Та, что будет моей

Сегодня у нее были не хвостики, а косички, тощие и чуть-чуть кривые.

– Какая красивая у тебя машина.

– Да, очень красивая. И дорогая.

– А почему она черная?

– Ну... – дернул плечом и осмотрел себя, всего в черном, – наверное, потому что я люблю черный цвет.

– А я люблю розовый. Все девочки любят розовый. Но моя мама любит зеленый.

И этот цвет твоей маме очень даже шел.

– А у меня вот что есть, – достал из кармана упаковку желейных мишек. Прихватил с прилавка на набережной, шутки ради.

Глаза ребенка загорелись.

– Иди, бери. А то скажешь еще опять, что я жадный.

Она стояла не двигаясь, и он видел, как в ее маленькой головке происходит настоящая борьба – ослушаться маму и взять угощение у "чужого", или все-таки не поддаваться соблазну.

Она сделала шажок, другой, приподнялась на носочках и, вытянув шею, рассмотрела внимательнее, что за упаковка у него в руках...

Второе перевесило – она отошла, не забрав презент. Вишневский обалдел. И восхитился. Три с лишним года, а какая завидная упертость. И осторожность.

– Ну, как хочешь, мое дело предложить, – дернул плечом и нарочито медленно надорвал упаковку, достал одного мишку. Прикрыв глаза, с преувеличенным наслаждением положил в рот… а потом скривился и выплюнул.

– Да фу, что за кислятина такая! Как ты это ешь вообще?

Валюша расхохоталась, комично схватившись руками за живот.

– Это мишки-кислишки, ха-ха-ха, я такие и не ем! Тут лимончик нарисован, а на сладких – клубника.

Так она его еще и провела?

Вот эта крошечная микробина от горшка два вершка?

– Валюша, что у вас тут происходит? – видимо, услышав хохот дочери, на пороге нарисовалась Веснушка. Вишневский, как стоял, сплевывая кусочки кислого желе, так и обалдел...

Легкая, тоненькая, хрупкая. В голубом сарафане чуть выше колен и копной запоминающихся рыжих волос, которые за годы стали еще длиннее.

Он не видел ее долгие четыре года, а увидев моментально нырнул в прошлое.

– Мам, он съел мишек-кислишек, ха-ха-ха, – не унималась Валюша, которую дико позабавила его реакция на съеденное. – Такой смешной. Ой, не могу!

– Иди к бабушке, ладно? Она там пирожки испекла.

– В картошкой?

– С картошкой.

– А с капустой?

– И с ней тоже. Иди, – не отрывая глаз от Вишневского, поторопила дочь легким похлопыванием по плечу, явно спроваживая.

Прячет она ее от него, что ли?

– Ну, привет, – на его удивление, поздоровалась первой.

– Привет, – не стал вредничать он и снова окинул ее фигуру любопытным взглядом нормального мужчины.

Какая была, такая и осталась. Она рожала вообще или ребенка ей подбросили? Ни лишнего веса, ни следов усталости на лице. Показалось, что она не просто похорошела – расцвела.

– Ну, как ты? – решил-таки спросить.

– Хорошо. Ты, я смотрю, тоже неплохо, – кивнула на его новую, на самом деле баснословно дорогую тачку. – Надолго к нам?

– К вам? Я вообще-то дома у себя.

– Ну, тебя долго не было, мало ли, где у тебя теперь дом.

И какой уверенной она была, какой смелой, может, в какой-то степени даже наглой. Он узнавал ее и в то же время это была совсем другая Веснушка: повзрослевшая, набравшаяся здорового эгоизма молодая женщина. Мать.

Мать… обалдеть же можно.

Он попытался представить ее с огромным животом и не смог. Когда он уезжал, она была такой, когда вернулся, такой же и осталась. Он видел изменения в себе, для нее время будто застыло.

– Поздравляю с дочерью, – не смог-таки скрыть в голосе сарказм. – Милая девочка, – ну и как же не добавить: – На тебя похожа.

– Спасибо. Да, похожа. Правда, ты чуть-чуть запоздал с поздравлениями, ей уже три.

– А точнее?

– Три года и пять месяцев, – ни один мускул ведь не дрогнул на ее лице.

Три и пять… Плюс девять месяцев – четыре и два. Четыре года и два месяца – именно столько, сколько его не было в России. Практически день в день.

Но сразу о своих догадках говорить не стал, решил проверить ее в своем репертуаре.

