Полная версия
Год назад он бы за эту цифру отдал полруки. Сейчас это была цифра на экране, и цифра эта не могла ни поднять затвор, ни вытащить Костяна с Верой из Мельгунов.
— Ладно, — сказал он. — Пошли в полицию.
***
Дежурный в опорном пункте оказался молодой, лет двадцати пяти, и слушал он хорошо.
Он записал имена, даты, паспортные данные Геры и все обстоятельства. На словах «в погребе лежит тело» он перестал писать и поднял глаза.
— Повторите.
— Мелентьев Тихон Ильич, восемьдесят четыре года, житель деревни Мельгуны. Умер в ночь на первое сентября. Тело в погребе его дома, мы его туда опустили сами.
— Почему сами?
— Потому что дорогу залило, а вывезти было не на чем.
Дежурный положил ручку.
— Так. Давайте по порядку. Вы говорите, дорога залита.
— Гать через Дурное болото. Двенадцать вёрст, там сейчас вода по грудь местами.
— Это в сентябре-то? — Он нахмурился. — Дождей не было месяц.
— Не было, — сказал Гера. — А вода есть.
Дежурный встал, подошёл к висящей на стене карте района и постоял перед ней.
— Мельгуны, — сказал он. — Это у нас проходит. Я у себя в сводках видел, ещё когда стажировался.
— В каком смысле проходит?
— В таком, что туда ездят и оттуда заявляют, — он вернулся за стол. — Ладно. Я оформляю, но вы понимаете, что дальше не я решаю? У меня опорный пункт, я не следствие. Я передаю в Ушье.
— А когда они приедут?
— Не знаю, — честно сказал дежурный. — Если дорога залита, им нужна техника. Значит, договариваться с комбинатом. Значит, не завтра.
***
Ночевали в гостинице комбината, в двухместном номере, и это была первая ночь под потолком за неделю.
Гера не спал. Он лежал на застеленной кровати в одежде, смотрел в потолок и слушал, как гудит холодильник в коридоре.
Гул был не тот. Он это проверял раз пятнадцать: вставал, подходил к двери, прислушивался, возвращался. Холодильник гудел выше и тоньше, с щелчками компрессора, и ничего общего с тем, что стояло над Мельгунами, у него не было.
И всё равно каждый раз, засыпая, Гера слышал тот.
В третьем часу Жанна тихо спросила с соседней кровати:
— Ты тоже не спишь?
— Не сплю.
— У меня ощущение, что мы сбежали.
— Мы не сбежали. Нас послали.
— Я знаю, — она подумала. — Всё равно ощущение.
Гера повернулся на бок.
— Жанна. Скажи мне одну вещь, и скажи честно. Ты в это веришь? В то, что там происходит.
— Я это видела.
— Я не про видела. Я про верю.
Жанна долго не отвечала.
— Знаешь, что самое страшное? — сказала она. — Самое страшное было в магазине вчера. Мы съели сосиски, и я поймала себя на том, что уже начинаю думать: а может, показалось. Мы вышли оттуда сутки назад, сутки! И я уже начинаю.
— И я.
— Вот это и страшно, — сказала она. — Не то, что оно там. А то, что отсюда его не видно.
Утром Гера первым делом скачал с облака и пересмотрел четыре минуты записи: бампер машины, забитый мукой, и свою собственную руку, выковыривающую комок.
Пересмотрел дважды и только после этого пошёл бриться.
***
На комбинат они попали только на следующий день, к обеду, и попали через проходную, где их полтора часа не пускали.
Спас Гера тем, что назвал себя как есть: ведущий канала «Тёмный угол», триста двадцать тысяч подписчиков, и вот удостоверение, и вот телефон, и вот, посмотрите, ролик, где нас сейчас обсуждают.
Начальник смены по гидротехническим сооружениям, мужчина за пятьдесят по фамилии Дедюхин, принял их в кабинете с чертежами на стенах и слушал молча минут десять.
