Та, что будет моей

– Воспользовался ее мамой? – прищурив глаза, сразу же зацепился он. – То есть ты считаешь, что я тобой просто воспользовался? На жертву ты мало похожа.

– А тебе хотелось бы, чтобы я превратилась в ничто? – не сдавала позиций она. – Чтобы создала алтарь имени тебя, плакала ночами возле твоей фотографии?

Как бы грубо это не прозвучало, но да, первое время, преисполненный идиотской обиды, он хотел, чтобы она сильно пожалела о том, что сделала. Конечно, хотел. Хотел, чтобы помнила о нем и каждый божий день просыпаясь утром жалела о своем поступке. Ведь это она кинула его, сказав, дословно: "Я слишком долго тебя любила и перегорела. Ты стал моим первым, мечта исполнилась, пора придумывать другую, но уже без твоего участия".

Это были ее слова! Так какого черта она стоит сейчас и собирает какую-то чушь, что это он ей воспользовался?

Может, потому что это вообще в природе женщины обязательно найти крайнего, и обязательно "козла", на которого можно свалить все свои неурядицы?

Но вот загвоздка – по отношению к ней он как раз-таки козлом не был. Наверное, к ней единственной. Да он в Америку ее забрать с собой хотел! И забрал бы, сложись оно все иначе. Возможно, через два дня бы пожалел о своем решении, но получать образование можно было и не оставаясь вместе.

Отец вполне был в силах оплатить ее обучение и проживание, более того, наверняка был бы не против: ее отца, который когда-то ценой своей жизни спас жизнь ему, он очень уважал и был перед ним в долгу. Ее реальность могла бы быть сейчас совершенно другой, но она сама взяла все и испортила.

И еще вот так запросто обвиняет его в том, что это он ей воспользовался? Да она хотела той ночи не меньше его! Она знала, что делает. Тогда какого черта?

Он снова осмотрел ее с головы до ног, внешне не изменилась совсем, но взгляд, уверенность, которую она излучала, ее цинизм…

И что напрягало в этой ситуации его больше всего, она новая заводила его мозг не меньше не старой. И помятуя о прошлом он понимал, что это очень дерьмовый знак.

– А ты изменилась, – не смог не отметить. Возможно, даже с долей скрытого уважения. – Стала совсем другой.

– Учителя были хорошие.

– Избитая фраза.

– Как и ситуация.

Он бы обязательно уточнил, что именно она имела в виду, но в заднем кармане зазвонил телефон. Раздраженно вытащив аппарат, он надавил на кнопку вызова и, не сводя глаз с Аглаи процедил:

– Yeah, baby, – а потом ушел, оставив ее одну.

Часть 8

***

Да, детка.

Не нужно быть полиглотом, чтобы перевести такие простые два слова. Он ответил на звонок: да, детка.

Детка…

В груди сдавило. Это было очень хорошо знакомое, но уже слегка забытое ею чувство. Она ревновала его все те годы, что знала и втайне любила. Ревновала не открыто, не агрессивно, просто держала это неприятное чувство в глубине души, а он, пусть и не специально, по постоянно его подпитывал. Когда привозил к домой своих девушек, когда уводил их в свою спальню.

Конечно, она прекрасно понимала, чем они там будут заниматься и думать об этом не хотела, даже запрещала… но все равно думала, отравляя саму себя монотонной ревностью.

Ревновала она его даже совершенно не видя, например, когда он жил в Америке. Она была жутко на него обижена, разочарована, раздавлена, ей было дико больно, но ведь сердцу, к сожалению, приказать невозможно. Он бросил ее, а она продолжала любить его, ненавидя. И ревновать. Но эта была пустая эфемерная ревность. "Ревность где-то там".

Потом родилась Валюша и ей стало не до лелеяния своих чувств – младенец с легкостью переключит мысли кого угодно.

Да, он где-то есть и он ее бросил, так в жизни случается. Конечно, он не тратит там время даром, но убивать себя мыслями о человеке, которому это точно не нужно непростительная глупость, – убеждала она саму себя.

Но все это было раньше, пока его не было рядом, а теперь он появился и был так близко... Легко ненавидеть человека, когда он далеко, легко думать, что ты сильная, не видя его глаз…

А прикосновения?

Она ненавидела себя за душевный ответ, за то, что тело молниеносно реагировало на его руки. Ей пришлось собрать всю свою волю в кулак, чтобы не показать истинных эмоций. Однажды она уже открылась ему и во что это в итоге вылилось?

