Унесённые ветром

– Как же цепко женщины держатся за те самые цепи, что их сковывают! Вам индуистский обычай кажется варварским – а хватило бы у вас отваги явиться сюда нынче вечером, если бы Конфедерация не нуждалась в вас?

Подобные рассуждения неизменно ставили Скарлетт в тупик. Его речи сбивали с толку еще и потому, что ей смутно чудилось: в них, возможно, и кроется доля правды. Но сейчас следовало во что бы то ни стало поставить наглеца на место.

– Разумеется, я бы не пришла. Это было бы… ну… проявлением неуважения к… выглядело бы так, словно я его не люби…

Его глаза терпеливо ждали продолжения, светясь циничной усмешкой, и договорить она так и не смогла. Он прекрасно знал, что Чарльза она не любила, и не давал ей укрыться за теми милыми, пристойными чувствами, которые полагалось выражать в её положении. Какое же это несчастье – иметь дело с мужчиной, который не является джентльменом. Джентльмен всегда притворяется, будто верит даме, даже если знает наверняка, что та лжёт. Таков незыблемый закон южной галантности. Джентльмен обязан соблюдать правила, произносить надлежащие слова и всячески облегчать жизнь леди. А этот человек, казалось, вовсе не считал правила обязательными и, судя по всему, находил удовольствие в разговорах о вещах, о которых приличные люди предпочитают молчать.

– Я жду, затаив дыхание.

– Я нахожу вас отвратительным, – бессильно бросила она, потупив взор.

Он наклонился через прилавок так низко, что его губы почти коснулись её уха, и зашипел в манере, весьма напоминающей театрального злодея:

– Не страшитесь, прекрасная леди! Ваша ужасная тайна в полной безопасности со мной!

– О! – пылко прошептала она. – Как вы дерзаете говорить подобное!

– Я лишь желал облегчить вашу душу. Что бы вы предпочли? Чтобы я воскликнул: «Будьте моей, красавица, или я всё открою»?

Она невольно встретилась с ним взглядом и увидела, что его глаза смеются так озорно, как умеют только маленькие мальчишки. И внезапно Скарлетт рассмеялась. В самом деле, всё происходящее было слишком нелепо. Он тоже рассмеялся, громко – столь громко, что несколько матрон в углу недовольно обернулись в их сторону. Увидев, как весело проводит время вдова бедного Чарльза Гамильтона в обществе совершенно незнакомого мужчины, они тотчас сблизили головы и принялись негодующе шептаться.

Раздалась барабанная дробь, и с разных сторон послышалось шиканье, когда доктор Мид вновь поднялся на эстраду и вскинул руки, призывая к тишине.

– Мы все обязаны выразить глубокую признательность очаровательным дамам, чьи неустанные и патриотические труды не только обеспечили этому базару финансовый успех, – начал он, – но и преобразили этот суровый зал в истинную обитель красоты, в сад, достойный тех прекрасных роз, что я вижу перед собой.

Зал отозвался одобрительными рукоплесканиями.

– Дамы пожертвовали не только своим временем, но и плодами своего труда, и оттого все эти чудесные вещи на прилавках стали вдвойне драгоценны, поскольку они сотворены нежными руками южных женщин.

Снова раздались восторженные выкрики, и Ретт Батлер, по-прежнему небрежно опиравшийся на прилавок подле Скарлетт, шепнул:

– Напыщенный козёл, не нахожу иного слова.

Она поражённо уставилась на него, поначалу возмущённая таким святотатством в адрес самого уважаемого человека в Атланте. Но доктор Мид и впрямь напоминал козла, особенно когда его серая бородка начинала дёргаться с такой живостью, что Скарлетт стоило немалых трудов не прыснуть со смеху.

– Но этого недостаточно. Добрые леди госпитального комитета, чьи заботливые руки облегчали страдания стольких мучеников и вырывали наших доблестных воинов буквально из пасти смерти, знают обо всех наших нуждах. Я не стану их перечислять. Нам необходимо золото, чтобы закупать в Англии медикаменты и инструменты. И сегодня среди нас присутствует отважный капитан, который уже целый год с успехом прорывает блокаду и сделает это вновь, чтобы доставить нам всё необходимое. Капитан Ретт Батлер!

