не завёлся в половине десятого, и в десять было ясно, что он не заведётся вообще.

Водитель, немолодой мужик по имени Слава, сидел на корточках у открытого капота с фонарём в зубах и перебирал вслух то, что уже проверил: стартер крутит, искра есть, компрессия есть, воздух идёт.

— Значит, топливо, — сказал он.

— Ага, — кивнул Пахомов и почесал затылок.

Слава отвинтил пробку бака, посветил внутрь и долго ничего не говорил.

Потом взял проволоку с тряпкой на конце, опустил и вытащил.

Тряпка вышла из бака белой.

Он поднёс её к свету, потрогал пальцем, растёр. Понюхал. Потом молча протянул Пахомову.

— Это что? — спросил капитан.

— Это мука, — сказал Слава. — Товарищ капитан, у меня в баке мука.

Пахомов взял тряпку и стоял с ней в руке.

Вокруг стояли шестеро приезжих, и Вера с Костяном, и никто не двигался. Слышно было только, как за огородами ровно и глубоко идёт гул.

— Сколько её там? — спросил Пахомов.

— Не знаю. Но солярку она не заменит.

Капитан обернулся и поглядел на Веру.

Он смотрел на неё секунд пять, и Вера видела по его лицу, как у него в голове перещёлкивается что-то, что перещёлкивается у людей раз в жизни.

— Плахина, — сказал он. — Где у вас зерно?

— В сенях.

— Сколько до мельницы?

— Четыреста метров.

Пахомов бросил тряпку себе под ноги.

— Пойдёте вы, — сказал он. — Одна, как ходили. Мы будем стоять наверху, у камня, и вниз не пойдём, — он повернулся к своим. — Слышали? Никому вниз не ходить, что бы там ни было. Это приказ.

— Товарищ капитан, — начал один из спасателей.

— Это приказ, Игнатьев.

Вера стояла и чувствовала, как у неё дрожат руки, и дрожали они не от страха.

— Спасибо вам, — сказала она.

— Не за что, — сказал Пахомов. — Я вам не верю ни одному слову. Но у меня в баке мука, а вездеход мой, и я за него отвечаю.

Игнатьев всё-таки полез спорить, и спорил он громко, и Веру это неожиданно успокоило: значит, люди тут были нормальные и глупостей не делали молча.

— Товарищ капитан, — сказал он. — Вы отправляете гражданское лицо ночью на объект, где сутки назад нашли труп.

— Отправляю.

— Одну.

— Одну.

— Я обязан заявить, что это неправильно.

— Заявляйте, — сказал Пахомов. — Заявили? Хорошо. Теперь слушайте меня. Я вас туда не пущу не потому, что вы мне не нужны. А потому, что если с вами что-то случится, я буду объяснять вашей матери, зачем я послал спасателя чинить суеверие.

— А если с ней случится?

— А она идёт сама, — сказал Пахомов. — Я её не посылаю, я её не останавливаю. Разница есть, и она большая.

Игнатьев стоял, сжав челюсти.

— Мне это не нравится.

— Мне тоже, — сказал капитан. — Вот в этом мы с вами сходимся полностью.

Второй спасатель, постарше, всё это время молча возился с фонарём и вдруг подал голос:

— Товарищ капитан. А верёвку можно?

— Какую верёвку?

— Обвязку на неё и конец наверх, — он показал руками. — Двести метров у нас есть. Если что — мы её просто вытянем, не спускаясь.

Пахомов посмотрел на Веру.

Вера мотнула головой.

— Нельзя.

— Почему нельзя?

— Потому что старик семьдесят два года ходил без верёвки, — произнесла она. — И потому, что я не знаю, что оно сделает, если меня начнут тянуть обратно. Он говорил одно: не вырывайся.

— Это не аргумент, — сказал Игнатьев.

— Это единственный аргумент, который тут работал семьдесят два года, — ответила Вера.

Перед выходом Вера сделала одну вещь, о которой не сказала никому.

Она зашла в избу, взяла с полки жестянку из-под монпансье и высыпала содержимое на ладонь. Соли с золой оставалось на две горсти, не больше.

Одну горсть она ссыпала обратно в жестянку и сунула в карман куртки.

Вторую пересыпала в карман штанов, отдельно, потому что старик швырял её левой, а правую держал свободной, и это было единственное, что она успела у него подсмотреть.

Потом подошла к притолоке и сделала вторую зарубку.

Доска была светлая, и две зарубки на ней выглядели глупо: слишком мало, слишком чисто, слишком далеко друг от друга. Вера постояла, глядя на них, и подумала о косяке у печи, исполосованном от пола до потолка.

Костян зашёл за ней.

— Идут все провожать, — сказал он. — Пахомов не стал запрещать.

— Пусть.

— Вера.

— Что?

Он стоял в дверях и внутрь не шёл.

— Если вы не вернётесь, — сказал он. — Я пойду носить.

— Костя.

— Я это не геройски говорю, — перебил он. — Я посчитал. Мешков осталось два и початый. Это две недели. За две недели меня отсюда вывезут или не вывезут, но носить всё равно надо.

Вера посмотрела на него и поняла, что за девять дней этот толстый неловкий человек с одышкой стал в её жизни тем, кому она верит больше, чем большинству людей, которых знает годами.

— Спасибо вам, — сказала она. — Только вы не Мелентьев и не Плахин.

— А может, и не в фамилии дело, — не согласился Костян. — Может, дело в том, кто взял мешок.

***

Вышла она в половине двенадцатого, и провожали её девять человек.

Мешок Костян с Игнатьевым донесли до края откоса и поставили на тележку. Дальше Вера покатила сама.

Она спускалась привычно, боком, придерживая, и на середине откоса поймала себя на том, что делает это точно так, как делал старик.

Внизу, под срубом, пахло горячим камнем.

Дверь была открыта. Слега лежала в стороне. Всё было как в прошлый раз.

Вера втащила мешок волоком, прошла шесть шагов по памяти, нащупала горячий бортик и высыпала рожь.

Гул опустился на полтона, и дребезг из него ушёл.

Она вышла, села на порог спиной к двери, положила руки на колени ладонями вниз.

И стала ждать, как ждал старик.

На тридцать восьмой минуте сзади, в глубине, стукнуло дерево.

Потом пошли шаги, мелкие и частые.

Потом на её правую кисть легли пальцы, маленькие, узкие, сухие, и обхватили её сбоку и снизу, и замерли.

Вера сидела и смотрела перед собой.

А потом на левую руку легла вторая ладонь.

Эта ладонь была взрослая.

Она легла тяжелее, всей поверхностью, накрыв кисть целиком, и от неё пошёл холод, настоящий, такой, что заныли суставы.

Вера не шевельнулась. Она смотрела в русло и считала свои вдохи, и сбилась на девятом.

Взрослая рука сжалась на кисти.

Не потянула — сжала, сильно, так, что хрустнули пальцы, и Вера услышала собственный короткий вдох и не позволила себе большего.

«Возьмут за руку — руку отдай. Не вырывайся и не кричи».

Вера не вырывалась.

Сжимали долго, секунд двадцать, потом отпустили.

И тогда, в тишине под ровным гулом, за её спиной кто-то сказал.

Голос был женский, взрослый, хриплый, и говорил он у самого уха, и сказал он два слова.

— Отдай свою.

Г