Унесённые ветром

И вот теперь, потрудившись как простая поденщица, она должна была чинно удалиться как раз в ту минуту, когда начиналось самое интересное. О, как это было несправедливо – иметь покойного мужа, младенца, орущего в соседней комнате, и быть вычеркнутой из всего приятного в жизни! Всего лишь год с небольшим назад она танцевала, носила яркие платья вместо этого мрачного траура и была почти обручена сразу с тремя молодыми людьми. Сейчас ей было всего семнадцать, и ее ноги еще так жаждали танца. Жизнь проходила мимо нее по жаркой тенистой летней дороге – жизнь в серых мундирах и со звоном шпор, в цветастых органди и под музыку банджо. Она старалась не улыбаться слишком уж радостно и не махать чересчур оживленно тем мужчинам, которых знала лучше прочих и кого выхаживала в лазаретах, но удержать ямочки на щеках было трудно. Трудно было и придавать лицу такой вид, будто ее сердце и впрямь лежит в могиле, тогда как оно вовсе там не находилось.

Улыбкам и поклонам был внезапно положен конец, когда в комнату вошла Питтипэт. Как обычно, она запыхалась после подъема по лестнице и довольно бесцеремонно оттащила племянницу от окна.

– Ты что, совсем ума лишилась – махать мужчинам из окна своей спальни? Честное слово, Скарлетт, я потрясена! Что бы сказала твоя мать?

– Но они же не знали, что это моя спальня.

– Они могли догадаться, а это ничуть не лучше. Душенька, так нельзя. Все станут о тебе судачить и скажут, что ты чересчур вольна в поведении. И потом, миссис Мерривезер прекрасно знала, чья это комната.

– И, конечно, расскажет всем мальчикам, старая кошка.

– Душенька, тише! Долли Мерривезер – моя лучшая подруга.

– Все равно она кошка… Ах, простите, тетя, не плачьте! Я забыла, что это моя спальня. Больше не буду… я… я только хотела посмотреть, как они уезжают. Мне так хотелось бы быть с ними.

– Душенька!

– Но это правда. Я до смерти устала сидеть дома.

– Скарлетт, обещай мне, что не будешь говорить таких вещей. Люди станут сплетничать. Скажут, что ты не питаешь должного уважения к памяти бедного Чарльза…

– Ах, тетя, не плачьте!

– Вот теперь я и тебя довела до слез, – всхлипнула Питтипэт с некоторым даже удовольствием, шаря в кармане юбки в поисках платка.

Твердый комок, стоявший у Скарлетт в горле, уступил наконец место слезам, и она зарыдала в голос – не из-за бедного Чарльза, как полагала Питтипэт, а потому, что последний скрип колес и смех уже затихали вдали. В комнату, шелестя юбками, вошла Мелани с тревожной складкой между бровей и щеткой в руках. Ее обычно аккуратные черные волосы, освобожденные от сетки, пушились вокруг лица мелкими завитками.

– Дорогие мои! Что случилось?

– Чарльз! – рыдала Питтипэт, с наслаждением отдаваясь собственной скорби и уткнувшись лицом Мелани в плечо.

– Ах, – прошептала Мелли, и ее губа задрожала при имени брата. – Будь храброй, милая. Не плачь. Ах, Скарлетт!

Скарлетт бросилась на кровать и зарыдала во весь голос – о своей ушедшей юности и о тех радостях, которые были у нее отняты. Она плакала с негодованием и отчаянием ребенка, который прежде слезами мог добиться чего угодно, а теперь понял, что они больше не помогут. Она уткнулась лицом в подушку и колотила ногами по стеганому покрывалу.

– Лучше мне самой умереть! – страстно выкрикивала она сквозь рыдания.

Перед таким бурным проявлением горя легкие слезы Питтипэт мгновенно иссякли, а Мелани метнулась к постели утешать невестку.

