Полная версия
Наступило молчание, и в этом молчании Вера отчётливо поняла две вещи. Первая: старик торгуется с этим всю жизнь и торгуется грамотно, как торгуются на базаре, зная цену и не уступая сразу. Вторая: у него кончился товар.
— Тихон Ильич. У вас рожь в сенях. Сколько осталось?
— Три мешка и початый.
— Три с половиной месяца при нынешнем сроке.
— Три, — поправил он. — Один початый на треть.
Костян придвинулся ближе к фонарю и понизил голос.
— А если ему привезти? Вагон привезти, десять тонн. Комбинат же рядом, у них техника.
— Привези, — сказал старик спокойно. — Оно тебе спасибо не скажет.
— Почему?
— Потому что дело не в ржи, — сказал Тихон Ильич. — Рожь — это сколько. А вопрос не сколько, а кто несёт.
***
Расходились в первом часу, и Вера пошла к Шадриным, а не к палатке: спать одной на выгоне она сегодня не собиралась, и никто ей этого не предложил.
Свечу, купленную в Гари, Вера всё-таки зажгла — в избе, на подоконнике, когда все улеглись.
Гера ещё не спал и смотрел на огонёк с кровати.
— Он сказал: ряд, — голос у Геры был сиплый от крика на поисках. — Вера, вы поняли, что он имел в виду?
— Поняла.
— Объясните мне. Я весь вечер думаю и не в голове все у себя сложить.
Вера села на лавке, подтянув колени под одеяло.
— Счёта тут два, и мы их всё время путаем. Первый — кто под камнем. Это Улька, и это плата, разовая, за постройку. Второй — кто носит мешок. Это Мелентьевы, и это служба, постоянная, из поколения в поколение.
— Ну.
— Плата стёрлась. Это он и говорит: жернов сточился, надо новую, — она смотрела на пламя. — А служба кончается сама собой. Он последний. За ним пусто.
Гера сел на кровати.
— То есть нужны двое.
— Нужны двое, — сказала Вера. — Тот, кто ляжет, и тот, кто будет ходить.
— И он сегодня сказал вам: спроси у неё, она свою фамилию знает.
— Сказал.
— Вера, — Гера говорил теперь очень осторожно, будто боялся задеть. — А вы в каком из двух счётов?
Вера не отвечала долго.
— Мелентьевы кормят, — сказала она наконец. — А долг на тех, кто отдал. Он мне это в первый же вечер сказал, только я тогда не поняла, что это про меня.
— Значит, в первом.
— Значит, в первом.
Свеча стояла ровно, потому что окно было закрыто. Жанна на печке дышала так, как дышат непритворно уснувшие люди, и дышала она слишком уж ровно.
— Уедем утром, — сказал Гера. — В шесть. Все.
— Уедем.
— Вы сейчас соврали?
— Не знаю, — сказала Вера честно. — Я хочу уехать. Я весь день хочу уехать.
— Это не ответ.
— Это единственный, который у меня есть.
***
Она укладывалась на лавке, когда Жанна, лежавшая на печке, вдруг подала голос.
— Вера.
— Да?
— А Лида была девять лет и её отвели. И Улька была девять лет.
— Я это тоже посчитала.
— И она не сработала? Лида?
Вера не отвечала долго и смотрела в тёмный потолок.
— Не знаю, — наконец, произнесла она. — Я знаю только, что в пятьдесят четвёртом всё успокоилось, и мешок опять стал один в год. Значит, сработала.
— На тридцать лет.
— На тридцать лет, — согласилась Вера. — А потом увели воду.
Жанна повозилась на печке, устраиваясь.
— Тогда я не понимаю, чего оно сейчас хочет. У него же есть Лида.
— В том и вопрос.
Вера повернулась на бок и уже закрывала глаза, когда снаружи, в стороне русла, тяжело провернулось колесо.
Она села на лавке.