– Занятно, – отлепив зад от тачки, засунул руки в карманы и подошел к ней ближе. Снова окинул взглядом с головы до ног. – Волк из дома, овцы в пляс? Быстро ты на кого-то переключилась.

– Прости, что с тобой не посоветовалась.

Он снова малость прибалдел. Ты посмотри-ка…

Он хорошо помнил, какой она была. Да, совсем мягкотелой никогда, но ведь в рот ему буквально заглядывала. А теперь палец в этот самый рот не клади – по локоть же откусит.

– Могла бы написать, поделиться радостью. Не чужие все-таки люди, да? – подойдя совсем близко, вдохнул аромат ее волос и испытал очередной катарсис.

Он помнил ее запах. И так одуряюще остро. С ума сойти.

– Все-таки ребенка родить это не щенка купить. Позвонила бы, поделилась.

– Чего тебе нужно, Вишневский? – устало вздохнула она, практически ничем не выдавая своего волнения. – Да, у меня есть дочь и что с того?

Что с того? Да нет, совсем ничего. И делать вид, что ребенок не его, тоже в порядке вещей. Кинула его, сразу же после совместно проведенной ночи.

И тут же забеременела.

За дурака она его держит, что ли?

– Она моя, да? – четко проговорил он, не отрывая от нее внимательного взгляда. – Валюша же моя дочь?

Она улыбнулась. Едва заметно, одними уголками губ.

– Она моя дочь, Артур. А теперь прости, у меня важные дела, – и ушла, оставив его приходить в себя в немом одиночестве.

Часть 4

***

Вишневский не выносил три вещи: когда из него делают дурака, когда откровенно игнорируют и когда ему нагло врут. Веснушка каким-то непостижимым образом умудрилась за один присест сделать все сразу. Но он не стал останавливать ее тогда – хочет, пусть уходит. И раз девочка только ее дочь, тоже пусть! – злился он.

Она сама так решила. Сама решила сохранить ребенка, решила сама воспитывать в одиночку (или нет?), всю ответственность она взяла только на себя. Он от этой ответственности не уходил. Беременную ее не бросал, аборт сделать не заставлял, от дочери своей не отказывался. Наоборот, принуждал к ответу чтобы призналась. Тогда какого черта все эти размышления? Дел что ли других нет? Да полно!

Но что бы он не делал, мысленно то и дело возвращался к их быстрому разговору, ее надменному взгляду и вот этому ее "она моя". И вроде бы с одной стороны да, можно умыть руки и все, а с другой… какого черта она решила все за него? Он такой же отец, как и она мать, любой закон будет на стороне обоих. Если девчонка его, она должна была поставить его в известность! Обязана! Решила поиграть в сильную и независимую?

Но вся его праведная злость имела место быть только в том случае, что на самом деле Валюша его.

А если все-таки нет?

Ведь одно дело просто предполагать и совсем другое – узнать точно. Если она действительно родила от кого-то другого и поэтому молчала? От того же дяди Вали. Ну вдруг. И откуда этот Валя вообще нарисовался? Раньше она даже из дома никуда не выходила, книжки целыми днями у бассейна читала. Откуда тогда? Прилетел как волшебник в голубом вертолете и припарковался четко в ее кроватке?

Вишневский понимал, что эту шараду надо решить. Узнать все наверняка, чтобы не забивать голову ненужными мыслями. Поставить точку. Перечеркнуть. Выбросить уже из головы, в конце концов, все метания. А сделать это можно было единственно верным способом…

***

Надавив на дверной звонок, Артур почувствовал, что волнуется. Да, именно волнуется. Редко посещаемое и практически забытое им за ненадобностью чувство. Тем более из-за женщины! Еще чего! А ведь он долгое время ее даже не вспоминал, а теперь вот уже два дня из головы выбросить не мог. Почти тоже самое было тогда, четыре года назад. Они пять лет жили бок о бок и ничего, а потом ей за какие-то считанные дни удалось пробраться ему в голову, сердце и прочие органы. Да так глубоко, что долго избавиться от этой зависимости не мог.

Как она это делает?

Надавив еще раз на звонок, он услышал по ту сторону мелодичные трели и скрип половицы.

Дома же. Конечно, она дома, он все заранее пробил. Прятаться бессмысленно.

Отойдя на два шага от двери, криво улыбнулся, глядя в глазок. Знал же, что она туда сейчас смотрит.