– Милая, не плачь! Подумай лучше, как сильно Чарльз тебя любил, пусть это тебя утешит. Подумай о своем дорогом ребенке.

Негодование из-за того, что ее совсем не понимают, смешалось в Скарлетт с горьким чувством отчужденности от всего живого, и у нее перехватило дыхание. Это было даже к лучшему, потому что, сумей она заговорить, из нее вырвались бы фразы, сформулированные в самых прямолинейных выражениях, – привычка, унаследованная от Джеральда. Мелани поглаживала ее по плечу, а Питтипэт тяжело и на цыпочках ходила по комнате, опуская шторы.

– Не смейте! – крикнула Скарлетт, вскинув красное, распухшее лицо от подушки. – Я еще не настолько мертва, чтобы вы уже опускали шторы, хотя с тем же успехом могла бы ею быть. Ах, да уйдите же, оставьте меня одну!

Она снова уткнулась в подушку, и после короткого шепота между собой обе женщины на цыпочках вышли из комнаты. Скарлетт услышала, как по дороге вниз Мелани тихо сказала тете:

– Тетя Питти, мне бы очень хотелось, чтобы вы не упоминали при ней о Чарльзе. Вы же видите, как это на нее действует. Бедняжка – у нее появляется такой странный взгляд, и я замечаю, что она изо всех сил старается не заплакать. Не надо делать ей еще тяжелее.

Скарлетт в бессильной ярости пнула покрывало, пытаясь придумать что-нибудь достаточно скверное, чтобы выразить свои чувства.

– Пропади все пропадом! – выкрикнула она наконец, и это принесло ей минутное облегчение.

Как может Мелани быть довольной тем, что сидит дома, совсем не веселится и носит траур по брату, когда ей всего восемнадцать? Мелани словно и не замечала, что жизнь проезжает мимо со звоном шпор.

«Да она просто тупая деревяшка, – думала Скарлетт, колотя кулаком по подушке. – И никогда не имела столько поклонников, как я, вот и не скучает по тому, чего лишилась я. И… и кроме того, у нее есть Эшли, а у меня… у меня нет никого!» И от этой новой муки она снова залилась слезами.

Так она и оставалась в своей комнате в мрачном расположении духа до самого вечера. Даже вид возвращающихся повозок, заваленных сосновыми ветвями, лианами и папоротниками, нисколько ее не приободрил. Все выглядели весело уставшими и махали ей, а она лишь вяло отвечала на приветствия. Жизнь казалась безнадежным делом и уж точно не стоила того, чтобы ее проживать.

Избавление пришло с самой неожиданной стороны: в послеобеденный час, когда дом погрузился в полудрему, к крыльцу подкатили миссис Мерривезер и миссис Элсинг. Пораженные столь неурочным визитом, Мелани, Скарлетт и тетя Питтипэт встрепенулись, поспешно застегнули лифы, пригладили волосы и сошли в гостиную.

– Дети миссис Боннелл слегли с корью, – с порога объявила миссис Мерривезер таким тоном, будто именно на миссис Боннелл лежала тяжкая вина за эту хворь.

– А сестер Маклюр срочно вызвали в Виргинию, – прибавила миссис Элсинг своим замирающим голосом, лениво обмахиваясь веером, словно ни это известие, ни что-либо иное в подлунном мире не имело ровно никакого значения. – Даллас Маклюр ранен.

– Какой ужас! – в один голос воскликнули хозяйки. – Бедный Даллас… неужели он…

– Нет. Лишь плечо задето, – отрезала миссис Мерривезер. – Однако стряслось это в самый неподходящий миг. Девушки спешат на север, дабы забрать его домой. Но, милосердный Боже, нам недосуг вести беседы. Нужно немедля возвращаться и завершать убранство. Питти, вы и Мелли должны сегодня вечером заменить миссис Боннелл и дочерей Маклюр.

– Ах, Долли, но это решительно невозможно!