Гула не было. Вала не было. Был один короткий оборот и стук, как стучит механизм, который дёрнули и отпустили.
Потом ещё раз, и ещё, с одинаковым промежутком.
— Это что? — шёпотом спросила Жанна.
Гера уже стоял у окна, босиком.
— Оно вхолостую, — сказал он. — Кормления не было. Он сегодня не ходил.
Глава 8. Холостой ход
Колесо провернулось за ночь одиннадцать раз, и Костян сосчитал все.
Он не спал вовсе. Сидел на лавке у окна с диктофоном на подоконнике и засекал по часам. Утром показал Вере листок из блокнота, где столбиком стояли времена.
— Неравномерно, — сказал он. — Первые четыре через двадцать минут. Потом через двенадцать. Под утро через шесть.
— Чаще.
— Чаще и чаще. И громче, но это, может, я себя накрутил.
Вера взяла листок и пересчитала промежутки сама.
— Не накрутили. Смотрите: интервал делится пополам примерно каждые два часа. Если так пойдёт, к вечеру это будет непрерывно.
Костян поднял на неё глаза от листка.
— Мы всё равно уходим в шесть.
— Уходим в шесть.
Пока остальные собирались, Вера зашла к старику в последний раз, и зашла с делом.
Он сидел за столом и завтракал — картошка, луковица, кружка. Завтракал он основательно, не спеша, как человек, у которого впереди работа.
— Тихон Ильич, я записываю. Вы разрешали.
— Записывай.
Она поставила диктофон Костяна на стол, включила и села напротив.
— Мне нужно, чтоб вы своими словами сказали три вещи. Первое: что вы носите на мельницу и по какому сроку. Второе: что случилось в пятьдесят четвёртом с Плахиной Лидией. Третье: что будет, если носить перестанут.
Старик поглядел на диктофон, потом на неё.
— Это тебе зачем?
— Затем, что вы останетесь один и я ничего не смогу доказать. Ни полиции, ни МЧС, ни своей кафедре, — Вера положила ладони на стол. — А с записью я хотя бы приеду не с пустыми руками.
— И что тебе с той записи?
— Не знаю. Может, ничего. Но если с вами что-то случится, у меня будет ваш голос, где вы говорите, что и почему делали.
Тихон Ильич подумал, отодвинул миску и вытер рот тыльной стороной ладони.
— Ладно, — сказал он. — Пиши.
И проговорил всё три раза подряд, спокойно и по порядку, будто отчитывался, и на вопросы отвечал коротко и точно. Вера слушала и понимала, что впервые за четыре дня он не уклоняется ни от единого слова, и от этого ей делалось нехорошо.
Человек так говорит, когда собрался и когда знает, что второго раза не будет.
— Ещё что? — спросил он, закончив.
— Ещё одно. Скажите вслух ваше полное имя и сегодняшнее число.
— Мелентьев Тихон Ильич. Тридцать первое августа.
Она выключила диктофон.
— Спасибо.
— Не за что, — он придвинул миску обратно. — Ты вот что. Когда до города доедешь и станешь это слушать, ты на последнее внимание обрати.
— На какое последнее?
— А ты дослушай до конца, — сказал Тихон Ильич. — До самого.
***
Было без двадцати шесть. За окном едва посветлело, стояла та сизая предрассветная муть, в которой всё выглядит хуже, чем есть.
Собрались за двадцать минут, и собрались молча. Гера свернул спальники, Жанна залила костровище, Костян уложил технику и сверху, отдельно, замотал в куртку два жёстких диска. Вера сходила к палатке, сняла её, выкопала из-под камня жестянку с записями и сунула в рюкзак.
В шесть ноль пять вышли на улицу.
Тихон Ильич стоял у своей калитки. Он был в чистой рубахе, застёгнутой под горло, и в кепке, и стоял он так, как стоят провожающие.
— Идёте, значит.