– Я знаю, что ты дома, – поговорил он в пустоту. – Открывай. Я все равно не уйду.

В замочной скважине послышался поворот ключа, и на пороге нарисовалась Веснушка. В длинной футболке, открывающей стройные ноги и одно оголенное плечо. Рыжая копна волос свободно лежала за спиной.

– Ну привет, – проронил Вишневский и взялся ладонью за косяк. – Пригласишь?

– Ты что здесь делаешь? – прошипела она, обернувшись назад – из приоткрытой двери комнате лился свет и доносились звуки идущего по телевизору мультфильма. – Не помню, чтобы я тебя приглашала.

– Когда-то я что-то подобное уже слышал. Так что с войти?

– Ничего с войти. Я сейчас немного занята, – снова воровато обернулась, а потом вернула взгляд нежданному гостю и заговорила тише: – Валюша дома. Так что, может, поговорим в другой…

– Она моя же, да? – без предисловий спросил он, придавливая ее тяжелым взглядом. – Просто скажи, да или нет.

– Артур…

– Я знаю свое имя. Да или нет?

Вместо ответа она вытолкнула его за порог, и сама вышла следом, прикрыв за собой дверь.

– Пожалуйста, не кричи. У нас здесь стены картонные!

– Ответь на мой вопрос уже! – разозлился он, ударив ладонью о стену прямо возле ее головы. Она вздрогнула, но стойко не сделала и шагу.

– Растерял свою хваленую непробиваемость? Мельчаешь, Вишневский.

– Какого черта ты скрыла от меня дочь? – возмутился он и, не убирая руки, приблизился к ее лицу. – Ты должна была рассказать мне, что беременна. Обязана!

– И что бы это изменило? Что?! Ты бы бросил свою Америку, учебу, перспективы, вольную жизнь, ради ребенка, который тебе не нужен? Вот только не надо, ладно, – в голосе мелькнула обида. – Да, биологически она твоя, но по документам отца у нее нет.

Вот и ответ. Значит, все-таки точно его…

Артур сам не мог понять, что почувствовал в этот момент. И вроде бы морально он был к этому готов, но одно дело предполагать и совсем другое – узнать точно.

У него уже три с лишним года как есть ребенок. Человек, который носит в себе его гены, его черты. Обалдеть можно.

Ребенок, который носит чужую фамилию…

– Получается, она Игнатова?

– Игнатова.

– А отчество? Уж не Валентиновна ли? – не смог-таки скрыть в голосе сарказм. – Только не говори, что моя дочь видит, как ты таскаешь в дом какого-то…

– Давай ты не будешь указывать мне, что делать, хорошо? – задрав подбородок, не стушевалась она. – И вообще, откуда ты узнал про Валю? Ты что, рылся в моей личной жизни?

– Валю! – повторил он и, если бы в него с детства не заложили базовые основы хорошего воспитания, точно бы сплюнул. – Только не говори, что ты мою дочь в честь него назвала.

– Я назвала ее в честь бабушки. И если тебя это успокоит, с Валентином мы познакомились уже после ее рождения. Совсем недавно.

– Ты где его подцепила вообще? В консерватории? Или, может, в читальном зале библиотеки рядом сидели?

– А тебе-то какая разница, Вишневский, где я его подцепила? – она скрестила на груди руки и улыбнулась. – Тебя моя жизнь ну вот совсем не касается!

– Ты воспитываешь моего ребенка! Который видит как…

– Откуда ты знаешь, что именно она видит? – не дала даже договорить, бросившись на амбразуру, едва только речь зашла о дочери в таком ключе. – Ты понятия не имеешь, как мы жили все эти годы, не знаешь, через что мне пришлось пройти, как мы тут справлялись вообще, а теперь заявился и решил, что имеешь право стоять тут и указывать мне, что я могу делать, а что нет?

Глаза метали молнии, и та, что недавно просила сбавить тон, апеллируя тонкими стенами, сейчас сама говорила далеко не шепотом.

– Лучше уходи, хорошо? Живи своей красивой дорогой жизнью, меняй тачки и подружек, а в наши жизни с дочкой не лезь! Не было тебя столько лет и не надо! – на секунду ее голос дрогнул, но действительно лишь на секунду – собралась она на зависть быстро, даже он, который сызмальства привык держать себя в руках, мысленно поаплодировал ее железобетонной выдержке. – Пожалуйста, Артур, уходи.