— Водосброс на сорок втором километре, — сказал он, когда Гера закончил. — Аварийный. Я его знаю, я его принимал.
— Он рабочий?
— Рабочий. Мы его раз в год прокручиваем, регламент такой.
— Значит, можно открыть.
Дедюхин откинулся на стуле.
— Можно, — он смотрел на Геру без всякой насмешки. — И нельзя.
— Объясните.
— Объясняю, — он взял карандаш и придвинул лист. — Вот канал. Вот забор воды, вот комбинат. Комбинату идёт восемнадцать кубов в секунду, и из них девять — на охлаждение обжига. Остановится подача — встанет обжиг. Обжиг встанет — печи остывают. Печи остывают — их потом две недели выводить обратно на режим, и это если ничего не треснуло.
— Я не прошу перекрывать канал. Я прошу открыть сброс.
— Сброс — это отверстие в борту канала, — ответил Дедюхин. — Открыл — уровень упал. Уровень упал — насосная станция на сорок восьмом ловит воздух и вылетает по защите. Дальше смотри выше.
Гера подумал, прежде чем спросить.
— На сколько можно открыть?
— Нисколько, — покачал головой Дедюхин. — Аварийный сброс открывают при аварии. Приказом. С уведомлением за сутки. И, как правило, с остановкой производства.
Жанна, сидевшая до этого молча, вдруг подалась вперёд.
— А сколько воды надо, чтоб дошло до Мельгунов?
Дедюхин посмотрел на неё.
— А вот это вопрос дельный, — ответил он. — Русло сухое сорок лет. Грунт в нём пересох на два метра. Если вы туда пустите кубометр в секунду, он у вас впитается на первых пяти километрах и всё.
— А сколько надо?
— Кубов пять. И суток трое подряд.
— Пять из восемнадцати, — сказала Жанна.
— Пять из восемнадцати, — согласился Дедюхин. — Это минус двадцать восемь процентов подачи. Это остановка обжига. Это, девушка, полтора миллиарда убытка и мой трудовой стаж.
Он сложил лист вчетверо и отодвинул.
— Я вам не отказываю из вредности, — произнес он. — Я вам объясняю, как оно устроено. Вы просите не кран открыть. Вы просите остановить комбинат.
Про Каменку Гера рассказал Дедюхину под конец разговора, когда стало ясно, что про затвор говорить больше не о чем.
Рассказал он коротко: посёлок на восемнадцатом километре, восемь домов, бельё на верёвке, накрытый стол, полоса ила по колено на всей улице.
Дедюхин слушал, и с третьей фразы у него изменилось лицо.
— Стойте, — сказал он. — Полоса — на какой высоте?
— Сантиметров пятьдесят. Может, шестьдесят.
— По всем домам?
— По всей улице ровно.
Дедюхин встал, подошёл к шкафу и вытащил тубус с чертежами. Развернул один прямо на полу, придавил углы ботинком.
— Смотрите сюда. Каменка. Отметка сорок девять и шесть. Русло Вьюны у Каменки — сорок четыре и два, — он вёл пальцем. — Пять метров превышения. Чтоб их залило по колено, вода в русле должна подняться на пять с половиной метров.
— И что это значит?
— Это значит, что не река их залила.
— А что?
— Грунтовые, — сказал Дедюхин. — Только это ерунда, потому что там песок и бор, — он выпрямился. — Молодой человек, я тридцать лет на этом канале. У меня вся гидрология района в голове. Каменку залить нечем.
— А её залило.
— Вот именно, — Дедюхин свернул чертёж и почему-то не убрал, а положил на стол. — Когда это было, вы знаете?
— На извещении почты стояло четырнадцатое мая. Года нет.
— Каменка расселена в две тысячи девятом, — задумчиво произнес Дедюхин. — По программе, из-за бездорожья. Люди уехали в Красный Яр, им дали квартиры.
— Они уехали спокойно?
