Унесённые ветром

– Все это выглядит как алтарь, – фыркнула она про себя. – С тем благоговением, с каким все вокруг носятся с этими двумя, их с тем же успехом могли бы звать Отцом и Сыном.

И тут же, пораженная внезапным страхом перед собственным кощунством, она поспешно начала креститься в знак извинения, но вовремя опомнилась.

«Все равно это правда, – заспорила она с собственной совестью. – Все с ними носятся, словно они святые, а они всего-навсего мужчины – и, между прочим, на вид совсем не симпатичные».

Разумеется, мистер Стивенс не виноват в своей внешности – он всю жизнь был глубоко больным человеком. Но вот мистер Дэвис… Она посмотрела на это чистое, гордое лицо, напоминающее камею. Больше всего ее раздражала его козлиная бородка. Мужчины должны быть либо гладко выбриты, либо носить усы или полную бороду. «Эта жалкая кисточка выглядит так, будто большего он просто не смог вырастить», – подумала она, не желая видеть на лице Дэвиса той холодной, железной воли, которая удерживала на плечах целую новую нацию.

Нет, теперь она уже не была счастлива, хотя поначалу буквально сияла от радости из-за того, что просто оказалась среди людей. Теперь одного присутствия было мало. Она была на базаре, но не была его частью. Никто не обращал на нее внимания, и она оставалась единственной молодой незамужней женщиной в зале, у которой не было кавалера. А ведь всю жизнь именно она привыкла быть в самом центре сцены. Это было несправедливо! Ей всего семнадцать лет, а ноги так и постукивают по полу, просясь в танец, в бег, в веселое кружение. Ей семнадцать лет, а у нее уже муж в могиле на кладбище Окленд, ребенок в колыбельке у тети Питтипэт, и все считают, что она должна быть этим вполне довольна. Грудь у нее белее, талия уже, ножка меньше, чем у любой девушки в зале, но какой в этом толк, если с тем же успехом ее уже можно было бы положить рядом с Чарльзом и высечь надпись: «Любимой супруге».

Она больше не была девушкой, которой дозволено танцевать и флиртовать; но и не была женой, которой позволено сидеть вместе с замужними дамами и осуждать кокетство девиц. И уж, конечно, она вовсе не была настолько стара, чтобы считаться вдовой. Вдовы должны быть старыми – такими ужасно старыми, чтобы им уже не хотелось ни танцевать, ни нравиться. О, как это несправедливо – в семнадцать лет быть вынужденной сидеть здесь, воплощая собой вдовью чопорность и безупречную добродетель. Несправедливо, что она должна говорить тихо и опускать глаза, когда к их прилавку подходят мужчины – да еще столь привлекательные.

Каждая барышня Атланты была окружена кавалерами в три ряда. Даже самые невзрачные вели себя как признанные красавицы – и, что хуже всего, на них были такие чудесные, такие дивные платья!

А она сидела здесь, точно ворона, в душной черной тафте, застегнутая под самое горло, без единой ленточки или кружева, без намека на отделку или украшение – если не считать траурной броши из оникса, принадлежавшей Эллен. Она смотрела, как невзрачные девицы висят на руках хорошеньких мужчин. И все из-за того, что Чарльз Гамильтон когда-то подхватил корь. Он даже не пал в ореоле славы в бою – так, чтобы можно было хотя бы гордиться его подвигом.

С мятежным упрямством она оперлась локтями о прилавок, пренебрегая вечным предостережением Мамушки не ставить локти на стол, чтобы не портить их кожу морщинами. Что ж, пусть бы и портились! Ей, вероятно, уже никогда не представится случая их показать. Она жадно следила за проносящимися мимо нарядами: шелка цвета сливочного масла с гирляндами бутонов; розовые атласы с восемнадцатью воланами, обшитыми тонкими черными бархатными лентами; небесно-голубая тафта – десять ярдов ткани в одной только юбке, напоминающей пену из каскадов кружева; открытые плечи, соблазнительные цветы. Мейбелл Мерривезер шествовала к соседнему прилавку под руку с зуавом в платье из яблочно-зеленого тюля, столь пышном, что талия ее казалась крошечной. Весь наряд был усыпан кремовым шантильи, доставленным последним контрабандистом, и Мейбелл щеголяла им так, словно именно она, а не прославленный капитан Батлер, прорвала блокаду.