– Посылаешь меня, значит, да? Прямо как тогда…

– Кто бы говорил, – горько усмехнулась она, и причину ее усмешки он не понял.

Ведет себя так, будто это он кругом виноват. Кинул ее, использовал, хотя на деле все было совсем наоборот.

Хотя это так по-женски, свалить свою вину на мужика.

– Значит, так, – подумав, принял решение он. – Я хочу, чтобы моя дочь узнала правду.

– Ни. За. Что! – отрезала она, и так твердо, что он малость обалдел.

Да кто подменил его Веснушку? Ту, скромную, робкую, милую?

Стоп. Он подумал его?

– Валюша знает, что папы у нее нет. И я не позволю травмировать ее психику! Сейчас ты появишься, поиграешь в отца, потом тебе надоест и ты испаришься, и что делать потом мне? По психологам ее водить? Она слишком впечатлительна.

– В смысле – нет папы? – опешил он. – Совсем?

– Совсем.

– И где я? Ты что, наплела ребенку расхожих сказок о том, что ее отец капитан дальнего плавания, который затерялся где-то в море? Или что там в этом случае говорят.

– Я сказала, что тебя просто нет. Вырастет, сама поймет. И наверняка примет мою сторону.

– Я не согласен.

– Мне все равно. И на тебя, и на твои слова.

Вот упрямая!

Он злился, негодовал, не понимал, какого черта происходит. Разговор пошел вот совершенно не по тому сценарию, что он себе придумал.

Он впервые очутился в подобной ситуации и оказался к такому совершенно не готов, хотя раньше думал, что ничто не сможет вывести его из равновесия. И даже понимая, что сказанное им сейчас вот совсем не добавит ему плюсов, он решил, что обязан скинуть с нее спесь и вывести разговор в то русло, что выгодно ему.

Конечно, он прекрасно знал, что все сказанное им будет полной профанацией, но был обязан проверить ее настоящие эмоции.

– Все равно на меня, значит… – тихо проговорил он и подошел к ней еще ближе. Убрал упавшие на грудь рыжие пряди и не без удовольствия отметил, как быстро забилась венка на ее шее и как тонкие предплечья покрылись мурашками. – Тогда я просто заберу у тебя свою дочь, – это прошептал уже на ухо. – Вот и все.

Где-то внизу бахнула металлическая дверь и послышались тяжелые шаги по ступенькам.

Она подняла на него округлившиеся глаза, в которых плескался настоящий животный испуг.

Она, та самая Веснушка. Без налета стервозности и напускной смелости. Он сделал ставку на не совсем честную игру и она оказалась верной.

– Ты не посмеешь.

– Еще как посмею, ты же знаешь. Ты сама отказалась со мной по-хорошему. А по-плохому я не люблю.

– Да как ты…

– Ты с самого начала повела себя неправильно, все решила за меня. Почему бы мне не взять реванш?

– Да она не нужна тебе! Ты хочешь сделать это мне назло, да? Скажи, что я права. А я права!

– А что тут у вас происходит? – раздался за спиной удивленный бас, и Вишневский раздраженно обернулся.

Позади стоял огромный, словно медведь, мужик, удерживая в каждой руке по пакету из супермаркета. Да в нем килограмм сто пятьдесят, не меньше. Здоровенный белобрысый гризли: грузный, неповоротливый.

Но не смотря на его габариты Вишневский был твердо намерен избавиться от мешающего элемента. Даже рискуя своими идеальными зубами.

– Шел бы ты, мужик, куда шел.

Мужик захлопал белесыми ресницами и перевел непонимающий взгляд на Веснушку:

– Аглая, это вообще кто?

Веснушка скинула со своего плеча руку Вишневского и, вздохнув, устало провела ладонью по лицу:

– Это Артур, мой… знакомый. Артур, это Валентин. Мой сосед и друг.

Тот самый Валя?

М-да, совсем не так он его себе представлял. Этому Вале только тушки освежевывать. Причем голыми руками.

Но не взирая на это элемент не переставал быть мешающим. И Вишневский, рискуя своим элитарным фейсом, кинул на человека-гору хмурый взгляд:

– Иди, Валя. У нас тут серьезный разговор с твоей соседкой.

– Аглай… – одно слово, а звучало как призыв к действию. Ручки пакетов тревожно затрещали в огромных кулаках.

Вишневский знал, что большие шкафы и падают громко, и настроение, кстати, благоволило как никогда, но драка закончилась не успев начаться.