— Идём, — сказал Гера. — Тихон Ильич, поехали с нами.
— Нет.
— ТихонИльич.
— Сказал же.
Вера подошла ближе.
— Оно ночью работало вхолостую. Одиннадцать раз.
— Слыхал.
— Вы говорили, что холостого оно не терпит и берёт само.
— Говорил.
— Тогда почему вы не пошли?
Старик поправил кепку.
— Потому что второго срок, — сказал он. — Пойду второго, как положено, и мешок принесу как положено. А нынче пойду — оно решит, что теперь всякую ночь можно. Я это уже проходил, девка, в пятьдесят третьем. Мужики тогда с перепугу стали носить по мешку в неделю, и что вышло? Оно привыкло к неделе и стало требовать неделю. Отучить потом тридцать лет не могли.
— А сейчас оно требует каждый час.
— Требовать оно может что хочет, — Тихон Ильич посмотрел на неё прямо. — Я плачу по договору, а не по хотению. Иначе договора нет, а есть грабёж.
Вера стояла и понимала, что спорить бесполезно и что старик, вероятнее всего, прав, и что от этой правоты никому не легче.
— Тихон Ильич. Мы дойдём до Гари и вызовем помощь. Полицию, МЧС, кого получится.
— Вызывай.
— Вы им откроете?
— Открою, — сказал он. — Дверь у меня не запертая.
Он снял кепку, подержал её в руке и надел обратно, и это было у него вместо прощания.
— Иди, — сказал он Вере. — И бумагу забери, я её тебе отдаю.
Он расстегнул нагрудный карман и вынул сложенную вчетверо справку. Она была смята и отсырела от пота, и Вера взяла её и почему-то не убрала в рюкзак, а зажала в кулаке.
— Спасибо.
— Не за что. Мне её нынче держать незачем.
— Почему незачем?
Тихон Ильич уже повернулся уходить и ответил через плечо:
— Потому что оно тебя и так знает. Со вчерашнего.
***
До третьего километра дошли за час с небольшим и шли хорошо.
Утро было свежее, роса ещё лежала, комары не поднялись. Шли цепочкой: Гера первым, за ним Жанна, потом Костян с техникой, Вера замыкающей. Разговаривали мало и только по делу, и Вера впервые за четыре дня почувствовала, что отпускает.
Машина стояла там же, где вчера, — на мельгуновской стороне провала, носом в яму.
Костян остановился возле неё и минуту смотрел.
— Всё-таки сдвинули, — сказал он. — Я всю ночь думал, что мне показалось.
— Вам ничего не показалось.
— Ага, — он потрогал бампер, где вчера была набита мука. Бампер был чистый. — О. А вот этого нет.
Вера присела и заглянула в решётку радиатора. Пусто. Ни комка, ни следа, ни белой пыли в щелях, и пластик вокруг был чистый, будто мыли.
— Костя, вы это сняли вчера?
— Снял. Пять минут материала, крупно.
— Проверьте.
Он поставил рюкзак, вынул камеру и полез в меню. Вера смотрела, как у него меняется лицо.
— Есть, — сказал он с облегчением. — Вот, всё на месте. Смотрите.
На экране был бампер, забитый белым, и рука Костяна, выковыривающая комок, и крупный план ладони.
— Хорошо, — сказала Вера. — Очень хорошо. Не удаляйте.
— Да за кого вы меня держите.
За машиной начинался тот участок гати, где вчера они шли по остаткам настила, и вот тут Гера, шедший впереди, остановился.
— Стоп, — сказал он. — Стойте все.
Дорога впереди была залита.
Это была не лужа. Вода стояла от обочины до обочины, спокойная, без течения, и в ней отражалось небо. Вера прошла вперёд и остановилась у кромки.
— Вчера этого не было.
— Вчера тут была пыль, — сказал Костян. — Я тут курил.