«Как прелестно я бы смотрелась в этом платье», – подумала Скарлетт с дикой завистью. – «Талия у нее как у коровы. Этот зеленый – именно мой цвет, и глаза в нем казались бы… И зачем только блондинки пытаются носить такие оттенки? У нее кожа от него стала бледной, как плесень на сыре. И подумать только – я уже никогда больше не надену такой цвет, даже когда выйду из траура. Нет, даже если мне и удастся снова выйти замуж. Тогда все равно придется носить унылые серые, песочные и лиловые тона».

На несколько минут она задумалась о всей несправедливости своего положения. Как короток срок, отведенный на веселье, на красивые платья и танцы! Всего несколько лет – ничтожно мало. Потом выходишь замуж, надеваешь тусклые наряды, рожаешь детей, которые портят тебе талию, и сидишь по углам на балах рядом со степенными матронами, выходя на середину зала только для танца с мужем или каким-нибудь старым господином, который непременно наступит тебе на ногу. А если не станешь так себя вести, остальные матроны заговорят о тебе, и репутация твоя погибнет, а вместе с нею и честь семьи. Какая страшная расточительность – всю девичью пору учиться быть привлекательной, учиться ловить мужчин и пользоваться всеми этими навыками только год или два. Когда она вспоминала, как ее учили Эллен и Мамушка, ей приходилось признать, что обучение было основательным, потому что всегда приносило результат. Были определенные правила, и если ты их соблюдала, успех неизменно венчал труды.

Со старыми дамами следовало быть кроткой, невинной и казаться как можно более простодушной, так как они были остроглазы, следили за девушками с ревностью кошек и готовы были наброситься при малейшей нескромности слова или взгляда. Со старыми джентльменами девушка должна была быть бойкой, дерзкой и почти кокетливой, чтобы тешить тщеславие стариков. Это заставляло их чувствовать себя молодыми, и тогда они щипали тебя за щеку и называли шалуньей. И, разумеется, в такие минуты следовало непременно краснеть, иначе они станут позволять себе лишнее, а после скажут сыновьям, что ты чересчур вольна.

С молодыми девушками и замужними женщинами нужно было источать сладость, целовать их при каждой встрече и обнимать за талию, позволяя им делать то же самое, как бы это ни было противно. Следовало восхищаться их платьями или детьми, поддразнивать по поводу кавалеров, хвалить мужей и уверять, что по сравнению с ними у тебя нет никаких достоинств. И, главное, никогда не говорить того, что думаешь на самом деле, – точно так же, как и они никогда не скажут тебе правды. Мужей других женщин следовало оставлять в покое совершенно, даже если это были твои прежние поклонники. Стоило быть слишком уж милой с молодыми мужьями – и их жены называли тебя распущенной, ты приобретала дурную славу и уже не могла привлечь ни одного достойного кавалера.

Но с молодыми холостяками – ах, это было совсем другое дело! Над ними можно было украдкой подшучивать, и когда они слетались, точно осы на мед, желая разузнать, над чем именно ты смеешься, можно было наотрез отказаться отвечать, рассмеяться еще звонче и тем самым удерживать их подле себя сколь угодно долго. Можно было одним лишь взором обещать такие волнующие вещи, что мужчина принимался лихорадочно изобретать способы остаться с тобою наедине. А когда он этого добивался, ты могла изобразить глубочайшее оскорбление или праведный гнев, если он дерзал тебя поцеловать. Можно было заставить его слезно молить о прощении за свое недостойное поведение и простить так сладостно, что он еще долго не отходил ни на шаг в надежде на второй поцелуй. Иногда – хоть и крайне редко – можно было ему это позволить. Эллен и Мамушка подобным хитростям ее не обучали, но Скарлетт сама усвоила, что это средство действует безотказно. После поцелуя следовало немедля расплакаться и заявить, что ты сама не знаешь, какое затмение на тебя нашло, и что теперь он, разумеется, вовеки не сможет тебя уважать. Тогда бедняге приходилось утирать тебе слезы, и очень часто он тут же делал предложение – просто чтобы доказать, сколь высоко твое достоинство в его глазах. И еще были… о, в запасе имелось столько всевозможных уловок для холостяков, и она владела ими в совершенстве: едва уловимый косой взгляд, лукавая полуулыбка из-за веера, легкое покачивание бедер, от которого юбки колоколом ходят из стороны в сторону, слезы, смех, лесть и нежное участие. Все эти хитрости никогда не подводили – за исключением одного-единственного случая. За исключением Эшли.