Застигнутый врасплох, контрабандист всё же отвесил поклон с безупречной грацией – чересчур безупречной, как подумала Скарлетт, пытаясь понять, что именно её в этом задевает. В его жесте сквозило нечто избыточное, словно он нарочно переигрывал с вежливостью, в глубине души презирая всё собрание. Зал взорвался аплодисментами, а дамы в углу вытянули шеи. Стало быть, вот с кем так весело болтала вдова бедного Чарльза Гамильтона! А ведь года еще не прошло с его кончины!

– Я прошу у вас жертвы, – продолжал доктор, – но жертвы столь ничтожной в сравнении с теми лишениями, что ежедневно терпят наши герои в серых мундирах, что она покажется вам почти пустяком. Дамы, мне необходимы ваши драгоценности. Мне ли они нужны? Нет, их требует сама Конфедерация, и я убеждён, что никто не станет их удерживать. Как дивно сверкает камень на изящном запястье! Как ярко золотые броши сияют на груди наших патриоток! Но куда величественнее будет ваша жертва, нежели всё золото и самоцветы Востока. Золото будет переплавлено, камни проданы, а вырученные средства пойдут на спасение жизней. Дамы, сейчас к вам подойдут двое наших раненых героев с корзинами, и…

Окончание фразы потонуло в буре восторженных криков.

Первым чувством Скарлетт было глубокое облегчение: слава Богу, траур не дозволял ей носить драгоценные серьги, массивную золотую цепь бабушки Робийяр, браслеты из золота с чёрной эмалью и гранатовую брошь. Она приметила маленького зуава с плетёной корзиной на здоровой руке – он начал обход как раз с её стороны зала. Дамы, от юных девиц до почтенных матрон, смеясь и торопясь, снимали свои украшения. Слышались вскрики притворной боли, когда серьги выдёргивали из ушей; женщины помогали друг другу расстёгивать упрямые замочки ожерелий и отстёгивать броши от лифов. В воздухе стоял непрерывный нежный перезвон металла и доносились возгласы: «Погодите, я сейчас расстегну! Вот, возьмите!» Мейбелл Мерривезер стягивала свои прелестные парные браслеты. Фанни Элсинг, воскликнув: «Матушка, позвольте?», извлекала из волос жемчужную шпильку в тяжелой золотой оправе, хранившуюся в семье многие поколения. Каждое подношение сопровождалось громом аплодисментов.

Ухмыляющийся зуав уже приближался к их прилавку, его корзина отяжелела от золотых часов, колец, булавок и браслетов. Проходя мимо Ретта Батлера, он принял в дар небрежно брошенный роскошный золотой портсигар. Подойдя к Скарлетт, солдат поставил корзину на край стойки и встретил её смущённый жест: она развела руками, давая понять, что ей нечего отдать. Оказаться единственной, кто остался в стороне от общего порыва, было невыносимо. И тут её взгляд упал на яркий блеск широкого обручального кольца.

На краткое, путаное мгновение она силилась воскресить в памяти лицо Чарльза – то, каким оно было в миг их венчания. Но образ расплылся, и на его место привычно пришло раздражение, которое неизменно вызывала у неё память о муже. Чарльз… это из-за него её жизнь оборвалась, это он сделал её старухой раньше срока.

Внезапным порывом она ухватилась за кольцо, но оно сидело крепко. Зуав уже двинулся дальше, к Мелани.

– Постойте! – вскрикнула Скарлетт. – У меня тоже есть кое-что для вас!

Кольцо наконец поддалось и соскользнуло с пальца. Когда она уже занесла руку, чтобы бросить его в общую кучу, её взор столкнулся с глазами Ретта Батлера. На его губах застыла едва заметная усмешка. С вызовом Скарлетт швырнула кольцо прямо поверх груды пожертвованного золота.

– Ах, моя дорогая! – прошептала Мелли, вцепившись ей в руку, и глаза её вспыхнули безграничной любовью и гордостью. – До чего же ты храбрая, Скарлетт, какая ты храбрая! Погодите, прошу вас, лейтенант Пикар! У меня тоже есть кое-что для вас!

Она уже стягивала своё собственное обручальное кольцо – то самое, которое, как знала Скарлетт, ни разу не покидало её руки с того самого мгновения, когда его надел Эшли. Скарлетт, как никто другой, понимала, какой ценой дался ей этот жест. Кольцо сошло не сразу, и на краткий миг крошечная ладонь Мелани судорожно сжала его. Затем оно легло поверх груды драгоценностей. Обе девушки провожали взглядом зуава, направлявшегося к углу матрон, – Скарлетт всё с тем же вызывающим видом, Мелани – с выражением столь скорбным, что оно было горше любых слёз. И ни тот, ни другой оттенок чувств не укрылся от человека, стоявшего подле них.