Вода стояла чёрная, торфяная, и дна в ней не просматривалось. Гера подобрал палку и ткнул в неё у самого края. Палка ушла на полметра и встала.
— Мелко. По колено, наверное.
— Не лезьте.
— Вера, тут двадцать метров. Мы их пройдём за минуту.
— Не лезьте, — повторила она. — Слушайте меня, это по моей части. Гать — это брёвна, положенные на топь. Если вода поднялась над настилом, значит, торф под ним разошёлся. Настил мог всплыть, мог сдвинуться, мог развалиться. Вы шагнёте между брёвен и уйдёте по грудь, а вытащить вас будет некому, потому что нас трое и все на той же гати.
Гера бросил палку в воду.
— И что делать?
— Обходить.
— Куда обходить? Тут болото по обеим сторонам.
— Значит, искать, где брод, и идти щупом, — сказала Вера. — Медленно. Часа два потеряем, но пройдём.
Костян в это время отошёл шагов на двадцать назад и стоял, глядя в сторону, на обочину.
— Вера. Подойдите.
Вера подошла к нему.
Он показывал на пушицу. Вчера белые шарики росли по обочине узкой полосой, а дальше шёл ольшаник. Сегодня пушица стояла и в ольшанике, между стволами, и ольха там была наполовину в воде.
— Это же значит, что затопило не только дорогу, — сказал Костян. — Это весь массив поднялся.
— За одну ночь.
— Все верно, за ночь.
Вера посмотрела на небо. Оно было чистое, без единого облака, и дождя не было четвёртые сутки, и это Вера знала точно, потому что все четверо ночевали под открытым в нескольких километрах отсюда.
***
Брод искали три часа и нашли. Прошли, и потеряли на этом не два часа, а четыре.
Шли щупом, как Вера сказала: она впереди с палкой, тыча в каждую точку, куда предстояло ступить, остальные след в след. Вода доходила до середины бедра. Дважды палка проваливалась в пустоту между брёвнами, и оба раза Вера успевала остановиться.
Второй брод дался хуже первого, и хуже он дался из-за Геры.
На середине он встал. Остановился по бедро в чёрной воде, держась за палку обеими руками, и дальше не пошёл.
— Гера, вы чего встали?
— Секунду.
— Что у вас?
— Ногу не могу поднять, — сказал он очень ровно, и эта ровность Вере не понравилась больше всего. — Она держится.
Вера обернулась и пошла назад, ощупывая дно перед собой.
— За что держится? Корень?
— Не знаю. Оно как в глине, — Гера потянул и не вытянул. — Мягко держит. Не больно. Не пускает, и всё.
— Не дёргайте. Дёрнете — уйдёте глубже, там торф.
Она подошла вплотную и присела, погрузившись по грудь, и нашарила рукой его ботинок. Нога ушла в щель между двумя брёвнами, и щель была узкая, и держало не дно, а сами брёвна, сошедшиеся над подъёмом.
— Развяжите шнурок.
— Что?
— Развяжите шнурок и вытащите ногу из ботинка. Ботинок потом достанем.
Он развязал, и нога вышла сразу, и ботинок Вера вытянула через минуту, подцепив палкой.
Дальше он шёл в одном ботинке и не жаловался.
На привале к Вере подошла Жанна и сказала вполголоса:
— Он там, в воде, плакал.
— Я видела.
— Он же вчера сказал, что не хочет быть человеком, который уехал. — Жанна выжимала подол. — А сегодня он двенадцать часов идёт и молчит.
— Это и есть не уехать, — покачала головой Вера. — Именно это, а не то, что он вчера думал.
***
На той стороне сели прямо в грязь и долго молчали, отдыхая.
— Полдвенадцатого, — сказал Костян, глянув на телефон. — Десять километров осталось.
— К четырём выйдем.
— Если дальше так же — не к четырём.
Обедали на сухом бугре между вторым и третьим бродом, и обед был одна банка тушёнки на четверых и полбуханки.
