Унесённые ветром

– Вы правы. Разве она не пленительна? Мы переняли её у северян.

– И какие же там слова? Спойте мне, прошу вас.

И Скарлетт, плавно покачиваясь в ритме танца, негромко запела ему:

Милый мой, ты помнишь ли тот час,Когда в последний раз мы были вместе?Ты говорил мне, как ты любишь,Склонившись у моих ног.Как гордо ты стоял передо мнойВ сером с золотом мундире,И поклялся родине и мнеНе изменить вовек.Мы плачем одиноко,Но вздохи и слёзы не нужны.Когда война закончится победой,Молись, и встретимся мы вновь!

– Разумеется, прежде там пелось «в синем мундире», но мы заменили цвет на «серый»… Ах, до чего же хорошо вы вальсируете, капитан Батлер. Признаться, крупные мужчины редко обладают такой легкостью. И подумать только – мне, должно быть, теперь долгие-долгие годы не представится случая станцевать вновь.

– Ошибаетесь. Всего несколько минут, – возразил он. – Я намерен выкупить право танцевать с вами и следующую кадриль – и ту, что за ней, и так до самого конца вечера.

– Ах, нет, я не могу этого позволить! Вы не должны! Моя репутация будет окончательно погублена.

– Она и без того уже разлетелась в клочья, так что лишний танец ничего не изменит. Быть может, позже я и уступлю вас другим юношам, когда мы потанцуем раз пять или шесть, но последний танец непременно должен остаться за мной.

– Что ж, будь по-вашему. Я сознаю, что поступаю безумно, но мне уже всё равно. Плевать, что станут болтать за моей спиной. Я смертельно устала от сидения в четырех стенах. Я буду танцевать до упаду…

– И, наконец, перестанете носить этот мрачный наряд? Терпеть не могу вдовий креп.

– О нет, траур я снять не могу… Капитан Батлер, не смейте прижимать меня так крепко! Я и впрямь могу рассердиться.

– А вы очаровательны в гневе. Пожалуй, я сожму вас еще разок – вот так – лишь для того, чтобы убедиться, умеете ли вы злиться по-настоящему. Вы даже не представляете, как прелестны были в тот день в «Двенадцати Дубах», когда в ярости швыряли вещи.

– Ах, молю вас… неужели вы не можете забыть тот случай?

– Ни за что. Это одно из самых ценных моих воспоминаний – утонченная южная красавица, в которой внезапно пробудилась необузданная ирландская кровь… Вы на редкость ирландка, знаете ли.

– Боже милостивый, музыка смолкает, и тетя Питтипэт уже выходит из задней комнаты! Я убеждена, миссис Мерривезер не упустила случая всё ей доложить. Ради всего святого, давайте скорее отойдем к окну, сделаем вид, будто мы просто любуемся ночным небом. Я не желаю, чтобы она вцепилась в меня сейчас. Смотрите, ее глаза стали величиной с блюдца.

Глава десятая

За завтраком на следующее утро Питтипэт была слезлива, Мелани – хранила молчание, а Скарлетт – преисполнена вызывающей дерзости.

– Мне решительно всё равно, если они примутся судачить. Готова биться об заклад, я принесла госпиталю больше золота, чем любая из девушек в зале, да и больше, чем весь тот старый хлам, который мы там распродавали.

– Ах, дорогая, разве в деньгах суть! – запричитала Питтипэт, в отчаянии заламывая руки. – Я просто глазам своим не поверила, ведь бедный Чарли покинул нас меньше года назад… И этот несносный капитан Батлер, выставивший тебя на всеобщее обозрение! Он ведь такой пугающий, такой дурной человек, Скарлетт. Кузина миссис Уайтинг, миссис Коулман, чей супруг был родом из Чарлстона, рассказывала мне о нем. Он – паршивая овца в почтенном семействе. Ах, как мог хоть кто-нибудь из Батлеров стать таким? Его не принимают в приличных домах Чарлстона, за ним тянется шлейф самой скверной репутации. Была там какая-то темная история с девушкой – что-то настолько предосудительное, что даже миссис Коулман не решилась пересказать подробности…