– Иди, Валь, все нормально, – снова вздохнула.

– Точно?

– Точно.

– Ну, если что, зови, – предупредил он и, переваливаясь, скрылся за соседней дверью.

– А он всегда девушку свою бросает в подобных ситуациях? – кивнул ему вслед Артур. – Не дрищ, а все равно лох.

– Я сама ему сказала уйти!

– Послушный, значит...

– Что тебе нужно, Вишневский, а? Четыре года тебя не было и вот! Ты специально вернулся, чтобы мне жизнь испортить?

– Ма-ам, – в дверном проеме появилась лохматая макушка. Увидев Артура, девочка улыбнулась. – Привет.

– Привет, – поздоровался он, пытаясь понять, что чувствует теперь, узнав, что она точно его дочь. Опустившись на корточки, аккуратно дернул ее за тощую косичку: – Как дела, Кнопка?

– Я не кнопка!

– А кто же ты?

– Меня зовут Валюша! Но мама называет меня вишенкой.

– Милая, иди в дом, ладно? Тут дует, – засуетилась Веснушка, осознав, что дочурка сдала ее буквально с потрохами. – Я сейчас приду. Иди.

– А он? – с детской непосредственностью кивнула на Вишневского.

– А он уже уходит, – спровадив дочь, бросила на Артура полный бессилия взгляд.

– Вишенка, значит… – проговорил он вслух. – А теперь повтори еще раз, как сильно я тебе безразличен.

– Мне пора, – снова тяжелый вздох и не менее тяжелый взгляд. – Пожалуйста, не приходи сюда больше. И уж тем более не смей угрожать.

И ушла, закрыв за собой дверь.

Он постоял несколько мгновений в гудящей тишине лестничной клетки, улавливая отдаленные звуки жизни за чужой дверью, а после развернулся и ушел.

Ему нужно было хорошо обо всем подумать.

Часть 5

***

– Раскраска просто класс! Мам, смотри, мам! Ма-ам!

– Да, действительно класс.

– Поразукрашивай со мной.

– Правильно говорить "пораскрашивай". И давай чуть позже, ладно? Беги пока в свою комнату, скоро я позову тебя кушать, – испытывая угрызения совести, что спровадила дочь, Аглая закрыла дверь на кухню и, подойдя к окну, убрала занавеску. Осмотрела забитый соседскими машинами двор. Автомобиль Вишневского она узнала сразу, таких дорогих марок в их районе в жизни никогда не было.

Не уехал еще... Да и приезжал зачем? Чтобы своим появлением снова разбередить ей душу?

Она только научилась жить без груза прошлого, отпустила и смирилась. Ведь не нужна ему дочь, зачем она ему? Такому карьеристу с идеальной репутацией и дипломом о получении степени магистра в Гарвардском университете.

Он никогда не хотел детей, она об этом знала. И то, что ее он никогда по-настоящему не любил, она знала тоже. Нет, что-то безусловно было: симпатия, интерес, игра, но не то самое чувство, которого она от него ждала. Не смотря на полное понимание горькой действительности она все равно решила родить Валюшу и не было ни дня, чтобы она вдруг об этом пожалела.

О беременности она узнала довольно поздно, долгое время ее не смущали ни длительная задержка, ни отсутствие аппетита, ни утренняя тошнота. Все это она списывала на сильный стресс после его предательства и отъезда. Когда он уехал в Америку, она долго не могла прийти в себя, рыдая в подушку в своей комнате. И ведь понимала головой, что такой исход был неизбежен, что с самого начала не нужно было строить иллюзий, а глупое сердце все равно верило…

Потом купленный тайком тест на беременность, обострившийся токсикоз, признание матери в том, что ждет ребенка...

Она не сказала ей, кто отец. Никому не сказала. Хотя была уверена, что мама догадалась сама, правда, никогда своих предположений она вслух не озвучивала. Она не осудила ее и уж тем более не заставляла избавиться от ребенка, только лишь сказала: "ну что ж, значит, будем рожать". И Аглая родила. Ровно через девять месяцев крепкую девочку весом в целых четыре килограмма триста пятьдесят грамм. И понеслось: оформление пособий, молочная кухня, талоны в детскую поликлинику, потница, диатез, календарь прививок… Валюша практически не спала до года ночами, молодая мама ходила словно зомби, и счастливые фотографии одноклассниц, которые поступили куда хотели, совсем не добавляли ей оптимизма. На нее показывали пальцем.