Нет, это и вправду было нелепо – выучить столько искусных приемов, пользоваться ими столь недолго и затем навсегда спрятать в сундук. Как чудесно было бы никогда не связывать себя узами брака, а вечно оставаться прелестной в светло-зеленых платьях и вечно быть окруженной красивыми мужчинами. Но если слишком затянуть с этим, превращаешься в старую деву вроде Индии Уилкс, и все вокруг с самодовольным сочувствием вздыхают: «бедняжка». Нет, в конечном счете, лучше уж выйти замуж и сохранить к себе уважение общества, пусть даже веселью после этого придет конец.

О, как же запутана эта жизнь! Зачем она была такой идиоткой, что вышла именно за Чарльза и поставила крест на своей юности уже в шестнадцать лет?

Ее возмущенные и безнадежные мысли были прерваны, когда толпа качнулась к стенам: дамы торопливо придерживали кринолины, чтобы не задрать их случайным толчком и не выставить на всеобщее обозрение больше панталет, чем дозволяли приличия. Скарлетт привстала на цыпочки и увидела, как капитан милиции поднимается на эстраду к оркестрантам. Он выкрикнул команду, и половина роты построилась в шеренгу. Несколько минут они бойко демонстрировали строевые приемы, и со всех сторон посыпались аплодисменты и одобрительные возгласы. Скарлетт послушно хлопала вместе со всеми, и когда солдаты, по команде «вольно» направились к прилавкам за пуншем и лимонадом, она обернулась к Мелани, решив, что пора поскорее начинать свою игру в преданность Делу.

– Они ведь великолепны, правда? – заметила она.

Мелани как раз перекладывала вязаные вещи на прилавке.

– Большинство из них выглядело бы куда великолепнее в серой форме где-нибудь в Виргинии, – произнесла она, даже не потрудившись понизить голос.

Несколько гордых матерей милиционеров стояли совсем рядом и прекрасно расслышали это замечание. Миссис Гуинан сперва вспыхнула от стыда, а затем побледнела, так как ее двадцатипятилетний Уилли состоял именно в этой роте. Скарлетт остолбенела от изумления. От кроткой Мелли – и вдруг такие слова!

– Что ты, Мелли!

– Ты ведь знаешь, что это правда, Скарлетт. Я же не имела в виду мальчишек и почтенных старцев. Но многие из тех, кто сейчас числится в милиции, вполне способны держать в руках боевое ружье, и именно этим им надлежало бы заниматься в эту минуту.

– Но… но… – начала было Скарлетт, которая прежде никогда об этом не задумывалась. – Кто-то же обязан оставаться дома, чтобы… – она тщетно силилась вспомнить, как именно Уилли Гуинан оправдывал свое пребывание в тылу. – Чтобы защищать наш штат от возможного вторжения.

– Никто на нас не нападает и нападать не собирается, – холодно отрезала Мелли, не сводя глаз с группы милиционеров. – А лучший способ не пустить захватчиков на нашу землю – это отправиться в Виргинию и разгромить врага там. А все эти толки про милицию, которая якобы должна оставаться здесь, чтобы негры не взбунтовались, – величайшая глупость, какую я только слышала. С чего бы нашим людям поднимать мятеж? Это просто удобная отговорка для трусов. Готова биться об заклад, мы разбили бы северян в один месяц, если бы вся милиция всех штатов ушла на фронт. Вот и всё.

– Ну что ты, Мелли! – снова вскрикнула Скарлетт, во все глаза глядя на нее.

Мягкие темные глаза Мелани сверкнули гневом.

– Мой муж не побоялся уехать, и твой тоже. И я предпочла бы видеть их обоих мертвыми, чем сидящими дома в такое время… Ах, дорогая, прости! Как это было бездумно и жестоко с моей стороны!

Она ласково коснулась руки Скарлетт, но та смотрела на нее, думая вовсе не о покойном Чарльзе. Она думала об Эшли. А что, если и он тоже погибнет? Скарлетт поспешно отвернулась и машинально улыбнулась, когда к их прилавку подошел доктор Мид.

– Ну, девочки, – поприветствовал он их, – весьма похвально, что вы всё же решились приехать. Я понимаю, какую жертву вы принесли, появившись сегодня здесь. Но всё это ради нашего Общего Дела. И я хочу открыть вам один секрет. У меня родилась одна неожиданная затея, как добыть сегодня для лазарета еще больше средств, но, боюсь, некоторые дамы будут ею весьма шокированы.