– Ах, не могу заставить себя поверить, что он столь уж дурен, – мягко вставила Мелли. – Со мной он держался как истинный джентльмен. А если вспомнить, насколько он отважен, ведь умудряется раз за разом прорывает блокаду…

– Он вовсе не отважен, – упрямо отрезала Скарлетт, обильно поливая вафли сиропом прямо из кувшина. – Он пускается в эти авантюры исключительно ради наживы. Сам мне в том признался. Ему до нужд Конфедерации нет ни малейшего дела, и он уверяет, что нас сокрушат. Но танцует он божественно.

Слушательницы буквально онемели от ужаса.

– Мне смертельно надоело затворничество, и я больше не намерена сидеть в четырех стенах. Если обо мне уже злословили прошлой ночью, значит, моя репутация и без того погублена, и теперь уже не важно, что еще они добавят.

Ей и в голову не пришло, что эта мысль была внушена ей Реттом Батлером. Она столь естественно вписалась в ход её размышлений и так удачно совпала с тем, что она и сама уже чувствовала.

– Ах! Что скажет твоя матушка, когда до неё дойдут слухи? Что она подумает обо мне?

Холодная судорога вины пронзила Скарлетт при мысли о том, сколь глубоко будет потрясена Эллен, узнав о скандальном поведении дочери. Однако она тут же приободрилась, вспомнив о двадцати пяти милях, разделявших Атланту и Тару. Мисс Питти уж точно не станет жаловаться Эллен – это выставило бы её саму в самом неприглядном свете как компаньонку и опекуншу. А раз Питти промолчит, значит, всё обойдется.

– Я полагаю… – произнесла Питти, – да, я убеждена, что мне надлежит написать Генри и поведать обо всем, как бы мне ни было горько. Ведь он – наш единственный защитник из числа мужчин. Я заставлю его сурово поговорить с капитаном Батлером… Ах, если бы только Чарли был жив… Ты больше никогда, ни при каких обстоятельствах не должна заговаривать с этим человеком, Скарлетт.

Мелани тихо сидела, сложив руки на коленях, пока вафли на её тарелке безнадежно остывали. Наконец она поднялась, подошла к Скарлетт и нежно обняла её за плечи.

– Дорогая, не изводи себя. Я всё понимаю. То, как ты поступила вчера вечером, было по-настоящему смело, и это принесет огромную пользу госпиталю. А если кто-нибудь дерзнет сказать о тебе хоть одно дурное слово, я сама призову их к ответу… Тетя Питти, прошу вас, перестаньте плакать. Скарлетт было невыносимо тяжело всё время оставаться в тени. Она ведь еще совсем дитя. – Её пальцы ласково коснулись темных волос невестки. – И, быть может, нам всем пошло бы на пользу хоть изредка бывать в свете. Военное время диктует свои законы. Когда я думаю обо всех этих солдатах в городе, которые оторваны от дома и которым некуда податься вечером, о тех раненых, что уже окрепли, но еще не готовы вернуться в строй… Мы были сущими эгоистками. В нашем доме уже сейчас могли бы найти приют трое выздоравливающих, как заведено у соседей, а по воскресеньям нам следовало бы звать офицеров к обеду. Ну же, Скарлетт, отбрось тревоги. Люди перестанут судачить, когда осознают наши мотивы. Мы ведь все знаем, как ты любила Чарльза.

Скарлетт вовсе не чувствовала тревоги, а прикосновения Мелани её лишь раздражали. Ей хотелось нетерпеливо тряхнуть головой и заявить: «Пустяки!», поскольку воспоминание о том, как накануне вечером из-за права танцевать с ней спорили гвардейцы, милиционеры и офицеры, до сих пор сладостно согревало её душу. Из всех людей на свете она менее всего желала видеть Мелли своей защитницей. Весьма вам признательна, но она и сама в силах постоять за себя, а если старые сплетницы вздумают шипеть – что ж, она вполне обойдется и без их одобрения. В мире слишком много блестящих офицеров, чтобы ей еще было дело до пересудов старух.