— Насколько я знаю, да, — Дедюхин потёр подбородок. — Хотя... там была история. Не помню деталей. Кто-то у них пропал перед самым расселением, и из-за этого сдвигали сроки.
Гера посмотрел на Жанну, и Жанна посмотрела на Геру.
— Дедюхин. Вы можете это поднять?
— Я не архив, — Начальник смены сел и постучал пальцами по свёрнутому чертежу. — Но я могу спросить у кадровика. У нас половина Каменки на комбинате работает.
Он взялся за телефон, и на этом разговор из бесполезного стал первым за двое суток, который куда-то вёл.
Кадровик перезвонил через час, когда они уже сидели на остановке, и Дедюхин сам вышел за ними на улицу.
Он шёл от проходной быстро, без куртки, и в руке у него был сложенный вдвое листок.
— Нашли, — сказал он, дойдя. — Пойдёмте, тут не на улице.
Сели в курилке у проходной, на лавке под навесом.
— Каменка, две тысячи девятый, — произнес Дедюхин, разворачивая листок. — Пропала девочка, Кайгородова Соня, восьми лет. Тринадцатого мая. Искали шесть дней, не нашли. Четырнадцатого, на второй день поисков, посёлок затопило.
Жанна подалась вперёд.
— Затопило как?
— За ночь. Вода стояла двое суток, потом ушла так же, как пришла, — Дедюхин говорил ровно, но листок в руках у него подрагивал. — В отчёте написано: «подъём грунтовых вод неустановленной природы».
— А девочку?
— Девочку не нашли, — он поднял глаза. — Дело есть, оно висит. Ушьинский отдел, номер вот.
Гера взял листок и посмотрел.
— Дедюхин. Каменка от Мельгунов далеко?
— По руслу семь километров.
— Семь, — повторил Гера.
— Семь вниз по течению, — сказал Дедюхин. — То есть в ту сторону, куда вода бы пошла, если б её пустили.
Он замолчал и посмотрел куда-то поверх их голов, на трубы комбината.
— Я вам одно скажу, и на этом закончим, — проговорил он наконец. — Я в вашу мистику не верю и верить не собираюсь. Но у меня в отчёте девятого года стоит «неустановленной природы», и я его подписывал. И мне это слово шестнадцать лет не нравилось.
Вышли они с комбината в третьем часу, и Жанна впервые за неделю заплакала.
Плакала она не от горя, а от бессилия, и Гера это понимал, и ничего ей не говорил, и стоял рядом на остановке, пока она не перестала.
— Он же не злодей, — сказала она наконец.
— Не злодей.
— Он нормальный мужик. Он всё объяснил, и всё сходится, и он прав.
— Прав, и полностью.
— И что нам с этого?
Гера смотрел на другую сторону улицы, на щит с расписанием автобусов, и думал.
Он думал, что за неделю в Мельгунах научился одной вещи, которой не научился за пятьдесят три года до этого. Там всё было очень простое: есть мешок, его надо донести. Есть дорога, по ней надо пройти. Есть человек, его надо вытащить. Тут, в посёлке с фонарями и автобусами, всё сразу стало сложным, и никто ни в чём не был виноват, и оттого никто ничего не мог сделать.
— Ладно, — сказал он. — Пошли обратно к дежурному.
— Зачем?
— Затем, что Вера была права, — сказал Гера. — Затвор нам не открыть. Надо, чтоб сюда приехали те, кто может приказать.
***
Дежурного на месте не оказалось, зато была смена и была новость.
— По Мельгунам? — переспросил другой полицейский, постарше. — Так туда уже выехали.
Гера сел.
— Когда?
— Сегодня утром. Ушьинский отдел, следственно-оперативная группа, плюс МЧС на вездеходе. Комбинат технику дал.
— Сколько человек?
— Шестеро вроде, — полицейский листал журнал. — Да, шесть: двое наших, эксперт, водитель и двое спасателей.