Он умолк и довольно усмехнулся, поглаживая свою серую бородку.

– Ах, что же это? Расскажите, расскажите!

– Нет, пожалуй, я оставлю вас в неведении. Только вы обе должны будете меня поддержать, если церковные дамы вздумают изгнать меня из города за такое самоуправство. Но ведь всё ради раненых. Вот увидите. Такого прежде еще не бывало.

Он важно удалился к группе почтенных дам в углу, и не успели девушки обсудить, что бы это могло значить, как к их прилавку, громогласно требуя десять миль кружев, направились два пожилых джентльмена. «Ну что ж, – подумала Скарлетт, – всё-таки старики лучше, чем полное отсутствие мужчин»; она принялась отмерять кружево, покорно позволяя щипать себя за подбородок. Старые франты вскоре устремились к лимонадному прилавку, а их место заняли другие. У их стойки покупателей было гораздо меньше, чем у соседних, где гремел заливистый смех Мейбелл Мерривезер, хихикала Фанни Элсинг, а сестры Уайтинг без устали сыпали остротами. Мелли продавала совершенно бесполезные вещицы мужчинам, которым они были ни к чему, – вела себя тихо и спокойно, точно опытная лавочница, и Скарлетт старалась ей подражать.

Перед всеми прочими прилавками теснился народ – барышни болтали, мужчины охотно делали покупки. К ним же подходили немногие, да и те в основном вели речи о том, как учились вместе с Эшли в университете и какой он доблестный воин, или же почтительно поминали Чарльза, сокрушаясь о потере, которую понесла Атланта с его безвременной кончиной.

А затем оркестр грянул озорную, бесшабашную мелодию, и Скарлетт почудилось, что она сейчас закричит от избытка чувств. Ей нестерпимо хотелось танцевать.

Ей хотелось танцевать!

Она посмотрела через зал и, невольно отбивая ногой ритм, так жадно вгляделась в танцующих, что ее зеленые глаза буквально заискрились. И из другого конца зала мужчина, только что вошедший и замерший в дверях, перехватил этот взгляд. Он чуть вздрогнул, узнав ее, и принялся внимательно рассматривать ее капризное, мятежное лицо. Затем он про себя усмехнулся, разгадав тот призыв, который без труда прочел бы любой опытный мужчина.

Он был облачен во всё черное – высокий, статный, заметно возвышающийся над стоявшими рядом офицерами. У него были широкие плечи, тонкая талия и удивительно изящные ноги в лакированных сапогах. Его строгий черный сюртук, безупречная сорочка с оборками и узкие брюки, плотно облегавшие высокий подъем ноги, странно контрастировали с его мощной фигурой и лицом. То была одежда денди на теле человека сильного, таящего в себе опасность и наделенного ленивой грацией хищника. Волосы его были черны как смоль, а черные усы коротко подстрижены на иноземный манер, что особенно бросалось в глаза рядом с пышными усами кавалеристов. Он выглядел – и, несомненно, являлся – человеком сильных страстей, не знающим стыда в своих желаниях. В нем чувствовалась абсолютная уверенность и некая вызывающая дерзость, а в темных глазах сверкнула насмешливая искорка, пока он разглядывал Скарлетт. Наконец, ощутив на себе этот пристальный взор, она тоже обернулась к нему.

Где-то в тайниках памяти мелькнуло что-то неуловимо знакомое, но в первое мгновение она не смогла припомнить его имени. А между тем это был первый мужчина за долгие месяцы, который столь открыто выказал к ней интерес, и она весело ему улыбнулась. На его приветственный поклон она ответила легким реверансом, и лишь когда он выпрямился и направился к ней своей гибкой, почти индейской походкой, ладонь ее непроизвольно взметнулась к губам: Скарлетт вспомнила, кто это.

Оцепенев от ужаса, она стояла как вкопанная, пока он пробирался сквозь толпу. В следующее мгновение она слепо рванулась прочь – к задним комнатам, туда, где накрывали столы, – но её пышная юбка зацепилась за острый гвоздь на углу прилавка. В бессильной ярости она дернула ткань, послышался треск раздираемого шелка, и в ту же секунду он оказался рядом.

– Позвольте, – произнес он, наклоняясь, чтобы бережно освободить оборку. – Я почти утратил надежду на то, что вы меня узнаете, мисс О’Хара.