– Какой величественный жест, – мягко проговорил Ретт Батлер. – Именно такие жертвы воодушевляют наших доблестных парней в серых мундирах.

Колкий ответ вновь готов был сорваться с губ Скарлетт, но она лишь крепче стиснула зубы. В каждом его слове сквозила издевка. Она терпеть не могла его в эту минуту – то, как небрежно он прислонился к прилавку, с какими манерами он держался. И всё же в его присутствии было нечто будоражащее – некая живая, почти электрическая сила. Всё ирландское начало в её душе тотчас отозвалось на вызов, брошенный этими дерзкими чёрными глазами. Скарлетт твёрдо решила поставить наглеца на место. Осознание того, что он знает её тайну, давало ему над ней невыносимое преимущество, и она была обязана лишить его этого перевеса, заставив его самого почувствовать неловкость. Ей пришлось подавить в себе желание прямо высказать всё, что она о нём думала. Сахар всегда ловит больше мух, чем уксус, как любила говаривать Мамушка, – и именно эту «муху» Скарлетт вознамерилась поймать и укротить, чтобы уже он стал в ее власти и не смел угрожать ее покою.

– Премного благодарна, – сладко произнесла она, намеренно сделав вид, будто приняла его слова за чистую монету. – Комплимент подобного рода, исходящий от столь прославленного человека, как капитан Батлер, для меня бесконечно дорог.

Он запрокинул голову и расхохотался от души – и лицо Скарлетт вновь залилось румянцем.

– Отчего бы вам не сказать то, что вы думаете на самом деле? – спросил он, понижая голос так, чтобы среди звона пожертвований его слышала только она. – Почему бы вам не заявить прямо: «Вы негодяй и вовсе не джентльмен, и вам надлежит немедля убраться отсюда, не то я велю одному из этих доблестных юношей вызвать вас на дуэль»?

У неё уже был наготове едкий ответ, но невероятным усилием воли она сумела вместо него пропеть:

– Ах, капитан Батлер, что за вздор вы говорите! Как будто всем и без того не известно, насколько вы знамениты, насколько отважны и как… как…

– Я в вас разочарован, – отрезал он.

– Разочарованы?

– Именно так. При нашей первой – столь памятной – встрече я счёл, что наконец-то нашёл девушку не только ослепительно красивую, но и наделённую редким мужеством. Теперь же я вижу, что вы просто красавица.

– Вы дерзаете называть меня трусихой? – Она вскинулась, точно рассерженная наседка.

– Именно. Вам недостаёт отваги признаться в своих подлинных мыслях. Когда я впервые увидел вас, я сказал себе: вот она, одна на миллион. Она ничуть не похожа на этих пресных дурочек, которые свято верят всему, что велят им маменьки, и покорно подчиняются правилам – невзирая на то, что творится у них в душе. Она не прячет свои желания и маленькие сердечные драмы за ворохом приторных слов. Я подумал: мисс О’Хара – натура исключительной силы духа. Она знает цену своим желаниям и не боится заявлять о них вслух – или швырять вазами.

– Ах! – воскликнула она, и гнев, наконец, прорвался наружу. – Тогда я как раз и скажу вам всю правду. Если бы вы получили хоть каплю воспитания, вы бы ни за что не осмелились подойти ко мне. Вы бы и сами знали, что я более не желаю вас видеть! Но вы – не джентльмен! Вы просто мерзкое, невоспитанное существо! И вы вообразили, что, раз ваши дырявые посудины способны обходить корабли северян, вам дозволено являться сюда и насмехаться над мужчинами, полными отваги, и над женщинами, жертвующими всем ради Дела…

– Постойте, постойте, – прервал он её с усмешкой. – Начали вы превосходно и высказались вполне откровенно, но только, прошу вас, не нужно говорить мне о Деле. Я смертельно устал от этих речей – и готов биться об заклад, что вы тоже.

– Да откуда вам знать… – сорвалось у неё, и она тотчас осеклась, закипая от злости на себя за то, что так легко угодила в ловушку.

– Я стоял в дверях задолго до того, как вы меня приметили, и внимательно наблюдал за вами, – продолжал он. – И за остальными девицами тоже. Лица у всех у них словно отлиты по одному лекалу. У вас – нет. Ваши чувства читаются без труда. Ваши мысли были бесконечно далеки от этого прилавка. Готов поспорить, ни о Деле Юга, ни о нуждах госпиталя вы не размышляли ни мгновения. На вашем лице было написано лишь одно: вы страстно желаете танцевать и веселиться, а приличия вам этого не дозволяют. Оттого-то вы и злились. Признайтесь: разве я не прав?