Питтипэт всё еще утирала глаза, внимая утешениям Мелани, когда в комнату вошла Присси, неся толстое письмо.

– Это вам, мисс Мелли. Маленький негритенок доставил.

– Мне? – удивилась Мелли, вскрывая конверт.

Скарлетт была поглощена завтраком и потому ничего не замечала, пока внезапно не услышала рыдания Мелани и не увидела, как рука тети Питти в испуге метнулась к сердцу.

– Эшли убит! – истошно закричала Питтипэт, запрокидывая голову.

– О, Пресвятая Дева! – выкрикнула Скарлетт, чувствуя, как кровь в жилах леденеет.

– Нет! Нет! – вскричала Мелани. – Скорее! Скарлетт, неси нюхательную соль! Ну вот, милая тетя, вам уже легче? Дышите глубже. Это не об Эшли. Мне так жаль, что я вас до смерти напугала. Я плачу лишь потому, что безмерно счастлива.

Тут она раскрыла ладонь и прижала к губам какой-то предмет.

– Я так счастлива! – повторила она сквозь новые слезы.

Скарлетт мельком взглянула на её руку и увидела широкое золотое кольцо.

– Прочти, – произнесла Мелли, указывая на выпавшее письмо. – Ах, как это благородно и тонко с его стороны!

Скарлетт в смятении подняла лист и увидела на нем размашистые черные строки:

«Конфедерации может потребоваться кровь её сыновей, но она еще не вправе требовать сердечной крови своих дочерей. Примите же, сударыня, этот знак моего глубокого уважения к вашей стойкости. Не сомневайтесь: ваша жертва не была напрасной, поскольку это кольцо выкуплено мною по цене, вдесятеро превышающей его истинную стоимость. Капитан Ретт Батлер».

Мелани надела кольцо на палец и окинула его нежным взглядом.

– Я ведь уверяла вас, что он истинный джентльмен, не так ли? – обратилась она к Питтипэт, и её улыбка засияла сквозь слезы. – Никому, кроме человека утонченного и наделенного редкой деликатностью, не пришло бы в голову, как разрывалось моё сердце, когда я… Вместо кольца я отправлю свою золотую цепь. Тетя Питти, вы непременно должны написать ему ответную записку и пригласить к нам на воскресный обед, чтобы я могла выразить свою признательность.

В общем волнении ни одна из них, казалось, не обратила внимания на то, что капитан Батлер не вернул кольцо самой Скарлетт. Но она-то это заметила – и это задело её самолюбие. Она прекрасно понимала: вовсе не врожденная деликатность продиктовала капитану столь галантный жест. Просто он захотел быть вхожим в дом Питтипэт и безошибочно нашел кратчайший путь к этой цели.

«Меня чрезвычайно огорчило известие о твоем недавнем поведении», – гласили строки письма от Эллен, и Скарлетт, читая их за столом, мрачно нахмурилась.

Дурные вести, несомненно, обладали способностью распространяться со скоростью лесного пожара. Ей не раз твердили в Чарлстоне и Саванне, что обитатели Атланты склонны к сплетням и вмешательству в чужие дела более, чем кто-либо иной на Юге, и теперь она была готова в это поверить. Базар прошел в понедельник вечером, а сегодня был всего лишь четверг. Какая же из старых сплетниц взяла на себя труд настрочить Эллен? На миг её подозрение пало на Питтипэт, но она тут же отбросила эту мысль. Бедная Питти и без того трепетала в своих крошечных башмачках при одной мысли, что её могут упрекнуть в недостаточном рвении, и уж точно не стала бы оповещать Эллен о собственной несостоятельности в роли опекунши. Вероятнее всего, постаралась миссис Мерривезер.