Голос его был неожиданно приятен – хорошо поставленный голос истинного джентльмена, глубокий, сочный и отмеченный той самой тягучей, неспешной манерой речи, что выдавала уроженца Чарлстона.

Скарлетт умоляюще взглянула на него. Лицо её залила краска стыда при воспоминании о той постыдной сцене, свидетелем которой он стал. Она встретилась взглядом с парой самых черных глаз, какие ей когда-либо доводилось видеть, и в них плясало безжалостное, торжествующее веселье. Из всех людей на свете ей встретился именно этот негодяй, видевший её позор с Эшли и с тех пор преследовавший её в кошмарах; этот презренный человек, имевший наглость заявить, что она не леди.

На звук его голоса обернулась Мелани, и Скарлетт впервые в жизни была искренне благодарна судьбе за присутствие невестки.

– Неужели это… это мистер Ретт Батлер? – с кроткой улыбкой произнесла Мелани, протягивая ему руку. – Мы ведь уже встречались…

– В тот счастливый час, когда было объявлено о вашей помолвке, – закончил он, почтительно склоняясь над её ладонью. – Весьма лестно, что вы помните меня.

– Какими судьбами вы так далеко от Чарлстона, мистер Батлер?

– Досадная деловая необходимость, миссис Уилкс. Похоже, теперь мне придется стать частым гостем в вашем городе. Я пришел к выводу, что мало просто ввозить товары – нужно еще и лично следить за тем, как они здесь расходятся.

– Ввозить?.. – Мелани на мгновение нахмурилась, но тут же её лицо озарилось восторгом. – Ах, так вы и есть тот самый знаменитый капитан Батлер, о котором все только и говорят, – герой-контрабандист! Посмотрите вокруг: едва ли не все девушки сегодня блистают в нарядах, которые доставили вы. Скарлетт, разве это не чудесно? Что с тобой, милая? Ты побледнела… тебе дурно? Прошу тебя, присядь.

Скарлетт опустилась на табурет. Дыхание её стало частым и прерывистым, казалось, шнуровка корсета вот-вот лопнет. Какой кошмар! Она и помыслить не могла, что судьба снова столкнет её с этим человеком. Он подхватил с прилавка её черный веер и принялся с преувеличенной заботой обмахивать её. Лицо его оставалось серьезным, но в глазах всё еще мерцали искры насмешки.

– Здесь и впрямь невыносимо жарко, – заметил он. – Неудивительно, что мисс О’Хара почувствовала недомогание. Быть может, мне проводить вас к окну?

– Нет, – отрезала Скарлетт столь резко, что Мелани вздрогнула.

– Она более не мисс О’Хара, – мягко поправила Мелани. – Теперь она миссис Гамильтон. Моя дорогая сестра.

Мелани одарила её одним из своих бесконечно любящих взглядов. Скарлетт же чувствовала, что вот-вот задохнется под тем странным выражением, которое появилось на смуглом, почти пиратском лице капитана Батлера.

– Уверен, это великая удача для двух столь очаровательных дам, – произнес он с легким поклоном. Это была одна из тех дежурных фраз, что мужчины расточают без раздумий, но в его устах она прозвучала для Скарлетт так, будто он имел в виду нечто прямо противоположное. – Ваши супруги, полагаю, тоже здесь и разделяют всеобщее ликование? Я был бы рад возобновить наше знакомство.

– Мой муж в Виргинии, в действующей армии, – с гордостью ответила Мелани. – А Чарльз… – голос её дрогнул.

– Он умер в лагере, – ровно и жестко выговорила Скарлетт.

Её душила ярость, смешанная с бессильной ненавистью. Он произносил безупречные слова, именно те, что подобало говорить джентльмену, но она чувствовала: в них нет ни капли искренности. Он насмехался над ней. Он прекрасно знал, что она не любила Чарльза. А Мелани была слишком наивна, чтобы это заметить. О, только бы никто другой не догадался! Способен ли он выдать её тайну? Безусловно, ведь он не джентльмен, а значит, от него можно ждать любой подлости. С джентльменами всё было ясно – существовали правила, по которым их можно было судить. Но этот человек, казалось, вовсе не признавал законов общества и, очевидно, находил удовольствие в разговорах о вещах, которые принято замалчивать. Скарлетт взглянула на него: уголки его губ были опущены в притворном сочувствии, пока он продолжал мерно помахивать её веером. Что-то в его облике бросало вызов её естеству и наполняло её злобой. Внезапно она выхватила веер из его рук.