Ели молча, сидя на рюкзаках. Одежда на всех стояла колом от торфа, и от всех одинаково пахло погребом.
Вера разложила на коленях карту-двухкилометровку, купленную ещё в городе, и водила по ней пальцем.
— Смотрите. Гать идёт вот так, по гриве. Это единственная сухая полоса во всём массиве, поэтому её тут и положили, — она провела ногтем. — Слева от неё Дурное, справа Моховое. Оба непроходимые, туда даже зимой не суются.
— А объехать? — спросил Костян. — По берегу реки, по руслу. Оно же сухое.
— Русло идёт на север, к карьерам. — Вера перевернула лист. — Там сорок километров до жилья и три затопленных выработки. Мы туда не дойдём.
— А по проводам? — сказала Жанна. — Просека же должна куда-то вести.
Вера посмотрела на неё с уважением: мысль была дельная.
— Просека ведёт на подстанцию, — сказала она, найдя её на карте. — Двадцать два километра. И половина по мокрому, потому что просеку рубили без гати, там ходят только зимой.
— То есть один выход, — сказал Гера.
— Выход один.
Он взял у неё карту, посмотрел сам и вернул.
— Вера, вы понимаете, что это значит?
— Я понимаю.
— Скажите вслух. Мне надо, чтоб кто-нибудь сказал вслух.
Вера сложила карту.
— Это значит, что деревня стоит в конце единственной дороги, — сказала она. — И что вода поднялась на этой дороге за одну ночь, без дождя. Больше я ничего не говорю, потому что остального я не знаю.
— А думаете что?
— Думаю, что нас не выпускают.
***
Дальше было так же.
Через километр — снова вода, на этот раз шире, метров на семьдесят. Потом участок, где настил вспучило и брёвна стояли торчком, как зубы. Потом опять вода.
К двум часам они прошли от машины четыре километра. К четырём — шесть. Гера начал спотыкаться, Жанна молчала уже час, Костян снял с себя рюкзак и нёс его в руках, потому что лямка перетёрлась.
В пятом часу Вера остановилась и оглядела то, что было впереди.
Впереди была вода. Ровная, чёрная, спокойная, и она уходила до самого поворота, и по ней торчали верхушки кустов.
— Сколько тут? — спросил Гера сипло.
— Не знаю. Метров триста.
— Пройдём?
Вера посмотрела на солнце. Солнце стояло низко, над самым лесом, и до темноты оставалось часа три.
— Нет, — сказала она.
— Вера.
— Нет. Триста метров щупом — это полтора часа, и это если брёвна на месте, — она говорила ровно и следила, чтоб голос не сорвался. — А дальше ещё шесть километров, и мы не знаем, что там. Мы попадём в темноту посреди болота.
— И что вы предлагаете? — спросил Костян.
Она уже знала ответ и знала, как он прозвучит.
— Возвращаться.
Жанна опустилась прямо в грязь, как была.
— Я не пойду обратно, — сказала она. — Я туда не пойду.
— Жанна.
— Я не пойду! — она кричала, и кричала от усталости, без всякой истерики, и оттого было хуже. — Мы шли одиннадцать часов! Одиннадцать! Мы прошли шесть километров за одиннадцать часов, и вы хотите, чтоб мы их прошли обратно?!
— Я хочу, чтоб мы ночевали под крышей, — сказала Вера.
— Там нет крыши! Там мельница!
Гера поднялся, подошёл и сел рядом с Жанной на корточки, и просто положил ей руку между лопаток, и ничего не сказал. Она затихла.
Вера отошла к воде и постояла, глядя на чёрную гладь.
Она думала не о Жанне и не о темноте. Она думала о том, чего не хотела думать весь день: что вода поднялась за одну ночь, без дождя, и что поднялась она ровно на той единственной дороге, которая ведёт отсюда наружу.