«Мне трудно поверить, что ты могла столь решительно забыться и так мало вспомнить о своем воспитании. Я не стану распространяться о неприличии самого твоего появления в свете столь вскоре после утраты, поскольку сознаю твое горячее желание послужить госпиталю. Но танцевать – да еще и с человеком вроде капитана Батлера! Я много о нем слышала, да и кто не слышал? Полина писала мне всего неделю назад, что он пользуется самой дурной славой и что от него отвернулась даже собственная семья в Чарлстоне – за исключением, разумеется, его убитой горем матери. Это законченный негодяй, способный воспользоваться твоей юностью и неопытностью, чтобы выставить тебя на посмешище и публично опозорить и тебя саму, и всю твою семью. Как могла мисс Питтипэт столь непростительно пренебречь своим долгом по отношению к тебе?»

Скарлетт подняла глаза и посмотрела на тетку поверх стола. Та мгновенно узнала почерк Эллен, и ее пухлый маленький ротик испуганно сжался – точь-в-точь как у ребенка, который в страхе ждет выговора и надеется лишь на то, что слезы помогут его избежать.

«Сердце мое болит при мысли, что ты столь скоро могла позабыть всё, чему тебя учили. Я уже было cобиралась велеть тебе немедленно вернуться домой, но оставляю это решение на усмотрение твоего отца. Он прибудет в Атланту в пятницу, чтобы переговорить с капитаном Батлером и забрать тебя в Тару. Боюсь, он будет суров с тобою, несмотря на все мои просьбы. Надеюсь и молюсь, что лишь юная неопытность и легкомыслие побудили тебя к столь вызывающему поведению. Никто не может желать служить нашему Делу больше, чем я, и я хочу, чтобы мои дочери чувствовали то же самое, но позорить…»

Дальше письмо продолжалось в том же духе, но Скарлетт не стала дочитывать. На этот раз ей и впрямь стало страшно. Куда-то исчезла вся ее задиристость и напускная дерзость. Напротив, она вновь почувствовала себя провинившейся девочкой – такой же маленькой, как в десять лет, когда она однажды за обедом швырнула в Сьюлин бисквит, густо намазанный маслом. Подумать только: ее тихая, мягкая мать укоряет ее так сурово, а отец едет в город специально ради разговора с капитаном Батлером! Ситуация внезапно предстала во всей своей неприглядной серьезности. Джеральд действительно будет беспощаден. На сей раз ей не удастся выкрутиться, просто усевшись к нему на колени и сделавшись милой и лукавой.

– Это… это ведь не дурные вести? – едва слышно пролепетала Питтипэт.

– Па приезжает завтра и обрушится на меня, как утка на июньского жука, – угрюмо отозвалась Скарлетт.

– Присси, найди мою соль! – затрепетала Питтипэт, поспешно отодвигая стул от недоеденного завтрака. – Мне… мне нехорошо.

– Так она ж у вас в кармане юбки, – заметила Присси, которая замерла за спиной Скарлетт, всем сердцем наслаждаясь столь захватывающей драмой. Мистер Джеральд в гневе всегда представлял собой великолепное зрелище – разумеется, при условии, что этот гнев не обрушивался на ее собственную курчавую голову.

Питтипэт судорожно ощупала юбку и поднесла флакон к носу.

– Вы обе должны стоять за меня горой и ни на миг не оставлять меня с ним наедине! – воскликнула Скарлетт. – Он так любит вас обеих, что если вы будете рядом, он просто не сможет меня ругать.

– Я не в силах, – слабым голосом проговорила Питтипэт, с трудом поднимаясь с места. – Мне дурно. Я должна немедленно лечь. Весь завтрашний день я проведу в постели. Передайте ему мои извинения.

«Трусиха!» – в ярости подумала Скарлетт, метнув на нее уничтожающий взгляд.