Она видела сейчас как он на нее смотрел, и на какое-то мгновение даже решила, что если это не чувства, то небезразлична она ему точно, ведь не зря он так взъелся на Валентина – да он тоже ревновал! А потом это сказанное на английском "детка"...

Это было больно. Глупо, нелепо, совершенно нелогично, но все равно по-женски больно… Ведь чтобы ни произошло, как бы сильно он не обидел ее в прошлом, она все равно не смогла окончательно его забыть.

Аглая подошла к окну и, убрав занавеску, незаметно выглянула на внутренний двор: Артур лежал на одном из шезлонгов у бассейна и, опустив на глаза солнечные очки, говорил по телефону.

С ней. "Деткой".

Кто она, его американская подружка?

Наверняка красавица с обложки Вог, наверняка из обеспеченной семьи. Образованная, яркая, живая.

Та, что ему подходит.

Ее злило, что она вообще думает об этом, но не думать не могла. И чем больше мыслей крутилось в ее голове, тем хуже ей становилось.

Черт бы побрал этого Вишневского! Лучше бы он вообще не возвращался!

Она задернула занавеску и занялась какими-то домашними делами, честно попыталась отвлечься, но чтобы она не делала, мысленно возвращалась к их стычке, прокручивала в голове их диалог и "детке"...

Все-таки это невыносимо больно.

Часть 9

***

Весь следующий день Вишневский крутился в городе, потом вернулся домой, забрал нужные документы, сменил джинсы на строгий костюм и, выехав за ворота увидел, что Веснушка и Валюша стоят под козырьком у этих самых ворот.

Аглая говорила с кем-то по телефону, а девочка, вытянув руку, ловила ладошкой капли мелкой мороси. На ее плечах яркими желтыми полосками выделялись лямки рюкзака, на голове болтался капюшон такого же желтого дождевика.

И чего они тут зависли в такую погоду?

– И что теперь? – доносился ее приглушенный из-за шума дождя голос. – Мы уже вышли и ждем! Когда вы пришлете следующую машину?... Час? Вы серьезно?!

Артур опустил до конца стекло и выглянул на улицу. Не смог не отметить, что в этой голубой, чуть промокшей джинсовой куртке она выглядела очень даже симпатично.

– Какие-то проблемы?

– Нет никаких проблем, – раздраженно отшила его она. Смахнув с дисплея капли, принялась что-то быстро набирать на виртуальной клавиатуре.

– Наше такси не приехало, – вздохнув совсем по-взрослому, ввела его в курс дела Валюша. – Мама злится.

Такси не приехало, значит…

– И чего вы тут мокните? Почему не дома?

Девочка пожала плечами и принялась снова с воодушевлением ловить капли.

Дел у него сегодня было еще по горло – реально каждая секунда на счету, но бросить их вот на улице он не мог.

– Переждали бы дома, – сказал он, дождавшись, когда она что-то дописала и сунула телефон в карман. – Зачем тут стоять.

– Мама с Иракли уехали на УЗИ, забрали с собой ключи, – нехотя поделилась она и шмыгнула носом. Погода сегодня действительно выдалась пасмурная.

– Так у нас могли бы подождать свое такси.

– Неудобно. Да и дома у вас никого нет.

Какие мы…

Вишневский взглянул на часы и отметил, что время уже сильно поджимает. Через два часа его ждали на собеседовании по поводу должности в Сколково. Сколково – это не переговоры на точке с овощами у дяди Вазгена, наплевательски ну никак. Там каждая наносекунда на счету, потому стоит она несколько сотен, а то и миллионов.

Дом Аглая и инновационный комплекс находились в разных районах города, если только сильно поторопиться…

Ну не бросать же их здесь действительно, в конце концов.

– Садитесь в машину, – вздохнул он и открыл для нее соседнюю дверь.

– Это еще зачем?

– Домой вас отвезу. Зачем.

– Не стоит утруждаться, – задрала подбородок и притянула девочку ближе к себе.

– Садись, говорю. Ребенка простудишь.

Видимо, это и стало тем самым весомым аргументом. Она вздохнула и, поправив на дочери капюшон, шагнула к его машине.

Потянула на себя ручку двери, заглянула в салон… и вернулась обратно под козырек.

– И что не так? – уже начал терять терпение он.

– Твоя машина.