Жанна схватила Геру за рукав.
— Значит, всё, — сказала она. — Значит, их вывезут.
Гера не ответил.
Он смотрел на настенные часы, и в голове у него очень медленно складывалось то, чего он не хотел складывать.
Шесть человек. Вездеход. Они выехали утром, значит, к Мельгунам подойдут к вечеру.
А кормление — сегодня.
— Скажите, — проговорил он. — А связь с ними есть?
— Спутниковый есть у спасателей.
— Свяжитесь. Пожалуйста, прямо сейчас.
Полицейский поднял брови.
— Молодой человек, я не могу вот так просто…
— Там женщина одна с мужиком на всю деревню, — нервно произнес Гера. — И там сегодня надо сделать одну вещь, и если её не сделают, будет плохо. Я знаю, как это звучит. Свяжитесь, пожалуйста, и передайте им три слова.
— Какие три слова?
Гера набрал воздуху.
— Не мешать ей нести мешок, — произнес он. - Ни при каких обстоятельствах!
***
Связались через сорок минут, и связь была плохая.
Гере дали трубку, и в ней трещало и проваливалось, и мужской голос сказал, что они на восьмом километре гати, идут по воде, вездеход прёт, всё нормально.
— Послушайте меня, — сказал Гера. — В деревне двое. Женщина, Плахина Вера Сергеевна, и мужчина, Константин. Она сегодня ночью пойдёт на мельницу с мешком зерна.
— Куда пойдёт? — переспросил голос.
— На мельницу. Это в четырёхстах метрах от деревни, у реки. Не мешайте ей. Не останавливайте. Дайте дойти и вернуться.
В трубке замолчали.
— Мужчина, вы сейчас чего от нас хотите?
— Чтобы вы не лезли, — сказал Гера. — Один раз, одну ночь. Утром вывозите кого хотите.
— У нас труп в погребе и четверо без вести, — сказал голос жёстко. — Мы не будем сидеть и смотреть, как гражданка ночью ходит по лесу. Вы вообще понимаете, что вы говорите?
— Понимаю.
— Ну вот и хорошо. Конец связи.
Гера ещё секунды три держал трубку у уха, потом отдал.
Жанна смотрела на него и не спрашивала, потому что по лицу и так всё было видно.
Автобуса до Ушья в тот день не было, и это выяснилось на остановке, у расписания, где Гера стоял и перечитывал строчки в четвёртый раз.
Автобус ходил по вторникам и пятницам. Была среда.
— Такси, — сказал он.
— Тут нет такси, — покачала головой Жанна. — Я смотрела в приложении, ближайшая машина в Ушье, и она сюда не поедет.
— Тогда попутка.
Попутку искали два часа и нашли: мужик на «Ниве», вахтовик, ехал в Ушье менять смену и взял их за полторы тысячи. Ехали три часа по грунтовке, и всю дорогу мужик молчал, а Гера смотрел в окно на сосняк и считал.
Считал он время.
Группа вышла утром и к вечеру будет в Мельгунах. Значит, сегодня ночью они там. Значит, увидят, как Вера берёт мешок, и остановят её, потому что шесть человек при исполнении не остановить не могут.
Значит, кормления не будет.
А холостого хода оно не терпит.
— Жанна.
— М?
— Сколько там оборотов было в ту ночь, помнишь? Когда мы вернулись с гати и дед уже лежал.
— Не помню. Костян считал.
— Одиннадцать за ночь, — сказал Гера. — И он сказал, что интервал сокращается вдвое каждые два часа.
Жанна посчитала на пальцах и опустила руку.
— Это если без кормления.
— Это если без кормления, — кивнул Гера.
***
В Ушье приехали в десятом часу вечера. Отдел был закрыт, и дежурный по городу сказал, что группа на выезде и связи с ней нет, потому что спутниковый работает по расписанию: в шесть утра и в девять вечера.
— Сейчас двадцать один десять, — сказал Гера. — Свяжитесь.