– Со мной всё в порядке, – бросила она. – Не нужно портить мне прическу.

– Скарлетт, дорогая! Капитан Батлер, прошу, не сердитесь на неё. Она… она теряет самообладание, стоит лишь упомянуть имя бедного Чарльза. Быть может, нам и вовсе не следовало приходить. Мы всё же в трауре, понимаете, и для неё все эти звуки музыки и веселье – тяжкое испытание, бедная крошка.

– Я всё прекрасно понимаю, – отозвался он с наигранной серьезностью. Однако, когда он обернулся и встретил тревожный, полный доброты взгляд Мелани, лицо его внезапно изменилось: в нем промелькнуло невольное уважение и неожиданная мягкость. – Полагаю, вы – очень мужественная маленькая леди, миссис Уилкс.

– Ах, что вы, капитан Батлер, разве во мне дело! – смущенно улыбнулась Мелани. – Вот лучше взгляните на наши товары… какая чудесная подушка с флагом!

Она переключила внимание на подошедших кавалеристов. На миг Мелани даже подумала, что капитан Батлер – на редкость приятный человек. Впрочем, мысли её тут же перенеслись на более приземленные вещи: она сочла, что между её подолом и плевательницей, стоявшей у края прилавка, не помешала бы преграда понадежнее тонкой кисеи. Оказалось, что кавалеристы в деле попадания янтарно-желтой табачной жвачки в цель были далеко не так точны, как в стрельбе из пистолетов. Вскоре нахлынуло столько покупателей, что она забыла и о капитане, и о Скарлетт.

Скарлетт сидела неподвижно, не смея поднять глаз и мечтая лишь об одном: чтобы Ретт Батлер немедля провалился сквозь землю или хотя бы отправился на палубу своего корабля.

– Ваш супруг скончался давно? – осведомился он.

– Да, давно. Почти год назад.

– Должно быть, целая вечность.

Скарлетт не уловила издевательского подтекста в его словах, но безошибочно почувствовала насмешку в голосе и потому промолчала.

– И долго вы были замужем? Простите мой вопрос, но я давно не бывал в этих местах.

– Два месяца, – нехотя отвечала Скарлетт.

– Как трагично. – Он произнес это довольно небрежным тоном.

«О, чтобы тебе пропасть!», – в бешенстве подумала Скарлетт. Будь это кто-нибудь другой, она окинула бы его ледяным взглядом и попросила бы удалиться. Но этот человек знал про нее и про Эшли и понимал, что она не любила Чарлза. Она была связана по рукам и ногам. Она сидела молча, опустив глаза на свой веер.

– И это ваше первое появление в свете с тех пор?

– Я понимаю, это может показаться странным, – торопливо заговорила она. – Но сестры Маклюр уехали, заменить их было некому, и потому мы с Мелани…

– Разумеется. Нет жертвы слишком великой ради Дела.

Это были те же слова, что изрекла миссис Элсинг, но в его исполнении они звучали совершенно иначе. Резкий ответ уже готов был сорваться с её губ, но она сдержалась. В конце концов, она была здесь вовсе не из патриотизма, а просто потому, что изнывала от скуки в четырех стенах.

– Я всегда полагал, – задумчиво произнес он, – что обычай траура, замуровывающий женщин заживо в черный креп и лишающий их всяких радостей, столь же варварский, как и индийский обряд сожжения вдовы на костре мужа.

– Сожжение?

Он рассмеялся, и Скарлетт вспыхнула, уязвленная собственным невежеством. Как же она ненавидела людей, использующих слова, смысл которых ей был непонятен.

– В Индии, когда умирает мужчина, его тело предают огню. И вдова, следуя обычаю, обязана взойти на погребальный костер и сгореть заживо вместе с ним.

– Какой ужас! Зачем же они это делают? Неужели власти смотрят на это сквозь пальцы?

– Безусловно. Ведь женщина, отказавшаяся от такой смерти, стала бы изгоем. Все почтенные матроны уничтожили бы её своим презрением за то, что она не поступила как подобает благовоспитанной даме. Точно так же, как эти достойные леди в углу примутся перемывать вам косточки, если вы вдруг рискнете явиться сюда в алом платье и возглавите кадриль. Лично мне индийский обычай кажется куда милосерднее нашего южного правила хоронить вдов заживо.

– Как вы смеете утверждать, будто я похоронена заживо!