– И что с ней?

– Она двухместная.

– Это Феррари, Веснушка, конечно, она двухместная, – закатил он глаза. – Не нравится? Привыкла на Майбахе разъезжать?

– Дело не в этом – куда мы посадим Валюшу? – абсолютно серьезно заметила она, и Вишневский беззвучно выругался под нос.

Точно! В машине мест только на двоих, ребенка поместить ну никак!

– Не страшно, мы новое такси подождем, – снова шмыгнула носом и, спасаясь от ветра, подцепила воротник куртки. – Сказали, что будут через час.

Артур залез в карман и достал оттуда ключ. Протянул ей через открытое окно.

– Вот, переждите у нас, там плазма и горячий чай. Все лучше, чем здесь.

– Дома никого нет, Артур, мне неудобно! – возмутилась она. – Ты спешил куда-то, не смею задерживать. Правда, никаких проблем.

Стиснув зубы и заодно руль руками, Вишневский прошипел под нос тираду из крайне нецензурных ругательств.

Спокойствие, Дзен. Будь спокоен. Она твоя дочь, ты ее можешь бросить их тут! Будь выше, будь мудрее. Ты знаешь, как правильно поступить.

Снова достал ключ и, пикнув брелоком, оживил массивные двери ворот – те плавно поехали в разные стороны.

– Сейчас, пять минут.

– Что ты задумал?

– Тут стойте.

На старом добром отцовском Вольво не ездили, наверное, ни разу, с тех пор, как он перебрался в Америку. Пыли на кузове было немерено. Он вообще был не уверен, что машина заведется – наверняка от долгого простоя разрядился аккумулятор. Но, сев за руль, понял, что бак полон и аккумулятор вполне жизнеспособен.

Скорее всего Иракли не дал машине врасти шинами в пол.

Конечно, после кричащей роскоши Феррари Вольво показался ему старым проржавевшим баркасом на фоне белоснежной яхты, но выбора не было – две другие машины были в ходу, придется довольствоваться тем, что есть.

Выехав за ворота, он снова бросил взгляд на часы – как назло время летело просто с космической скоростью.

– Садитесь, – бросил он, поторапливая женщин. – Быстрее, пожалуйста, я очень спешу.

Аглая поправила капюшон на голове дочери и, взяв ту за ручку, быстро метнулась к машине.

Дождь усиливался.

Забравшись внутрь, недовольно цокнула, что не укрылось от внимательного ока Вишневского.

– Что теперь не так?

– Тут нет детского кресла.

– Может, потому что в нашей семье никогда не было детей и никто не затаривался впрок? – изо всех проявляя терпение, подметил он. Возможно, слегка раздраженно.

Ее лицо окаменело.

– Я не просила тебя нас отвозить, – и взялась за ручку двери, явно намереваясь выйти.

– Прекращай. Пристегни ее пока простым ремнем, потом разберемся.

Ехали они в полной тишине, не считая тихого щебета из динамиков радио СтолицаFM. Дорога была мокрой, а видимость нулевой, поэтому скорость пришлось сбросить до минимума. На часы Вишневский уже даже не смотрел, понимая, что время безбожно не на его стороне.

– Она всегда такая тихая в дороге? – спросил, бросив взгляд в зеркало на лобовом. Аглая сидела прислонившись виском к стеклу, грустно наблюдая в окно за серым в эту непогоду пейзажем.

– Валюша спит. Ее всегда сильно укачивает в транспорте, поэтому хорошо, что так.

– Меня тоже в детстве всегда укачивало, – зачем-то поделился он, осознав, что давно забыл о такой казалось бы несущественной мелочи.

Как и о том, что тоже не любит конфеты. Как и Валюша.

Стоп! Он что, сидит и ищет в своей дочери признаки себя?

– А почему твой… кхм… Валентин за вами не приехал? – ну как же не спросить.

– У Вали нет машины.

Ну еще бы.

– И квартира съемная?

– Артур! – нахмурилась она, сцепившись с ним взглядом через зеркало. – Снова ты начинаешь?

– Я просто интересуюсь, ничего личного. Надо же хоть чем-то себя в дороге занять.

– У него была квартира, и машина была. Но потом он попал в нехорошую историю… В общем, его обобрали черные риэлторы.

Угу, еще и мозгов нет, значит. Точно лох, – самодовольно отметил про себя Вишневский, поставив возле своего имени очередную галочку.