— Уже связывались.
— И что?
Дежурный посмотрел на него.
— Вы им кто?
— Я заявитель. Гладков Герман Андреевич, я вчера подавал в Красном Яру.
Дежурный полистал и нашёл.
— Ага. Ну, тогда скажу, — он закрыл журнал. — Группа на месте с восемнадцати сорока. Тело в погребе подтвердилось. Двое граждан на месте, живы, здоровы, дают объяснения.
Гера почувствовал, как у него отпускает спину.
— Слава богу.
— Рано радуетесь, — сказал дежурный. — У них там ЧП.
— Какое?
— Вездеход не заводится, — он пожал плечами. — Стоит и не заводится, стартер крутит, не схватывает. Водитель ковыряется.
— А связь?
— Связь была в девять. В шесть утра будет следующая.
Гера постоял, переваривая.
— Дежурный. Передайте им утром одну вещь.
— Какую?
— Пусть посмотрят топливо, — сказал Гера. — Пусть откроют бак и посмотрят, что в нём.
Глава 13. Группа
Вездеход пришёл в Мельгуны в половине седьмого вечера, и Вера услышала его задолго.
Она вышла на улицу и стояла посреди неё, глядя в сторону гати, и слушала, как он воет на низкой передаче, то приближаясь, то проваливаясь. Звук был чужой и оттого прекрасный: за девять дней она отвыкла от мысли, что сюда кто-то может приехать.
Костян вышел следом и встал с ней рядом.
— Это они?
— Они, больше некому.
— Ну вот, — сказал он, снял очки и стал их протирать. — Ну вот и всё, стало быть.
Вездеход выкатился из-за крайнего двора весь в грязи по крышу, гусеничный, с кунгом, и остановился посреди улицы. Из него полезли люди.
Их было шестеро, как и сказали потом. Двое в форме, двое в оранжевом, эксперт с чемоданчиком и водитель. Старшим оказался капитан лет сорока пяти, невысокий, с усталым сухим лицом, и звали его Пахомов.
— Плахина Вера Сергеевна?
— Я.
— Голубцов Константин Андреевич?
— Я, — сказал Костян.
— Живы, здоровы,— Пахомов оглядел их обоих внимательно. — Ну хорошо. Где тело?
Погреб вскрывали засветло, торопясь: до темноты оставалось часа полтора.
Пахомов стоял у края ямы и смотрел вниз, пока спасатели заводили стропы. Вера стояла рядом.
— Кто опускал?
— Мы вчетвером.
— Зачем?
— Затем, что было плюс двадцать пять, а вывезти его мы не могли.
Пахомов качнул головой, и качнул не формально, а как человек, который такое видел.
— Правильно сделали, — сказал он. — Хотя и не положено.
Тихона Ильича подняли и положили на брезент во дворе. Эксперт работал минут двадцать, потом подошёл к Пахомову и что-то говорил вполголоса. Вера слышала обрывками: «признаки», «без повреждений», «ладони», «вскрытие покажет».
— Плахина, — позвал Пахомов. — Подойдите. Вы его нашли?
— Я.
— Опишите, как лежал.
Вера описала: у постава, на боку, колени подтянуты, руки перед грудью. Рубаха застёгнута. Мукой не занесло.
— Мукой не занесло, — повторил Пахомов. — А вокруг занесло?
— Вокруг всё было белое.
Пахомов это записал.
— Хорошо. Теперь про ладони. Кто их видел первым?
— Я. Я их сама разводила.
— Опишите.
— Стёрты до крови, — сказала Вера. — На подушечках и по внутреннему краю. Точно так же, как были стёрты у Гурина Алексея, когда он вышел оттуда четвёртого сентября.
Пахомов перестал писать.
— У кого?
— У Гурина Алексея Владимировича, — сказала Вера. — Он пропал шестого сентября. Он один из тех четверых, о которых вы, я надеюсь, знаете.