– Мне более не о чем с вами говорить, капитан Батлер, – проговорила она как можно более официально, кутаясь в остатки собственного достоинства. – То, что вы возомнили себя «великим героем-контрабандистом», ещё не даёт вам права оскорблять дам.

– Великий контрабандист! Вот уж истинно смешно. Позвольте мне занять лишь минуту вашего драгоценного времени, прежде чем вы окончательно сошлёте меня в изгнание. Я вовсе не хотел бы, чтобы столь очаровательная маленькая патриотка пребывала в заблуждении относительно моих заслуг перед Конфедерацией.

– Ваше хвастовство меня ничуть не занимает.

– Прорыв блокады для меня – всего лишь доходный промысел, и я делаю на этом деньги. Как только это перестанет приносить прибыль, я немедленно брошу это занятие. Что вы на это скажете?

– Скажу лишь, что вы продажный негодяй – точь-в-точь как эти северяне.

– Совершенно верно, – усмехнулся он. – И северяне весьма охотно помогают мне обогащаться. Подумать только, в прошлом месяце я ввёл своё судно прямо в гавань Нью-Йорка и взял там груз.

– Что?! – невольно воскликнула Скарлетт, оживившись от любопытства. – И они не открыли по вам огонь?

– Бедное моё дитя. Разумеется, нет. Среди патриотов Союза немало тех, кто вовсе не прочь подзаработать на продаже товаров врагу. Я тайно вхожу в Нью-Йорк, закупаю товары у местных фирм и преспокойно ухожу. А когда риск становится велик, я отправляюсь в Нассау, куда те же самые сторонники Союза уже доставили для меня порох, снаряды и кринолины. Это куда удобнее, чем походы в Англию. Ввезти всё это после в Чарлстон или Уилмингтон бывает нелегко, но вы поразились бы, узнав, как далеко способно завести золото.

– Я и прежде знала, что янки отвратительны, но не предполагала, что до такой степени…

– К чему эти мелочные придирки к тому, что северяне честно зарабатывают свой цент, продавая собственное единство? Через сто лет это никого не будет волновать. Итог всё равно предрешён. Они прекрасно понимают, что Конфедерация рано или поздно будет сокрушена, так почему бы не нажиться на этом сейчас?

– Сокрушена? Конфедерация?

– Разумеется.

– Будьте так любезны, покиньте меня. Или мне придётся велеть подать экипаж и ехать домой только за тем, чтобы избавиться от вашего присутствия?

– Какая вы пылкая маленькая мятежница, – произнёс он с внезапной улыбкой. Он отвесил поклон и лениво удалился, оставив её с грудью, тяжело вздымающейся от бессильного возмущения и ярости.

Её жгло чувство, похожее на горькое разочарование, хотя она не до конца понимала его истинную причину, – разочарование ребёнка, увидевшего, как в прах рассыпаются его иллюзии. Как посмел он сорвать ореол славы с героев-контрабандистов! И как дерзнул предрекать поражение Юга! За одни эти слова его следовало бы расстрелять как изменника. Она бросила взгляд по сторонам… и в этот самый миг всё действие вечера начало сосредоточиваться вокруг неё.

– О чем это вы шептались? – повернувшись к Скарлетт, спросила Мелани, когда покупатели ушли. – Миссис Мерриуэзер – я заметила – не сводила с тебя глаз, а ты ведь знаешь, дорогая, как она любит посудачить.

– Этот человек совершенно невыносим – невоспитанная деревенщина, – сказала Скарлетт. – А старуха Мерриуэзер – пускай себе судачит. Мне надоело прикидываться дурочкой для ее удовольствия.

– Ну что ты, право, Скарлетт! – воскликнула чрезвычайно взволнованная Мелани.

– Тише, – сказала Скарлетт. – Доктор Мид намерен сделать еще одно объяснение.

В зале вновь воцарилась тишина, когда доктор Мид взял слово, предварительно поблагодарив дам, столь охотно расставшихся со своими украшениями.

– А теперь, леди и джентльмены, я приготовил для вас ещё один сюрприз – новшество, которое, быть может, шокирует некоторых из вас. Но прошу помнить: всё это затеяно ради лазарета и на благо нашим раненым мальчикам.

Гости подались вперёд, гадая, на какую выдумку решился степенный доктор.