Впрочем, сравнивать этого и его, это как сравнивать российский автопром с… В общем, перевес явно был на его стороне. И дело не в самолюбии и прочем – чистая объективность.

Но напрягало его другое – что он вообще взялся вдруг сравнивать себя с ним. Ну просто ни в какие ворота!

– И какие планы на будущее? – снова закинул удочку в мутную воду.

– В каком это смысле? – снова метнула в него через зеркало острые стрелы взгляда. – Ты о чем это?

– Ну, я о вас.

– Тебя это не касается. Неуместные вопросы для постороннего человека.

Он перевел взгляд с зеркала на дорогу и просто не смог не улыбнуться. Потому что он видел, как она старается делать вид, что не волнуется. Что ей все равно их такое близкое присутствие друг к другу, буквально на расстоянии вытянутой руки. И отвечала она так специально грубо, чтобы случайно не обнажить настоящую себя.

Все он видел и понимал. В ней. А вот в себе пока нет.

***

В Сколково он опоздал.

Пока доехали до МКАДа, из-за черепашьей скорости потратили уйму времени, плюс попали в большую пробку, на которую убили сорок драгоценных минут.

Это же Сколково, дубина, – укорял он себя. – Там за тобой месяцами бегать никто не будет. Надо было ехать сразу туда!

Может, и надо… но он вот не поехал, а повез девочек домой. В их съемную двухкомнатную квартиру на окраине города.

Притормозив у подъезда, он шумно выдохнул, провел руками по лицу, стирая нервозность и накопившуюся усталость. Бросил косой взгляд на соседнее кресло, на котором уныло лежала папка с важным инновационным проектом, над которым он усердно работал последние два года.

– Что-то случилось? – сменив гнев на милость, тихо спросила она, просунув голову между передними сиденьями.

– Да так, ничего особенного. Всего лишь только что похерил одно важное дело, от которого зависело мое будущее.

– Это из-за нас, да? Ты же куда-то торопился… Опоздал?

Абсолютно и необратимо.

Он обернулся и снова вздохнул, окинув ее уставшим взглядом.

– Не бери в голову.

Она тоже посмотрела на краешек торчащей папки, потом оценила его строгий в этом костюме вид.

– Я же говорила, что мы сами, на такси. Не надо было, Артур.

– А я сказал, что уже не важно.

На заднем сидении закопалась Валюша. Подняла на них сонные глаза и сладко потянулась.

– Мы что, уже приехали?

– Да. Видишь, вот наш дом, – Аглая смахнула с запотевшего стекла влагу и указала пальцем на подъезд.

– Я есть хочу.

– Сейчас мама что-нибудь быстро для тебя приготовит.

– А для меня? – спросил Вишневский. Черт знает зачем, он и есть-то не хотел. Вырвалось само собой.

Она посмотрела на него не скрывая во взгляде тот же немой вопрос: "и зачем?".

– Ну а что, – продолжил он, решив, что посмотреть как они живут ему очень интересно. И вообще необходимо, все-таки там обитает его дочь. Чем не легальный повод попасть на закрытую территорию? – Я, между прочим, тоже голодный.

– Не думаю, что мои блюда тебя впечатлят.

– Если ты готовишь как твоя мать, то очень даже.

– Ты шутишь сейчас?

– Да нет, почему же, я абсолютно серьезен.

– Мам, а давай его покормим, – серьезно вмешалась в беседу Валюша, и Вишневский не смог сдержать смех – редкого в его перечне эмоций гостя. Покормим, как заблудившегося кота. Хотя он по сути им и был, наверное. Заблудший нагулявшийся кот, который устал от сытой жизни.

– Ну давай покормим, – тоже едва скрывая улыбку вдруг согласилась Веснушка.

Решено. Вишневский выбрался из машины и, втянув голову в плечи, спасаясь от моросящего дождя, вместе с ними забежал под козырек подъезда.

Часть 10

***

Квартира их оказалась хоть и довольно уютной, но катастрофически маленькой. Все такое тесное, узкое, неудобное. Зайдя в ванную помыть руки он там едва поместился, потому что со всех сторон подпирали стиральная машина, корзина для белья, раковина. Ад клаустрофоба.

Конечно, он был наслышан о "прелестях" типовых хрущевок, но бывать в них до этого дня не доводилось. Всего две комнатки, прихожая, кухня, ванная, совмещенная с санузлом…

– Тут мои игрушки, смотри, – потянула его за руку Валюша, затаскивая в маленькую комнату. – Это Лева, а это Пелёнок.