Мелани, хотя и сама заметно побледнела при мысли о встрече с грозным мистером О’Хара, всё же поспешила на помощь.

– Я… я помогу тебе. Мы всё ему растолкуем, скажем, что ты сделала это только ради госпиталя. Полагаю, он поймет.

– Нет, не поймет, – отрезала Скарлетт. – И о, я просто умру, если меня с позором увезут обратно в Тару, как грозится мама!

– Ах, ты не можешь уехать! – вскричала Питтипэт и разразилась слезами. – Если ты уедешь, мне придется… да, придется умолять Генри поселиться у нас, а ты же знаешь, я просто не смогу жить с Генри под одной крышей. Я и так страшно нервничаю по ночам, когда в доме только мы с Мелли, а в городе полно чужих мужчин. А с тобой я ничего не боюсь, ты такая храбрая, что мне и без мужчины в доме спокойно!

– О, он не может увезти тебя в Тару! – воскликнула Мелли, выглядя так, словно сама вот-вот разрыдается. – Это теперь и твой дом тоже. Что бы мы без тебя делали?

«Очень даже обрадовались бы, если бы знали, что я о вас думаю на самом деле», – с досадой подумала Скарлетт, страстно желая иметь в защитниках кого угодно, кроме Мелани. Ей было почти тошно от мысли, что ее поддерживает человек, к которому она питает столь глубокую неприязнь.

– Может быть, нам стоит отменить приглашение капитану Батлеру… – начала было Питтипэт.

– Ах, мы не можем! Это было бы верхом неблаговоспитанности! – встревоженно вскричала Мелли.

– Помогите мне добраться до постели. Я сейчас окончательно разболеюсь, – простонала Питтипэт. – Ах, Скарлетт, как ты могла навлечь это на меня?

Питтипэт и впрямь не покинула своей спальни, когда на следующий день прибыл Джеральд. Из-за закрытой двери она передавала ему бесконечные извинения, предоставив девушкам одним встречать его за ужином.

Джеральд был зловеще молчалив, хотя и поцеловал Скарлетт, а также одобрительно ущипнул Мелани за щеку, назвав ее «кузиной Мелли». Скарлетт предпочла бы громогласный гнев, брань и прямые обвинения этому тяжелому безмолвию. Верная своему слову, Мелани не отходила от нее ни на шаг, следуя за невесткой, как маленькая тень, и Джеральд был слишком воспитанным джентльменом, чтобы устраивать дочери разнос в присутствии посторонних. Скарлетт была вынуждена признать, что Мелани держится безупречно: она вела беседу так непринужденно, словно не случилось ровным счетом ничего предосудительного, и ей даже удалось втянуть Джеральда в разговор, едва подали ужин.

– Мне так нетерпится узнать все новости нашего округа, – проговорила она, озаряя его лучезарной улыбкой. – Индия и Хани – на редкость плохие корреспондентки, а вы-то знаете всё до последнего слуха. Поведайте же нам про свадьбу Джо Фонтейна.

Джеральд заметно оживился, польщенный этим вниманием, и рассказал, что венчание было тихим, «совсем не таким, как у вас, девочки», так как у Джо была лишь короткая увольнительная. Маленькая Салли Манро была чудо как хороша. Нет, он не может в точности припомнить ее наряд, но, кажется, никакого «платья второго дня» у нее не имелось.

– Не было? – хором ахнули девушки, искренне шокированные подобным пренебрежением традициями.

– Ну да, ведь и второго дня-то не было, – пояснил Джеральд и громогласно захохотал, но тут же осекся, вспомнив, что подобные вольности, возможно, не вполне пригодны для девичьих ушей. Этот смех так приободрил Скарлетт, что она в душе благословила такт Мелани.

– Джо уже на следующее утро отбыл обратно в Виргинию, – поспешно добавил он. – Ни званых гостей, ни танцев после свадьбы не устраивали. А вот близнецы Тарлтоны уже вернулись в свои края.

