Там, где замирает эхо

— О… Килиана… Доброй ночи, — пропела она, преграждая путь.

— Доброй ночи, Шенна.

— Чего это вы блуждаете по ночам? — Шенна приподняла бровь. — Я-то думала, Его Величество безустанно радует вас супружеским долгом… Или вы ему уже наскучили? Как-то быстро, вы не находите?

— А вы всегда суете нос в чужую постель, Шенна? Или это ваше семейное хобби — считать чужие вдохи? — Килиана скрестила руки на груди.

— Просто интересно, как быстро король наплодит грязных полукровок от безумной девы, — Шенна подошла ближе, обманчиво ласково нашептывая прямо в лицо Килиане. — Посудите сами. Совет и так вас не жалует. Народ плюет вслед. А тут еще и маленькие грязнокровки с разноцветными глазами… Какая жалость. Совет никогда не одобрит таких… наследников.

— Вас это не касается, — процедила Килиана. Внутри неё всё превратилось в комок льда.

— Хм… — Шенна мечтательно прикрыла глаза. — После ужина с Его Величеством мы очень… продуктивно поговорили с дедушкой. Он тоже считает, что Александру нужен кто-то более… достойный. Кто-то, кто не будет тянуть его на дно офелийской кровью.

Она сделала паузу, облизнула губы и добавила с придыханием:

— Ах да… ваш муж за ужином был такой… обходительный. Такой внимательный. Его руки… они такие нежные, правда?

Шенна закрыла глаза, словно смакуя воспоминание. Килиана увидела, как та едва заметно прикусила губу и бросила на неё торжествующий взгляд хищницы.

— Я думаю, нам не стоит продолжать разговор о ваших влажных фантазиях, леди Корвин, — отрезала Килиана. Голос прозвучал удивительно ровно и холодно, хоть внутри всё скручивалось. — Всего доброго.

Она развернулась, не намереваясь слушать дальше.

— Вы ему не нужны, Килиана! — крикнула ей вслед Шенна. Ее голос сорвался на злую истерику, разлетелся эхом по гулкому коридору: — Вы спасли его, и это просто чувство благодарности! Ничего больше! Он просто обязан вам жизнью!

Килиана не оборачивалась, но её шаг ускорился. Она почти побежала, путаясь пальцами в легкой накидке. Подол платья казался невыносимо тяжёлым, готовым утянуть её вниз.

Она юркнула в покои, быстро прикрыла тяжелую дверь, и тихо задвинула засов.

В спальне царил уютный, теплый полумрак. На широкой кровати всё так же мирно спал Александр. Натянутое покрывало сползло к его бедрам, одна рука покоилась на соседней подушке — там, где еще недавно лежала она. Его дыхание было ровным, безмятежным.

Килиана подошла к постели. Собрать остатки гордости перед Шенной было легко, но здесь, в тишине, зерно сомнения дало мгновенный побег.

«Благодарность… Просто чувство долга за то, что не дала ему погибнуть от рук отца… Моё нахождение рядом с ним делает его власть уязвимой»

Она затаила дыхание и бесшумно опустилась на край матраса. Александр слегка пошевелился, но не проснулся.

Килиана подняла невесомую руку и едва касаясь, приложила ладонь к его щеке. Пальцы ощутили жесткую, колючую щетину, темневшую на его скулах и подбородке. Это мелкое, живое ощущение немного отрезвило её.

Она наклонилась ниже и прикоснулась губами к его щеке, а затем — к его мягким, теплым губам. Поцелуй получился невероятно отчаянным и долгим. Килиана замерла и задержалась чуточку дольше положенного. Она отчаянно пыталась через это касание выпить его настоящее отношение к ней и выжечь из памяти шепот Шенны.

Александр сквозь сон слабо вздохнул, его ладонь во сне дернулась, нащупала её бедро. Она накрыла его пальцами своими.

2 августа 1021 г.

Рассвет в Марсее всегда наступал внезапно, словно кто-то сдирал с неба серый холст. Но этим утром солнце еще только просыпалось. Каменные плиты пола оставались прохладными, а тонкие шелковые портьеры у открытого окна лениво вздрагивали от слабого сквозняка.

Килиана проснулась не от собственного крика и не от металлического лязга засовов, как бывало все эти недели.

Она просто открыла глаза.

В комнате пахло остывающим камнем, хвоей и теплом постели. Справа, совсем рядом, она услышала глубокое дыхание.

Александр лежал на боку, подперев щеку согнутой в локте рукой. Он уже не спал. Его каштановые волосы, обычно зачесанные назад перед выходом к свите, сейчас торчали в разные стороны, путались на макушке. На щеках пробилась жесткая, темная щетина. Это делало его чуточку старше. В зеленых глазах с карими крапинками не было ни королевской настороженности, ни страха пленника. Он просто смотрел на нее. Не мигая, с тихим, почти детским любопытством.

Килиана пошевелилась, простыня зашуршала.

— Давно не спишь? — голос у нее после сна вышел хриплым, надтреснутым.

— С полчаса, — так же тихо отозвался он. Уголок его рта едва заметно дрогнул. — Ты смешно морщишь нос, когда тебе что-то снится. Будто споришь с кем-то во сне.

— Я не спорю, — Килиана спрятала лицо в подушку, чувствуя, как к щекам приливает жар. — Мне ничего не снилось. Впервые за долгое время.

Александр ничего не сказал. Он медленно, не делая резких движений, протянул руку и кончиками пальцев коснулся ее виска. Осторожно подцепил огненную прядь, запутавшуюся на ресницах, и завел ее за ухо. Его пальцы были шершавыми, со следами въевшейся работы. Они касались кожи невесомо, задержались на бледной скуле.