– Пелёнок?

– Так его зовут, – она взяла из корзины маленького белого мишку и сразу же включилась в игру: принялась с ним возиться и даже разговаривать, словно тот что-то понимал. Потом этого ей показалось мало и она вытряхнула на пол ворох разнообразных игрушек – он лохматых и полностью раздетых кукол Барби, до пластикового набора инструментов.

Вишневский поднял немного погрызанный молоток, потом гаечный ключ.

– Так она девочка или все-таки мальчик? – пошутил, обернувшись на Веснушку, что сложив руки на груди наблюдала за ними в дверном проеме.

– Когда в доме нет мужчины, гвозди приходится забивать самим. Да, Валюш? – подмигнула дочери, а потом перевела взгляд на Вишневского: – Мне приготовить там надо, а ты можешь… не знаю… хочешь, я включу тебе телевизор.

– Я пока здесь побуду, если можно.

Ответила она не сразу, подумав.

– Хорошо. Только…

По ее взгляду он все сразу понял. "Только ни слова ей!"

– Я понял.

Она с облегчением выдохнула, но основное напряжение все равно никуда не делось.

– Валюш, побудешь здесь с дядей, хорошо? Я буду на кухне.

Девочка кивнула и снова с головой погрузилась в игры.

– "Смотри не ляпни тут чего-нибудь!" – предупредил перед уходом ее строгий взгляд.

– "Разберемся!" – так же мысленно ответил он.

Когда она скрылась на кухне, почти сразу раздался шум воды, звон посуды и щебет радио. Звуки кухни, которых в своей жизни он в общем-то и не слышал.

На его памяти мать никогда не готовила сама, за нее это делала Галина и обычно он спускался в столовую когда стол уже был накрыт. Поэтому сейчас, улавливая настолько домашние звуки ему стало даже немного не по себе, словно он вероломно вторгся без спроса в чужую жизнь.

Жизнь, в которой его не ждали.

Или наоборот?

Он опустился в кресло и, сцепив пальцы рук, осмотрел комнатку оклееную веселенькими обоями. Бежевые занавески, горстка цветных карандашей и фломастеров без колпачков на столе и разрисованный непонятно чем альбом…

Здесь все эти годы жила его дочь.

Не то, чтобы они нуждались, но и не шиковали однозначно. И от этого он испытывал неоднозначные чувства.

Они могли бы жить совсем-совсем иначе, не будь она настолько упертой!

Он никогда не думал о том, что у него будут дети, точнее, не размышлял об этом в серьезном ключе. Не визуализировал, не придумал им имена, не фантазировал, на кого они будут похожи. Дети были для него чем-то… иллюзорным. Где-то они безусловно есть, но не у него.

И вот у него теперь есть дочь. Маленькая девочка с серьезным взглядом, которая размышляет совсем как взрослая. Которая в свои годы уже умеет за себя постоять.

Чего только стоит тот ее водяной пистолет!

Поднявшись, он подошел к комоду и взял в руки рамку-коллаж с фотографиями. С десяток мелких карточек, красочно рассказывающих о том, как же они жили все эти четыре года.

Вот Веснушка, слегка осунувшаяся и бледная, но все-таки счастливая, держит в руках розовый сверток возле дверей перинатального центра. Вот она же с коляской, а на следующей держит на руках маленькую дочь, из хохочущего рта которой торчат два нижних зуба.

Она жила и справлялась без него, явно же было трудно, материально наверняка.

Почему нельзя было просто позвонить и все рассказать? Почему?

Он не был настроен агрессивно, может, унылая погода повлияла или он просто устал, но расспросить ее обо всем хотелось. Тем более она вроде бы тоже убрала свои колючки. Отличный момент.

Поставив рамку на место, он вышел из комнаты и пошел на звуки, доносившиеся из кухни.

Она колдовала над разделочной доской, нарезая овощи и не увидела, как он вошел, что дало ему время просто посмотреть на нее не привлекая к себе внимания.

Скучал ли он по ней все эти годы? Он сам не понял, почему вдруг подумал об этом. И понял, что вопрос был поставлен не совсем верно. Скучают, наверное, немного при иных обстоятельствах долгого расставания. Уж точно не как у них. Не когда тебя цинично кинули, сказав, что "мечта сбылась". Быть мечтой неплохо, но точно не такого рода.