— Плахина, — Капитан закрыл блокнот. — Давайте вы мне будете отвечать на вопросы, а выводы я как-нибудь сам.
Допрашивали до темноты, и допрашивали грамотно.
Пахомов сел в избе за стол, посадил Веру напротив, включил диктофон и начал по порядку: с приезда, по дням. Он не перебивал и не хмыкал. Он записывал.
Вера рассказала всё, от справки из архива до вчерашнего похода на канал. Про мешок и кормление тоже рассказала, и рассказала ровно, без оправданий, потому что поняла ещё утром, что оправдываться тут будет хуже всего.
— То есть вы носите зерно на мельницу, — сказал Пахомов, дослушав.
— Ношу.
— Зачем?
— Затем, что мне это передал Мелентьев. И затем, что пока носили — никто не пропадал, а как перестали — пропал Гурин.
— Плахина, вы понимаете, как это выглядит?
— Понимаю.
— Не понимаете, — Пахомов покачал головой и подался вперёд. — Это выглядит так: изолированная группа, девять суток без связи, покойник, один без вести. И ритуал. Вы взрослый человек с высшим образованием, вы должны понимать, что первое, о чём я обязан подумать.
— Секта, — сказала Вера.
— Секта, - кивнул он.
— Я понимаю, — она положила ладони на стол. — Поэтому я вам сейчас отдам всё, что у меня есть, и вы будете решать сами.
Она выложила на стол: полевой дневник, тетрадь Тихона Ильича в клеёнчатой обложке, папку краеведческого кружка, справку из архива, диктофон Костяна и жестянку с записями, которую выкопала из-под камня.
— Тут восемь часов аудио, включая голос Мелентьева, где он объясняет всё сам и называет свои имя и дату. Тут его тетрадь с датами за семьдесят два года. Тут материалы восемьдесят четвёртого года со слов местных, — Вера подвинула всё это к нему. — А у Голубцова на дисках сорок часов видео и звука, включая ту ночь, когда работала мельница.
Пахомов смотрел на стол.
— Вы всё это сохранили.
— Я четыре экспедиции отработала, — сказала Вера. — Я умею только одно: собирать материал и не терять его.
***
Костяна допрашивали отдельно, в кунге вездехода, и он вернулся оттуда через час с лишним, с красными глазами и с чёткой решимостью на лице.
— Я им отдал всё, — сказал он Вере. — Все диски, обе карты и телефон. Пусть смотрят.
— Правильно.
— Они спросили, не монтировал ли я, — он сел на лавку и потёр колени. — Я сказал: нет. Они спросили, могу ли я это доказать. Я сказал: могу, у файлов есть метаданные и контрольные суммы, и у меня всё залито в облако с датами. Они записали.
— Вам поверили?
— Не знаю, — Костян посмотрел на неё. — Мне кажется, эксперт поверил. Он один раз посмотрел на экран и потом всё время возвращался.
За окном хлопнула дверь, и в избу заглянул один из спасателей.
— Голубцов? Вас капитан зовёт.
— Опять?
— Не знаю, — сказал спасатель. — Он там с вашим ноутбуком сидит, дёргается.
Костян встал и вышел, а вернулся минут через сорок и сел напротив Веры молча.
— Что?
— Он смотрел ту ночь, — сказал Костян. — Шесть кадров в углу. Я ему покадрово показал.
— И?
— И он спросил, есть ли у меня оригинал на карте, не копия. Я сказал: есть. Он взял карту, опечатал и убрал в сейф-пакет, — Костян снял очки. — Вера, он опечатал карту памяти. Понимаете? Он не сказал «бред». Он приобщил.
Гул за окном не прекращался всё это время, и на него никто из приехавших не обратил внимания часа полтора.
Потом всё-таки обратил.
Один из спасателей, здоровый парень в оранжевом, зашёл в избу и спросил у Пахомова, что тут гудит.