– Мы слышали об этом. Они уже оправились от ран?

– Не так уж сильно им и досталось. Стюарта ранило в колено, а у Брента пуля прошла навылет через плечо. А слыхали вы, что их имена упоминали в донесениях за особую храбрость?

– Нет! Расскажите же скорее!

– Сорвиголовы – оба. Сдается мне, в их жилах течет ирландская кровь, – не без гордости заявил Джеральд. – Я уж и не упомню всех подробностей их подвига, знаю только, что Брент теперь в чине лейтенанта.

Скарлетт ощутила странное удовлетворение, услышав об их успехах, – чувство было почти собственническим. Если мужчина хоть единожды входил в число ее обожателей, она навсегда начинала считать, что он в некотором роде принадлежит ей, и все его доблести лишь подчеркивали ее собственное превосходство.

– А еще у меня есть вести, которые займут вас обеих, – продолжал Джеральд. – Поговаривают, Стю снова повадился ездить в «Двенадцать Дубов».

– К Хани или к Индии? – с живым интересом спросила Мелли, в то время как Скарлетт уставилась на отца почти с негодованием.

– К мисс Индии, разумеется. Не она ли уже прочно держала его в руках, пока вот эта моя шалунья не принялась строить ему глазки?

– Ох… – выдохнула Мелли, несколько смущенная подобной прямотой Джеральда.

– А более того – молодой Брент повадился торчать в Таре. Ну, что скажете?

Скарлетт лишилась дара речи. Подобная измена со стороны ее бывших поклонников показалась ей едва ли не личным оскорблением. Особенно если вспомнить, как неистовствовали близнецы, узнав о ее помолвке с Чарльзом. Стюарт тогда и вовсе грозился пристрелить Чарльза, саму Скарлетт, а заодно и себя самого. Всё это было до крайности возмутительно.

– Неужели Сьюлин? – спросила Мелли, и лицо ее озарилось радостной улыбкой. – А я-то полагала, что мистер Кеннеди…

– Он? – фыркнул Джеральд. – Фрэнк Кеннеди всё так же ходит кругами, страшась собственной тени, и если в ближайшее время он не наберется духу объявить о своих намерениях, я сам потребую от него прямого ответа. Нет, речь о моей малышке.

– О Карин?

– Да она ведь еще совсем ребенок! – резко вмешалась Скарлетт.

– Она всего на год с небольшим моложе тебя, мисс, в ту пору, когда ты пошла под венец, – отрезал Джеральд. – Неужто тебе жалко уступить сестре своего прежнего кавалера?

Мелли густо покраснела – она была не привычна к подобной бесцеремонности – и знаком велела Питеру подавать десерт. В отчаянии она перебирала в уме темы, способные отвлечь мистера О’Хара от истинной цели его визита, но в голову ничего не шло. Впрочем, стоило Джеральду войти в раж, как он уже не нуждался в поддержке разговора, довольствуясь лишь наличием слушателей. Он принялся рассуждать о том, как растут аппетиты интендантства, которое, по его убеждению, безбожно разворовывало припасы, сокрушался о недальновидности Джефферсона Дэвиса и клеймил позором ирландцев, позволивших северянам заманить себя в армию звонкой монетой.

Когда на стол подали вино и дамы поднялись, намереваясь удалиться, Джеральд бросил на дочь суровый взгляд из-под нахмуренных бровей и велел ей остаться с ним наедине. Скарлетт в отчаянии посмотрела на Мелани, но та лишь беспомощно скомкала платочек и вышла, бесшумно задвинув за собой дверь.

– Ну что, мисс? – прогремел Джеральд, наполняя бокал портвейном. – Хорошенькое дело! Ты что же, собралась ловить нового мужа, не успев как следует оплакать прежнего?