– Не нужно говорить мне «невозможно», Питтипэт Гамильтон, – властно перебила ее миссис Мерривезер. – Ваш долг – присматривать за неграми, которые станут разносить угощение. Это раньше вменялось в обязанность миссис Боннелл. А Мелли придется встать за прилавок сестер Маклюр.

– Но позвольте, как же можно… ведь бедный Чарльз покинул нас всего лишь…

– Я в полной мере сознаю ваше горе, но ради Общего Дела нет слишком великих жертв, – мягко, но тоном, не терпящим возражений, вставила миссис Элсинг.

– Мы были бы счастливы помочь, но… отчего нельзя призвать каких-нибудь милых, цветущих барышень?

Миссис Мерривезер возмущенно и громогласно фыркнула.

– Ума не приложу, что творится с нынешним молодым племенем. У них совершенно отсутствует чувство долга. Все девицы, еще не занятые за прилавками, напридумывали столько отговорок, сколько не услышишь и за целое столетие. О, меня-то им не обмануть! Им просто не хочется стеснять себя обязанностями, дабы беспрепятственно принимать ухаживания офицеров – только и всего. И они страшатся, что их новые наряды не будут видны во всей красе за стойкой. О, как бы я желала, чтобы этот контрабандист… как бишь его величают…

– Капитан Батлер, – подсказала миссис Элсинг.

– Истинно так, капитан Батлер. Я была бы крайне признательна, если бы он доставлял больше лекарств и лазаретных припасов и поменьше кринолинов с кружевами. Если я сегодня увижу одно новое платье, то уж двадцать – вне всякого сомнения, привезены им. Капитан Батлер! Меня уже воротит от одного этого имени. Ну же, Питти, препираться некогда. Вы обязаны быть. Все отнесутся с пониманием. Вас в задних комнатах никто и не увидит, а Мелли будет совсем незаметна. Прилавок Маклюров стоит в самом конце, он не слишком бросок, так что никто не обратит на вас внимания.

– Я полагаю, нам следует поехать, – проговорила Скарлетт, стараясь сдержать ликование и придать лицу кроткое, серьезное выражение. – Это самая малая толика того, что мы можем сделать для раненых.

Ни одна из прибывших дам даже не упомянула ее имени, и теперь обе они резко обернулись к ней. Даже в крайней нужде им и в голову не могло прийти просить вдову, не носящую траур и года, явиться на людях. Скарлетт выдержала их испытующие взгляды, широко раскрыв свои почти детские глаза.

– Я думаю, нам всем надлежит быть там и приложить все силы, чтобы затея удалась. И мне кажется, я обязана стоять там подле Мелли, так как… ну… будет куда лучше, если нас там окажется двое. Вы не находите, Мелли?

– Ну… – беспомощно пролепетала Мелани. Сама мысль о публичном появлении в трауре была столь неслыханной, что она совершенно растерялась.

– Скарлетт совершенно права, – заявила миссис Мерривезер, почуяв скорую победу. Она поднялась и решительно расправила свои кринолины. – Обе поедете. Все поедете. А теперь, Питти, даже не пытайтесь возобновить свои сетования. Подумайте, как госпиталь нуждается в средствах на новые койки и медикаменты. Я уверена, Чарльз был бы горд тем, что вы помогаете Делу, за которое он отдал жизнь.

– Ну что ж… – промолвила Питтипэт, как и всегда пасуя перед чужой волей. – Раз вы полагаете, что люди поймут нас правильно…

«Слишком чудесно, чтобы быть правдой! Слишком чудесно!» – ликовало сердце Скарлетт, когда она, стараясь быть как можно менее заметной, юркнула за прилавок, задрапированный розовой и желтой кисеей. Ведь она и впрямь оказалась на празднике! После томительного года затворничества, после черного траура и негромких речей, после удушающей скуки – она действительно была здесь, на самом грандиозном торжестве, какое только знала Атланта. И она могла видеть людей, сияние множества огней, слышать чарующие звуки музыки и своими глазами созерцать те дивные кружева и платья, что доставил через блокаду знаменитый капитан Батлер в свой последний рейс.