И что старик утром стоял у калитки в чистой рубахе и провожал их так, будто уже знал.
***
Обратно шли шесть часов и дошли в темноте.
Последние два километра брели уже без сил, с фонарями, и разговоров не было никаких. Жанна на третьем броде оступилась и ушла по пояс, её вытащили за руки. Костян бросил один рюкзак, тот, где вещи, а не техника, и пометил место палкой, чтоб потом забрать.
В Мельгуны вошли около полуночи.
Улица была светлая, потому что небо опять стояло белёсое, безлунное. Дворы чернели по сторонам. Всё было как всегда.
Вера первым делом поглядела в сторону русла и остановилась.
Колесо ходило кругом.
Оно шло ровно и без натуги, и шло, судя по звуку, давно. Гул стоял над деревней плотный, низкий, и не спадал.
— Он всё-таки пошёл, — сказал Гера. — Слава богу.
— Нет, — сказала Вера.
— Что нет?
Она молчала и слушала. Гул шёл ровный, а вот второго звука, того сыпучего, с оттяжкой, не было совсем.
Муки в ларь не шло.
Мельницу с дороги стало слышно ещё от кузницы, и Вера свернула туда, потому что от кузницы до русла ближе всего.
Яма была засыпана.
Она стояла над ней с фонарём и не сразу поверила глазам. Ещё вчера тут была аккуратная яма в четыре штыка, с отвесными стенками и с отвалом. Сейчас земля лежала вровень, утоптанная, и отвала не было: его весь свели обратно.
Рядом стояла лопата, воткнутая в землю по самое полотно.
— Кто-то закопал, — сказал Костян за её плечом.
— Вижу.
— Дед?
Вера присела и осветила поверхность.
Земля была утоптана мелкими босыми пятками. Вся, по всему квадрату, вплотную, след к следу, в несколько слоёв, как утаптывают дети, когда играют в одном месте долго. Взрослых следов не было ни одного.
— Не дед, — сказала она.
Жанна попятилась и наступила на ветку, и ветка треснула так громко, что все четверо дёрнулись.
— Зачем закапывать? — спросил Гера сипло.
Вера выпрямилась и погасила фонарь, потому что смотреть на это дальше не хотелось.
— Наковальня лежала на месте, — сказала она. — Барсук её подрыл, но не вынул. А теперь её завалили обратно и утоптали.
— И что это значит?
— Что Матрёну положили на место, — Вера отряхнула ладони. — Кто-то вернул её туда, где она лежала, и придавил железом.
— Кто?
— Тот, кому она мешает, — сказала Вера и пошла к улице.
У Шадриных они не задержались, только бросили мокрое и взяли фонари. Никто не сказал вслух, что идут к старику, но пошли все четверо.
По дороге Костян включил камеру и больше её не выключал.
— Зачем? — спросил Гера.
— Затем, что я больше ничего не умею, — сказал Костян. — Я двенадцать часов шёл и думал: вот я приду и что? Драться я не умею. Лечить не умею. Молиться не умею. А это умею.
Вера пошла по улице быстро, потом побежала, и остановилась только у калитки Тихона Ильича.
Калитка была открыта. Дверь в избу тоже.
В сенях стояли мешки. Три полных и один початый на треть, ровно как он говорил, и все четыре были на месте, нетронутые, с завязанными горловинами.
В углу, прислонённая к стене, стояла тележка от детской коляски.
— Тихон Ильич! — крикнула Вера в темноту избы.
Ответа не было. Изба была пустая, холодная, с нетопленой печью, и на столе стояла миска, накрытая тряпицей, а рядом лежала кепка.
Глава 9. Ряд кончился
Тряпица на миске была чистая, а под ней лежала варёная картошка, четыре штуки, и две луковицы.
Вера постояла над столом, потом накрыла обратно. Сварено было с вечера, а не сегодня утром: картошка успела осесть и подсохнуть по краям.