Скажем так: он болел. Болел, не видя ее. Всеми нейронами своего, без преувеличения – острого ума, пытался избавиться от навязчивых мыслей. И это получилось, конечно. Не сразу, но ему удалось отпустить то, что было. Удалось найти компромисс с собственным эго. Но где-то там, в глубине его циничной души, для нее было отведено особое место, куда он никого не пускал.

С ней у него все было "особое", начиная с момента знакомства и момента, когда он ее увидел. Не просто как человека, не соседку Веснушку, а женщину.

У них не было свиданий, не было вот этого мужского "вау" при взглядах на нее. Какие "вау" если она буквально росла на его глазах и вообще была не в его притязательном вкусе. Но он хорошо помнил, как в какой-то момент все изменилось. Как неожиданно она внедрилась в его мысли, и он словно сошел с ума. Действительно ощущал себя чокнутым, потому что не мог думать ни о ком другом.

Цели затащить ее в свою постель у него не было, наоборот, он категорически исключал этот факт. Но не потому что она его не привлекала, скорее наоборот. Он действительно словно помешался и в один момент пересек черту… и сразу понял, что ему мало. Что хочет еще. Он даже готов был забрать ее с собой в Америку, а потом ее, влюбленную в него по уши вчерашнюю школьницу, словно подменили…

– Ты здесь? – обернулась она и, кажется, смутилась. – Я не слышала, как ты подошел. Как там Валюша?

– Она играет в какую-то жуткую куклу с большой головой.

– Надеюсь, ты ничего ей не сказал? – в голосе проскользнула тревога.

– Например?

– Ты сам все понимаешь.

Он протиснулся на кухню и опустился напротив нее на диван кухонного уголка. Сцепил пальцы в замок, наблюдая, как подрагивает в ее руках нож.

– Нет, я ничего ей не сказал.

Она сжала губы и скупо кивнула, склонившись над доской так, чтобы он не видел ее лица. Она волновалась, он видел это и понимал абсолютно четко. Да и сам он не чувствовал себя совершенно уверенным, что было ему несвойственно.

Слушая размеренный стук ножа, он осмотрел кухню: маленькая, тесная, с дешевым кухонным гарнитуром из шпона и сдержанной расцветки занавесками на окне. Но что больше всего его поразило, это абсолютная чистота. Ни крошки, ни пятнышка, ни оставленной где-то на подоконнике кружки с забытым пакетиком чая. Именно такой он ее и помнил: аккуратная, чистая, не страдающая вещизмом. Только раньше она точно была более открытой.

– Почему ты переехала именно сюда?

Она подняла на него взгляд и, столкнувшись с айсбергом его внимательных глаз, снова опустила.

– Потому что этот дом в шаговой доступности от детского сада и моей работы.

– Здесь не самый лучший район.

– Нам нравится.

– Я думаю, вам нужно переехать отсюда куда-то в более подходящее место.

Она прекратила резать редис и снова окинула его настороженным взглядом.

– Это еще почему?

– Потому что урна возле дома забита пустыми бутылками! Здесь небезопасно. Как вообще ребенку можно расти в подобных условиях?

– У нас нормальные условия и я никуда не собираюсь переезжать.

– Все расходы я беру на себя. Подыщем хорошую просторную квартиру, частный детский сад с нормальной охраной и…

– Нам. Нравится. Здесь, – чеканя каждое слово, отрезала она. – И мы никуда отсюда не уедем. С чего ты вообще решил, что я хочу что-то менять в своей жизни? Не хочу, меня все устраивает.

– Да почему ты такая упертая? – сам от себя того не ожидая, взорвался он. – Я пытаюсь, изо всех сил пытаюсь по-хорошему, но ты делаешь невозможное, чтобы все испортить! Я просто хочу принять какое-то участие, помочь.

– А кто тебе сказал, что мы нуждаемся в помощи? Я хорошо зарабатываю, и нам ничего от тебя не нужно! – гордо вскинув подбородок, она взяла доску и одним взмахом ножа скинула овощи в большой прозрачный салатник. – К тому же я уверена, что тебе есть на кого потратить свои деньги.

– И о ком это?

– Ни о ком, – отвернулась, перемешивая что-то скворчащее в маленькой сковороде. Он не понял о чем речь, но тему развивать больше не захотел. Вздохнул, ощутив, что запарился. Причем во всех смыслах.