Она присела на один из табуретов за прилавком и окинула взглядом просторный зал, который еще пополудни был лишь голым, невзрачным помещением для строевой подготовки. Какой же труд вложили дамы, чтобы сотворить такую красоту! Убранство выглядело великолепно. Казалось, в этих стенах собрали все свечи и подсвечники Атланты: серебряные на двенадцать рожков, фарфоровые с изящными фигурками, старинные латунные – статные и строгие, уставленные свечами всех мастей, источавшими аромат воска и лавра. Они теснились на ружейных стойках, на длинных столах, утопающих в цветах, на прилавках и даже на подоконниках распахнутых окон, где теплый ночной ветерок лишь слегка колебал их пламя.

В центре зала исполинская уродливая лампа, свисавшая на ржавых цепях, преобразилась до неузнаваемости под гирляндами дикого винограда и плюща, уже начавших поникать от жары. Стены были сплошь затканы сосновыми лапами, наполнившими воздух пряным ароматом хвои, и превращали углы зала в уютные зеленые сени, где предстояло расположиться пожилым дамам и компаньонкам. Длинные, изящные плети плюща и смилакса вились повсюду – фестонами по стенам, дугами над оконными проемами, воланами по ярким кисейным прилавкам. И всюду среди зелени, на флагах и знаменах, пламенели звезды Конфедерации.

Особенно искусно была украшена эстрада для оркестра. Ее целиком скрывала густая зелень и звездчатые стяги, и Скарлетт знала: сюда свезли все кадочные растения города – колеусы, герани, гортензии и олеандры. Даже четыре бесценных фикуса миссис Элсинг заняли свои почетные места по углам.

На другом конце зала дамы и вовсе превзошли самих себя. На стене красовались ростовые портреты президента Дэвиса и «малыша Алека» Стивенса, который был вице-президентом и гордостью Джорджии. Над ними был торжественно водружен огромный флаг, а внизу, на длинных столах, покоились дары городских садов: папоротники, охапки малиновых, желтых и белых роз, статные золотистые гладиолусы, пестрые настурции и высокие мальвы, возвышавшиеся над прочими цветами своими темными головками. Меж ними безмолвно горели свечи, точно алтарные огни. Два лика глядели сверху на торжество – два образа, столь непохожих друг на друга: у Дэвиса – впалые щеки и холодный взор аскета, тонкие губы, сжатые в гордой решимости; у Стивенса – темные, пылающие глаза на лице, отмеченном печатью недуга и боли, которые он превозмогал силой духа и юмором. Обоих здесь боготворили.

Почтенные дамы комитета, на которых лежала вся тяжесть ответственности за базар, вплывали в зал с важностью, словно флагманские суда, подгоняя нерасторопных дам и смешливых девиц к их местам, после чего чинно удалялись в задние покои, где готовилось угощение. Тетя Питти, тяжело дыша, последовала за ними.

Музыканты, смуглые и широко улыбающиеся, с лоснящимися от усердия щеками, взобрались на свои места и принялись настраивать инструменты. Скрипки взвизгивали под смычками, контрабасы гудели – все готовились к своему триумфу. Старый Леви, кучер миссис Мерривезер, бессменный предводитель оркестров на всех празднествах еще с тех пор, как Атланта звалась Мартазвиллом, властно ударил смычком, призывая к тишине. Помимо дам, занятых последними приготовлениями, в зале еще почти не было гостей, но все взоры тотчас обратились к нему. И тогда скрипки, аккордеоны и банджо грянули протяжную «Лорену» – мелодию слишком медленную для танца, потому что танцы должны были начаться лишь после того, как опустеют прилавки. Сердце Скарлетт затрепетало, когда ее слуха коснулась сладостная печаль звуков вальса:

Уплывает за годом год, Лорена!Снова снег укрыл траву в саду.Солнце покидает небосвод, Лорена…

Раз-два-три, раз-два-три, шаг и поворот. Какой дивный вальс! Она невольно чуть вытянула руки, сомкнула веки и качнулась в такт этому томительному ритму. В трагической мелодии и в повести об утраченной любви Лорены было нечто такое, что созвучно было ее собственному волнению, подступавшему комом к горлу.