– Тише, па, слуги услышат…

– Они и без того всё знают, и весь город судачит о нашем позоре! Твоя несчастная мать слегла от этой вести, а я сам теперь не смею поднять головы. Срам, да и только! Нет, котенок, не вздумай обвести меня вокруг пальца своими слезами, – поспешно и даже с легкой паникой в голосе прибавил он, заметив, как у Скарлетт задрожали ресницы и обиженно скривился рот. – Я тебя насквозь вижу. Ты бы и на поминках по собственному супругу не удержалась от кокетства. Перестань плакать. Что ж, сегодня я более не пророню ни слова, поскольку намерен прямо сейчас повидаться с этим достославным капитаном Батлером, который столь легкомысленно играет репутацией моей дочери. Но завтра поутру… Ну же, не плачь. Тебе это не поможет. Я тверд в своем решении: завтра же ты возвращаешься в Тару, пока не опозорила нас окончательно. Не плачь, душенька. Гляди, что я тебе привез! Чудесный подарок, не правда ли? Вот, смотри! Как ты могла доставить мне столько хлопот – гнать меня в город, когда у меня и без того дел невпроворот? Ну же, полно плакать!

Мелани и Питтипэт уже давно забылись сном, но Скарлетт всё лежала в душной темноте, чувствуя на сердце тяжесть и тревогу. Покинуть Атланту теперь, когда жизнь вновь обрела краски, и вернуться домой, чтобы предстать перед взором Эллен! Она бы скорее выбрала смерть, чем такую встречу. О, если бы она могла умереть сию же минуту – тогда бы все они горько пожалели о своей жестокости. Скарлетт ворочалась на горячей подушке, пока её слуха не коснулся смутный шум, долетавший с конца тихой улицы. Звук был неясным, но странно знакомым. Она выскользнула из постели и подошла к окну. Улица, укрытая сводом деревьев, тонула в густой черноте под бледным звездным небом. Шум приближался: скрип колес, мерный стук копыт и голоса. Внезапно Скарлетт невольно улыбнулась: в тот миг, когда до неё долетел голос – густой от ирландского акцента и виски, распевавший про Пегги в повозке с низкой спинкой, – она мгновенно узнала отца. Пусть это был не Джонсборо в день суда, но домой Джеральд возвращался в абсолютно том же расположении духа.

Она увидела, как у крыльца замерла темная громада экипажа и из него начали выбираться неясные фигуры. Джеральд был не один. Двое мужчин задержались у калитки; послышался щелчок защелки, и голос отца донесся уже совсем отчетливо:

– А теперь я спою тебе «Плач по Роберту Эммету». Ты просто обязан знать эту песню, мой мальчик. Я тебя обучу.

– С величайшим удовольствием выучу, – отозвался его спутник, и в его тягучем тоне слышался едва скрываемый смех. – Но только не в этот час, мистер О’Хара.

«Пресвятая Дева, да ведь это же этот несносный Батлер!» – подумала Скарлетт, сперва с досадой, но тут же приободрилась. По крайней мере, они не поубивали друг друга. Судя по всему, между ними царило полное согласие, раз они вместе вернулись в такую пору и в подобном виде.

– Петь я буду, а ты станешь слушать, не то я пристрелю тебя как последнего оранжиста!

– Я не оранжист. Я чарлстонец.

– Что еще сквернее. У меня две свояченицы в Чарлстоне, так что я знаю, о чем говорю!

«Неужели он хочет перебудить весь квартал?» – в панике подумала Скарлетт, набрасывая домашний халат. Но что она могла предпринять? Не могла же она в таком виде выбежать на улицу и втащить отца в дом.

И без всякого предупреждения Джеральд, повиснув на калитке, закинул голову и заревел «Плач» во всю мощь своих легких. Скарлетт оперлась локтями о подоконник и, вопреки воле ухмыляясь, принялась слушать. Обладай её отец хоть крупицей слуха, песня звучала бы прекрасно. То была одна из её любимых мелодий, и на миг она даже поддалась её печальному очарованию.