— Он не завтракал, — сказала она.
— Он при мне завтракал, — отозвался Гера от двери. — Я сам видел, он за столом сидел.
— Он сидел за столом. Есть — другое дело.
Костян обошёл избу с камерой, снимая по кругу: печь, стол, лавку, кровать с горкой подушек, фотографию на стене. Свет фонаря шёл по стенам, и от этого изба казалась больше, чем была.
Кепка лежала на столе тульёй вниз, донцем кверху.
Вера взяла её и повертела. Внутри, на подкладке, химическим карандашом было написано «Мелентьевъ», с твёрдым знаком, и написано это было явно не Тихоном Ильичом и не в его веке.
— Это отцовская, — сказала она. — Или дедовская.
Она положила кепку обратно и только тогда заметила, что под ней лежит бумага.
Тетрадка в клеёнчатой обложке. Та самая, отцовская, в которую записывали даты кормлений, и лежала она ровно посередине стола, придавленная кепкой, так, чтобы её нашли.
Вера открыла на последней исписанной странице.
Столбец дат дошёл до двадцать седьмого августа. Ниже стояли две строки, приписанные огрызком карандаша: «стучала в ларь 3 раза» и «след двойной, взрослый рядом».
А под ними, той же рукой, но крупнее и с сильным нажимом, было выведено ещё три строки.
«31 авг. Ряд кончился. Ходить некому.
Улька сточилась. Кладу вместо неё сам.
Плахиной Вере: носить будешь ты. Прости, девка. Больше некому».
Она прочла это три раза, и на третий у неё задрожали руки, и она положила тетрадь на стол, чтобы не уронить.
— Что там? — спросил Гера.
Вера не ответила и вышла в сени.
Мешки стояли как стояли: три полных и один початый на треть. Она развязала верхний, запустила руку по локоть и вынула горсть.
Рожь. Чистая, сухая, с лёгким запахом пыли.
Она пересыпала её обратно и завязала горловину, и сделала это аккуратно, тем же узлом.
Потом взяла мешок за углы и попробовала поднять.
Мешок не поддался. Она дёрнула сильнее, упёрлась ногами, подвела под него колено — и подняла, и пронесла два шага, и поставила на тележку, и после этого стояла минуту, тяжело дыша, и чувствовала, как в спине разгибается что-то, чего разгибать не следовало.
Сорок килограммов, а старику восемьдесят четыре года.
— Вера, — Гера стоял в дверях сеней и смотрел на неё. — Вы что делаете?
— Ничего. Пробую.
— Вы собрались туда идти.
— Я пробую вес, — сказала Вера. — Это разные вещи.
Он посмотрел на тележку, потом на неё, и ничего не сказал.
От этого на душе Веры стало совсем плохо.
***
К мельнице пошли вчетвером, и пошли через двадцать минут, потому что Вера сперва села на крыльцо и просто молча сидела.
Думала она о вещах простых и все их пересчитала по порядку.
Первое: старик написал это тридцать первого, то есть вчера утром, до того как они ушли. Он уже тогда всё решил. Он стоял у калитки в чистой рубахе и провожал их, зная, что пишет в тетради.
Второе: он записал не приказ, а передачу. «Носить будешь ты». Так пишут в расходной книге, когда сдают дела.
Третье, и самое неприятное: он был прав. Ряд кончился. Мелентьевых больше нет. А Плахина есть, и она здесь, и он это знал с первого вечера, когда прочёл справку и сказал, что бумага хорошая.
— Вера, — позвала Жанна от калитки. — Идёте?
— Иду.
Гул стоял над руслом плотный и ровный, и уже от откоса было слышно, что он изменился.
Он шёл с надрывом. Три ночи подряд Вера слышала чистую низкую ноту, а теперь в ней сидел дребезг, будто в механизме что-то било о что-то и било не в такт. Так работает станок, в который попал посторонний предмет.