– Танцы вот-вот начнутся, и первым номером, как и велит обычай, станет кадриль, а за ней последует вальс. Польки, шоттиши и мазурки также будут предваряться короткими кадрилями. Мне доподлинно известно, с каким благородным рвением господа стремятся вести эти танцы, а потому… – Доктор вытер пот со лба и бросил лукавый взгляд в сторону миссис Мид. – Господа, если вы желаете вести кадриль с дамой вашего сердца, вам придётся за это право поторговаться. Я самолично проведу аукцион, а вырученные средства будут переданы госпиталю.

Веера застыли на полувзмахе, и по залу пролетел взволнованный шепот. В углу, где расположились компаньонки, началась форменная суматоха; миссис Мид, старавшаяся поддержать супруга в затее, которую в глубине души совершенно не одобряла, оказалась в весьма затруднительном положении. Миссис Элсинг, миссис Мерривезер и миссис Уайтинг пунцовели от негодования. Но внезапно внутренняя гвардия разразилась ликующим «ура», и этот крик тотчас подхватили остальные гости в мундирах. Молодые барышни принялись хлопать в ладоши и подпрыгивать от восторга.

– Тебе не кажется, что это… ну… это чем-то напоминает продажу рабов с аукциона? – шепотом осведомилась Мелани, с растерянным ужасом глядя на осажденного доктора, который прежде казался ей воплощением всех добродетелей.

Скарлетт промолчала, но глаза её лихорадочно блеснули, а сердце больно сжалось. О, если бы только она не была связана вдовством! Будь она вновь Скарлетт О’Хара – в яблочно-зеленом наряде, с темно-зелеными бархатными лентами на лифе и белыми цветами в иссиня-черных волосах, – уж она бы наверняка открыла эту кадриль! Без сомнения, дюжина мужчин сошлась бы в схватке за право танцевать с ней, не жалея золота для доктора. Ах, каково это – сидеть здесь, вынужденной просиживать платье на скамейке, и смотреть, как Фанни или Мейбелл выйдут в центр зала в ореоле первых красавиц Атланты!

Над общим гулом возвысился голосок маленького зуава с отчетливым креольским выговором:

– Если будет дозволено… двадцать долларов за мисс Мейбелл Мерривезер!

Мейбелл, густо покраснев, спрятала лицо на плече Фанни, и обе девушки, хихикая, замерли, пока с разных концов зала летели новые имена и всё более внушительные суммы. Доктор Мид уже вновь расплывался в улыбке, решительно игнорируя возмущенное шиканье, доносившееся из угла дамского комитета.

Поначалу миссис Мерривезер громогласно и решительно заявила, что её Мейбелл ни при каких обстоятельствах не станет участвовать в подобном действе; но по мере того, как имя дочери звучало всё чаще, а ставка поднялась до семидесяти пяти долларов, её протесты начали постепенно утихать. Скарлетт оперлась локтями о прилавок и едва ли не испепеляла взглядом возбужденную, смеющуюся толпу, что теснилась у помоста, размахивая бумажными банкнотами Конфедерации.

Теперь все они закружатся в танце – все, кроме неё, Мелани и почтенных матрон. Веселье пройдёт мимо неё. Она приметила Ретта Батлера, стоявшего прямо подле доктора, и не успела скрыть своего выражения лица, как он поймал её взгляд. Уголок его рта иронично опустился, а бровь взлетела вверх. Скарлетт упрямо вскинула подбородок и отвернулась – и вдруг услышала собственное имя, произнесенное тем самым характерным чарлстонским голосом, что прозвенел над залом:

– Миссис Чарльз Гамильтон – сто пятьдесят долларов золотом!

Над залом мгновенно воцарилась тишина – поразила и сумма, и названное имя. Скарлетт была настолько ошеломлена, что не могла пошевелиться. Она так и осталась сидеть, подперев руками подбородок и глядя перед собой широко раскрытыми от изумления глазами.

Все взоры обратились к ней. Она видела, как доктор наклонился с эстрады и что-то негромко сказал Ретту Батлеру – вероятно, поясняя, что дама в глубоком трауре и о её выходе на танец не может быть и речи. В ответ она увидела лишь, как тот лениво повел плечами.

– Быть может, выберете иную из наших красавиц? – осведомился доктор.

– Нет, – отчетливо проговорил Ретт, обводя толпу взглядом с подчеркнутым безразличием. – Именно миссис Гамильтон.