А затем, словно вызванные к жизни этой музыкой, с улицы донеслись новые звуки – перестук копыт по темной мостовой, скрип колес, взрывы смеха в теплом, напоенном ароматами воздухе и приглушенные споры негров-кучеров. Лестница мгновенно ожила от топота легких шагов; звонкие девичьи голоса смешались с густыми басами кавалеров. Зазвучали радостные приветствия и восторженные возгласы – подруги встречались так, будто не виделись вечность, хотя расстались всего несколько часов назад.

И вдруг зал взорвался жизнью. Его наполнили девушки, вплывающие в ярких, точно крылья бабочек, нарядах с огромными кринолинами. Из-под пышных юбок лукаво выглядывали кружевные оборки панталет; кружева же пенились над открытыми белыми плечами и нежной грудью. На локтях небрежно висели шали; в руках порхали веера – расписные, усыпанные блестками, из лебяжьего пуха или павлиньих перьев, прикрепленные к запястьям тонкими бархатными лентами. Барышни с темными волосами, гладко зачесанными назад в тяжелые узлы, держали головы с гордым и вызывающим изяществом. Златовласые красавицы щеголяли локонами, рассыпанными по шее, и длинными серьгами с золотой бахромой, плясавшими в такт их движениям. Кружева, шелка, ленты и галуны – всё это было доставлено через блокаду, а потому надето с особой статью и гордостью, как явное свидетельство того, что контрабандисты и девушки утерли нос янки.

Не все цветы города пошли на украшение портретов вождей. Самые нежные и душистые бутоны украшали самих дам. Чайные розы прятались за розовыми ушками, гардении вплетались в венки поверх каскадов кудрей, цветы теснились в атласных поясах. Скарлетт знала: до конца вечера многие из них перекочуют в нагрудные карманы серых мундиров как бесценные сувениры.

Как много в зале было мундиров! Скарлетт видела их повсюду на мужчинах, которых знала: на тех, мимо кого проходила в лазаретах, на улицах или на плацу. То были великолепные мундиры с ослепительно блестящими пуговицами и золотым шитьем на обшлагах. Красные, желтые и синие лампасы, обозначавшие род войск, выигрышно выделялись на фоне серого сукна. Пунцовые и золотые кушаки мерно колыхались, сабли со звоном били по голенищам лакированных сапог, шпоры заливисто позвякивали.

«Какие красавцы!», – думала Скарлетт, и ее сердце невольно наполнялось гордостью. Они весело махали друзьям и с изысканной учтивостью склонялись над руками пожилых дам. Все они казались совсем юными, несмотря на густые бороды и длинные золотистые усы. В их облике была дерзкая красота – даже в тех, кто носил руку на перевязи или белел повязкой на загорелом лице. Иные опирались на костыли, и с какой нескрываемой гордостью барышни замедляли шаг, подстраиваясь под хромающего кавалера! Одно яркое пятно среди серой массы мундиров выделялось, точно тропическая птица: луизианский зуав в полосатых шароварах, кремовых гетрах и короткой алой куртке. Это был Рене Пикар, любимец Мейбелл Мерривезер, смуглый и вечно ухмыляющийся человечек с рукой на шелковой перевязи. Казалось, сюда явились все обитатели лазаретов, способные держаться на ногах, а также все чиновники и офицеры снабжения из окрестностей. Дамы наверняка будут в восторге – госпиталь сегодня соберет целое состояние.