— Комбинат, наверное, — сказал Пахомов.
— До комбината сорок вёрст, — сказала Вера.
— Так что гудит?
— Мельница.
Спасатель поглядел на неё, потом на капитана.
— Так там же ни хрена нет, — сказал он. — Мы мимо шли, я смотрел. Сухая яма и колесо.
— Колесо крутится, — сказала Вера.
— Крутится, — согласился он неожиданно. — Я и говорю: воды нет, а крутится. Я думал, там движок какой.
В избе сделалось тихо.
Пахомов отложил ручку.
— Так, — сказал он. — Пойдёмте посмотрим.
***
Ходили впятером, и это была единственная часть вечера, которую Вера потом вспоминала с чем-то вроде удовлетворения.
Пахомов спустился по откосу, обошёл сруб кругом, посветил под колесо, потрогал ось. Постоял, задрав голову, глядя, как восемь метров черноты идут кругом над сухой глиной. Заглянул внутрь, в мучной туман.
Он не сказал ни слова. Вернулся наверх, постоял и закурил, и курил он две сигареты подряд.
Потом окликнул эксперта.
— Гриша. Ты вон то видишь?
— Вижу, — сказал эксперт.
— И как объяснишь?
— Никак, — ответил эксперт. — Я по трупам.
Пахомов усмехнулся, погасил вторую сигарету и растёр каблуком.
— Ладно, — произнес он. — Плахина. Ваш дед что делал, когда оно так шло?
— Приносил мешок.
— И оно успокаивалось?
— На неделю.
Капитан посмотрел на часы.
— Сколько сейчас?
— Девять двадцать.
— А ваш срок когда?
Вера почувствовала, как у неё пересохло во рту.
— Сегодня, — сказала она. — Ночью.
Про Гурина Пахомов заговорил сам, к вечеру, когда объяснения были записаны и эксперт уже упаковал своё.
Он вышел во двор, сел на чурбак у сарая и позвал Веру.
— Садитесь. Курите?
— Нет.
— И правильно, — он закурил. — Плахина, я вам сейчас задам вопрос, а вы мне ответьте честно. Вы считаете Гурина живым?
Вера села на траву, туда, где сидела в первый вечер.
— Нет.
— Почему?
— Потому что он вышел оттуда один раз и ничего не помнил, — сказала она. — А второй раз он ушёл сам, и его держали за руку, и он сказал «пусти». Это слово написано двадцать листов подряд в тетради, которую я вам отдала.
Пахомов помолчал.
— Мы его будем искать, — сказал он. — По правилам, с собаками и с водолазами по старицам. Я обязан.
— Ищите.
— Вы в это не верите.
— Я думаю, что вы не найдёте, — сказала Вера. — Как не нашли четверых до него. И как не нашли Кайгородову Соню в Каменке в две тысячи девятом.
Капитан перестал стряхивать пепел.
— Откуда вы про Каменку знаете?
— Я не знаю. Я узнала бы вчера, если бы туда дошла, — Вера смотрела на него. — Это вы сейчас сказали, что знаете.
Пахомов долго на неё смотрел, потом невесело хмыкнул.
— Нехорошо, — сказал он. — Вы меня на слове поймали.
— Я не ловила.
— Ловили, — он затянулся. — Ладно, скажу. Дело девятого года у нас висит, и оно моё. Я его вёл. Восьмилетняя девочка, ушла из дома днём, посёлок обыскали за сутки, потом искали шесть суток. И посёлок в те дни затопило, вот прямо в разгар поисков.
— И вы тогда об этом не подумали.
— Я тогда подумал, что нам залило поисковый район, — ответил Пахомов. — И написал рапорт. И шестнадцать лет считал, что просто не повезло.
Он погасил окурок о подошву и убрал в карман.
— А теперь у меня мука в баке, — сказал он. — И я сижу на чурбаке в мёртвой деревне и разговариваю с фольклористом. Вот так оно и бывает, Плахина.