– Но я же растолковал вам, это немыслимо, – раздраженно бросил доктор. – Миссис Гамильтон не может…

И тут Скарлетт услышала голос, в котором не сразу узнала свой собственный:

– Нет, я выйду!

Она вскочила, и сердце её забилось с такой неистовой силой, что на миг помутилось в глазах; оно колотилось от восторга, от сознания, что она вновь оказалась в центре внимания, вновь стала самой желанной женщиной в этом зале, и, превыше всего – что она снова будет танцевать.

– О, мне всё равно! Плевать, что станут говорить! – прошептала она, охваченная сладким безумием. Высоко вскинув голову, она выпорхнула из-за прилавка, выбивая каблучками дробь, точно кастаньетами, и с сухим щелчком распахнула свой черный шелковый веер. На краткий миг она успела перехватить ошеломленный взгляд Мелани, увидеть маски ужаса на лицах компаньонок, обиду в глазах девиц и бурное одобрение солдат.

А в следующую секунду она уже стояла на паркете, и Ретт Батлер шел ей навстречу сквозь расступившуюся толпу – всё с той же невыносимой, насмешливой улыбкой. Но ей было решительно всё равно – будь он хоть самим Авраамом Линкольном! Она будет танцевать. Она откроет кадриль. Скарлетт присела в глубоком реверансе и ослепительно улыбнулась ему, а он ответил галантным поклоном, прижав руку к сорочке с оборками.

Старый Леви, стремясь спасти положение, во все горло выкрикнул:

– Разбирайте пары для виргинской кадрили!

И оркестр грянул самую задорную из всех мелодий – «Дикси».

– Как вы посмели столь дерзко выставить меня напоказ, капитан Батлер?

– Полноте, дорогая миссис Гамильтон, вы ведь сами столь явно этого жаждали!

– Как вы могли выкрикнуть моё имя при всем честном народе?

– У вас было полное право ответить отказом.

– Но… мой долг перед Общим Делом… я… я не могла заботиться лишь о себе, когда вы предложили столь щедрую сумму золотом. Перестаньте немедля смеяться, на нас же все смотрят!

– Они в любом случае не сводили бы с нас глаз. И прошу вас, избавьте меня от этой чепухи про Дело. Вы жаждали танца – и я предоставил вам эту возможность. Кажется, этот марш знаменует собой последнюю фигуру кадрили?

– Да… но теперь мне право же необходимо присесть.

– Отчего же? Разве я отдавил вам ногу?

– Вовсе нет… просто о моем поведении пойдут пересуды.

– А положа руку на сердце – вам действительно есть до этого дело?

– Ну…

– Вы же не совершаете ничего преступного, не так ли? Тогда почему бы нам не станцевать вальс?

– Но если матушка когда-нибудь узнает…

– Всё еще держитесь за материнскую юбку.

– Ах, у вас поразительный дар превращать истинные добродетели в нечто совершенно нелепое.

– Лишь потому, что эти добродетели и есть сущая нелепость. Неужели вам и впрямь не всё равно, что станут болтать люди?

– Нет… но… впрочем, оставим этот разговор. Слава Богу, начинается вальс. Кадриль всегда оставляет меня без дыхания.

– Не уходите от ответа. Был ли в вашей жизни хоть миг, когда мнение других женщин действительно имело для вас значение?

– Что ж, если вы так настойчиво прижимаете меня к стенке – нет. Но порядочной девушке положено делать вид, будто её это заботит. Хотя нынче вечером мне и впрямь всё равно.

– Браво! Вот теперь вы начинаете мыслить самостоятельно, а не по чужой указке. Именно с этого и берет начало истинная мудрость.

– Ах, но позвольте…

– Когда о вас наговорят столько же, сколько успели наговорить обо мне, вы осознаете, сколь мало всё это значит. Большинство глупцов просто не умеют пользоваться преимуществами, которые дарит общий крах. А я на этом крушении сколачиваю себе состояние.

– Разве эта музыка не божественна? О, я могла бы вальсировать целую вечность! Я и не подозревала, как сильно истосковалась по танцам!

– Вы – самая восхитительная танцовщица из всех, кого мне доводилось держать в объятиях.

– Капитан Батлер, прошу вас, не сжимайте меня так крепко. Все смотрят.

– А если бы на нас никто не смотрел, разве это бы вас тревожило?

– Капитан Батлер, вы окончательно забываетесь.

– Ни на мгновение, – отозвался он. – Как я мог бы забыться, когда держу вас в объятиях?.. Что это за мелодия? Кажется, она совсем новая.