С улицы донеслась дробь барабанов и приветственные выкрики. Запел горн, чей-то властный голос рявкнул команду, и в следующую секунду внутренняя гвардия и отряды милиции загрохотали по лестнице, заполняя зал. В гвардии служили совсем еще мальчишки, с упоением играющие в войну и грезящие о Виргинии, и седобородые старики, маршировавшие в форме в лучах славы своих сыновей на фронте. В милиции же преобладали мужчины средних лет; они держались уже не так браво, как молодежь, и в толпе уже слышался шепот – отчего же они до сих пор не в армии генерала Ли?

В зале стало невообразимо тесно. Еще недавно он казался просторным, а теперь был набит до отказа и пропитан летними ароматами саше, одеколона и воска лавровых свечей. Гул голосов стал таким плотным, что разобрать слова было невозможно. Старый Леви, уловив общее возбуждение, оборвал вальс на полуслове, ударил смычком – и оркестр грянул «Синий флаг с одинокой звездой».

Сотни людей подхватили мелодию, превращая песню в громовой боевой клич. Горнист гвардии подхватил припев, и высокие серебряные звуки взвились над залом, заставляя сердца трепетать, а по коже пробегать холодок восторга:

Ура! Ура! Ура!За Югом – священные права!Да здравствует флаг голубойС одной великой звездой!

Когда они перешли ко второму куплету, Скарлетт вдруг услышала над собой чистое сопрано Мелани – пронзительное и волнующее, словно голос самого горна. Мелли стояла, скрестив руки на груди и закрыв глаза, а по ее щекам катились крошечные слезинки. Когда музыка смолкла, она чуть виновато улыбнулась Скарлетт и промокнула глаза платком.

– Я так счастлива, – прошептала она, – и так горжусь нашими мальчиками, что слезы сами льются.

В ее глазах светилось некое глубокое, почти фанатичное чувство, на миг сделавшее ее лицо по-настоящему прекрасным. Тот же огонь горел и в глазах других женщин: слезы гордости на морщинистых или юных щеках, сияющие улыбки, обращенные к своим мужчинам. Все они в этот миг были ослепительны – той красотой, что преображает любую женщину, когда она чувствует себя защищенной и любимой.

Они верили в своих мужчин безраздельно. Как могла беда коснуться их, пока между ними и врагом стояла эта несокрушимая серая стена? На всем белом свете не найти было героев более безрассудных и галантных. И как могла победа не венчать столь правое Дело? Они служили ему сердцем и руками, они готовы были отдать ради него самое дорогое – и принять утрату с той же гордостью, с какой мужчины несли свои знамена.

То был прилив небывалой преданности всей Конфедерации, ведь триумф казался совсем близким. Победы Джексона и разгром северян под Ричмондом подтверждали это. Еще одно усилие – и янки падут на колени, моля о мире. Еще одна битва – и война закончена!

Разумеется, в тылу оставались пустые кресла и могилы у далеких ручьев Виргинии. Но разве это слишком высокая цена? Трудности с шелком, чаем и сахаром лишь давали повод для шуток, а контрабандисти, привозившие припасы под носом у врага, делали обладание этими вещами еще слаще. Скоро флот снимет блокаду, гавани откроются, а Англия непременно вступит в войну, ведь ее фабрики задыхаются без южного хлопка. К тому же британская аристократия просто обязана поддержать равных себе против этих дельцов с Севера.

Женщины смеялись, шелестели шелковыми платьями и смотрели на своих героев с разрывающим грудь чувством. Любовь, обретенная перед лицом смерти, была вдвойне сладостной.

Скарлетт поначалу тоже поддалась этому восторгу: она наконец-то была на празднике! Но постепенно, вглядываясь в одухотворенные лица вокруг, она почувствовала, как радость испаряется. Каждая женщина в зале была охвачена пламенем, которого она сама не ощущала. Это сбивало с толку и давило на нее. Зал перестал казаться прекрасным, а лица девушек – блестящими. Весь этот «белый жар» преданности Делу вдруг показался ей… просто нелепым.