Ее осуждали. Ее жалели. Задавали бестактные вопросы и строили предположения.

Конечно, отличница, приличная девочка и вдруг "принесла в подоле", ведь ни с кем же не встречалась даже! Особенно любопытные "доброжелатели" не исключали, что она обязательно повторит печальную судьбу своей тети. Но назло всем Аглая не расклеилась: едва Валюше исполнился год, сразу поступила на заочное, устроилась на работу в логистический центр и, подкопив, сняла квартиру в городе. Она со всем справилась и по праву гордилась собой. И была бесконечно счастлива, что не совершила непоправимую ошибку, ведь ее дочь – настоящее чудо, маленький вихрь, который перевернул ее жизнь вверх дном. Совсем как когда-то ее отец, который потом покинул страну, так и не узнав, что у него будет ребенок...

Признаться, было у нее несколько малодушных порывов все ему рассказать: сначала о беременности, когда только увидела две полоски, потом когда родила. Затем когда Валюше исполнился год. Но каждый раз ее останавливал разум – а какой во всем этом смысл? Даже она одна никогда не была ему по-настоящему нужна, о чем он открыто заявил своей матери в тот роковой вечер, а уж вместе с нежеланной дочерью не будет нужна тем более.

Зачем ему ребенок от какой-то дочери кухарки? Она приняла решение не унижать себя этим звонком. И ничего не рассказала. И почему-то совсем не думала о том, что когда-то он вернется и проявит интерес к ее жизни. Она была уверена, что он ее забыл, но, как вышло, нет… И она не знала, что обо всем этом думать.

Голова шла кру́гом: волнение, страх за будущее, за то, что вдруг он на самом деле захочет отобрать у нее дочь. И он сам… Она смотрела в окно на его машину и проклинала себя за душевную бурю, связанную с его приходом. За то, как отреагировало тело на его близкое присутствие, за воспоминания о тех нескольких днях, когда она еще позволяла себе наивно верить в сказку…

Неожиданный звонок в дверь заставил ее подпрыгнуть на месте и резко задернуть занавеску обратно.

Это он. Вернулся.

Выходил он из машины или нет?

Она настолько погрузилась в свои размышления, что упустила этот момент.

Первая мысль – не открывать! И тут же поняла, как глупо это будет выглядеть. Она уже не та Аглая, которую он когда-то знал, и та школа жизни, которую она прошла благодаря ему же, не прошла для нее даром.

Он может говорить, что хочет, запугивать ее как хочет – не сработает. И она обязательно найдет, что ему ответить.

Бросив в зеркало быстрый взгляд, она поправила соскользнувшую с плеча футболку, волосы и повернула ключ…

– А, Валь, это ты. Проходи, – посторонилась, не понимая, что именно почувствовала в этот момент.

Радость, что это не Вишневский или все-таки разочарование, что это не он?

– А я пирожные картошка принес, – Валентин приподнял бумажную коробку и, чуть пригнув голову, вошел в дом. – К чаю.

С Валентином они познакомились пару месяцев назад, после того как он снял соседнюю квартиру. Добродушный тридцатипятилетний холостяк, без вредных привычек и, несмотря на внушающие габариты, довольно безобидный. Она знала, что нравится ему, и что вот эти его чаепития не просто так, но пока ответить взаимностью не могла. Не тянуло, не горело... Ей вообще порой казалось, что то чувство, которое она уже когда-то испытала, больше ни с кем другим никогда не повторится. Слишком сильной была ее слепая любовь... и слишком больной боль предательства.

– Тогда мой руки, мы как раз собрались ужинать, – забрала коробку с презентом и пошла накрывать на стол.

Когда Валюша кое-как доела свою порцию и убежала в комнату смотреть мультфильмы, они с Валентином остались наедине. Признаться, она не слишком любила эти моменты, почему-то ей сразу же становилось немного неловко. А сегодня там более, после той сцены на лестничной клетке…

Кажется, он вдруг вспомнил о том же самом.

– Все нормально было после того, как я ушел? – спросил, отставляя пустую кружку чая. Третью по счету. Аппетит у него поистине был отменный. – Вид у того типа́ был не очень дружелюбный.

– Да, все хорошо. Если бы вдруг что, я бы позвала тебя на помощь, – собрала со стола пустые тарелки, подумав о том: а почему же он ее вот так просто оставил один на один с Вишневским? А если бы он оказался психопатом? Ударил ее или еще что похуже?