И внезапно Скарлетт осознала нечто такое, отчего ее рот приоткрылся в изумлении: она не разделяла ни этой яростной гордости, ни жажды самопожертвования. Еще до того, как страх заставил ее подумать: «Нет, это грешно, так нельзя!», правда уже оформилась в ее голове. Дело само по себе ровным счетом ничего для нее не значило. Ей до смерти надоело слушать речи, произносимые с этим фанатичным блеском в глазах. Война не казалась ей священной – лишь досадной помехой, которая губит мужчин, пожирает деньги и лишает ее привычной роскоши. Она смертельно устала от бесконечного вязания и щипания корпии, от которой грубеет кожа. И, видит Бог, как же ей опротивел госпиталь! Ее мутило от тошнотворного запаха гнили и бесконечных стонов; ей было невыносимо смотреть на лица, по которым уже скользнула тень близкой смерти.

Она украдкой огляделась, пока эти кощунственные, изменнические мысли проносились в ее уме, опасаясь, как бы кто-нибудь не прочел их по ее лицу. О, отчего она не может чувствовать то же, что и все эти женщины! Они были искренни и цельны в своей преданности Делу. Они действительно верили в каждое слово и каждое действие. И если бы хоть кто-нибудь заподозрил, что она… Нет, нет, никто не должен этого узнать! Она обязана и впредь притворяться, будто в ней живет тот же восторг и гордость за Дело, которых она на самом деле не ощущает. Ей нужно играть роль вдовы офицера Конфедерации, мужественно несущей свое горе; вдовы, чье сердце покоится в могиле; вдовы, убежденной, что смерть мужа – ничто, если она приблизила торжество Юга.

Почему же она так разительно отличалась от этих любящих женщин? Никого и ничего она не смогла бы любить столь бескорыстно, как они. Какое странное, гнетущее одиночество! А ведь прежде она никогда в жизни не была одинока – ни телом, ни душой. Поначалу она попыталась задушить эти мысли, но жесткая, бескомпромиссная честность перед собой, лежавшая в самой основе ее натуры, не позволила этого сделать. И потому, пока базар шел своим чередом, пока они с Мелани обслуживали покупателей, подходивших к их прилавку, ее ум напряженно трудился, стараясь оправдать ее перед самой собой – а с этой задачей она обычно справлялась без труда.

Другие женщины просто глупы и истеричны в своих разговорах о патриотизме, а мужчины ничуть не лучше со своими речами о жизненно важных вопросах и правах штатов. Только она одна, Скарлетт О’Хара Гамильтон, сохранила настоящий, крепкий ирландский практический ум. Она не собирается выставлять себя дурой ради Дела, но и не станет признаваться вслух в своих истинных чувствах. У нее достаточно здравого смысла, чтобы смотреть на обстоятельства здраво, и никто никогда не узнает, что она думает на самом деле.

Как бы изумились все присутствующие, если бы узнали ее подлинные мысли! Как бы они ужаснулись, если бы она вдруг взошла на эстраду и во всеуслышание заявила, что войну давно пора прекратить, чтобы все разъехались по домам, занялись своим хлопком, устраивали балы, принимали кавалеров и могли носить сколько угодно светло-зеленых платьев.

На миг это самооправдание ободрило ее, но она все равно продолжала смотреть на зал с неприязнью. Прилавок сестер Маклюр был почти незаметен, как и обещала миссис Мерривезер, и нередко проходили долгие минуты, когда к ним никто не подходил. Скарлетт оставалось лишь с завистью глядеть на счастливую толпу. Мелани чувствовала ее угрюмость, но, приписывая ее тоске по Чарльзу, не пыталась заводить разговор. Она тихо возилась с разложенными вещами, стараясь расставить их покрасивее, а Скарлетт сидела и мрачно разглядывала залу. Ее раздражали даже цветы, нагроможденные под портретами мистера Дэвиса и мистера Стивенса.