— Тебе не пора на утренний доклад? — спросила она, хотя меньше всего на свете хотела, чтобы он сейчас вставал. — Корвин и Вальтер, наверное, уже пересчитывают караулы у ворот.

Александр тяжело, с наслаждением потянулся, так что плечевые суставы глухо щелкнули.

— Пусть пересчитывают. Я передал через пажа, что у меня раскалывается голова и меня не будет до самого полудня. Пусть Эрен сам разбирается с прошениями кожевников.

Килиана приподнялась на локте, удивленно вскинув брови:

— Ты соврал канцлеру?

— Я — король, — Александр хмыкнул, перевернулся на спину и закинул руки за голову, глядя в лепной потолок. — Имею я право хотя бы раз проснуться, когда захочу, а не когда звонят храмовые колокола? К тому же… это не совсем ложь. От их бесконечных жалоб на пошлины у меня действительно начинает трещать в затылке.

Они провалялись в постели еще час, никуда не спеша. Разговаривали шепотом, ни о чем: Александр жаловался на тяжесть парадных сапог, в которых немеют пальцы, Килиана рассказывала, как в детстве пыталась спрятать под кроватью раненого сорочонка, а тот разодрал отцовские атласные туфли.

Около девяти Александр все же вылез из-под одеяла. Накинул легкие штаны, босиком вышел в приемную и через пару минут вернулся с тяжелым медным подносом.

— Сам отобрал у дежурного слуги, — самодовольно объявил он и с глухим стуком поставил ношу прямо на край матраса. — Сказал, чтобы на этаж никого не пускали.

Завтрак вышел нелепым и беспорядочным. Не было серебряных приборов и чинных поклонов. Хлебные лепешки с хрустящей корочкой крошились прямо на простыни, заставляя Килиану то и дело отряхивать подол ночной рубашки. Темный инжир брызгал сладким липким соком и пачкал пальцы, а горячий настой чабреца в глиняных кружках обжигал язык.

Александр, жуя кусок мягкого соленого сыра, вдруг вспомнил, как Феликс учил его объезжать упрямого полудикого козла на старой офелийской ферме.

— Он был старый и бешеный, — Александр размахивал куском лепешки, смеясь одними глазами. — Феликс сказал: «Удержишься в седле три круга по загону — получишь настоящий кинжал». Я вцепился в его рога, как клещ. Козел протащил меня через весь забор, влетел задом в терновник и сбросил прямо в навозную кучу.

— И ты получил кинжал? — улыбнулась Килиана, вытирая пальцы о край полотна.

— Нет. Я неделю выковыривал колючки из штанов и отмывался от вони в ручье. Феликс потом месяц надо мной шутил.

Килиана рассмеялась. По-настоящему, легко, чувствуя, как этот чистый смех растворяет остатки ночной тревоги.

Ближе к полудню, когда солнце уже залило комнату, в тяжелую дубовую дверь осторожно постучали. Не три резких, властных удара стражи и не царственный стук канцлера. Стук был дробным, мягким, словно гость боялся потревожить тишину.

Килиана по привычке дернулась, выпрямила спину и натянула одеяло до подбородка.

— Кто там? — окликнул Александр, вставая с кресла.

— Ваше Величество… Это я, — раздался из-за створки смущенный, запыхавшийся голос.

Килиана замерла. Внутри что-то оборвалось и тут же взмыло вверх.

— Мэри?..

Александр шагнул к выходу и распахнул тяжелую створку.

На пороге стояла невысокая, полноватая женщина в простом дорожном платье из серой офелийской шерсти и белом, чуть сбитом набок чепце. В руках она судорожно прижимала к фартуку плетеную корзину, накрытую вышитым полотенцем. Лицо ее раскраснелось от жары, на круглом лбу блестели бисеринки пота, а добрые карие глаза были полны слез.

— Ох, милостивые Боги… — выдохнула Мэри и выронила корзинку на каменный пол.

Корзинка глухо стукнулась, из нее выкатились два пучка сушеной травы, но служанка даже не взглянула на них.

Килиана вскочила с постели босиком, наплевав на растрепанные волосы и на то, что на ней была лишь тонкая льняная сорочка. Она в два шага пересекла спальню и с размаху уткнулась лицом в мягкое плечо женщины.

Мэри крепко сгребла ее в охапку. От нее пахло так знакомо, так невыносимо по-домашнему. Сушеный чабрец, ржаная мука, мыло и тот самый сырой ветер Офелии, которого так не хватало в этой душной Марсее.

— Живая… Девочка моя, живая… — запричитала Мэри. Она шмыгала носом и гладила Килиану по спине тяжелой, теплой ладонью. — А я-то места себе не находила! Всю дорогу из Офелии молилась, чтобы лекари не напортачили…

— Где ты была? — Килиана всхлипнула. Не разжимая объятий, спрятала мокрое лицо в складках ее воротника. — Я думала… я боялась, что тебя оставили во дворце. Среди тех…

— Да куда ж я денусь от тебя, глупая? — Мэри слегка отстранила принцессу, взяла ее лицо в свои загрубевшие ладони и принялась вытирать ее слезы краем фартука.

— У сестры моей, Аннабель, беда стряслась. Муж-то ее, сапожник, еще в прошлую зиму сгинул, крыша в лачуге прогнила, ребятишки голодные сидят… Пока я помогла им углы разобрать, пока дров натаскала да крупы на рынке выменяла… Не могла бросить кровинушек на улице. Прости меня, старую дуру! Думала, во дворце-то ты под присмотром, а сама извелась вся!

— Всё хорошо, Мэри. Всё в порядке, — Килиана улыбнулась сквозь слезы, сжала ее широкие запястья. — Главное, что ты цела. И семья твоя в безопасности.

Александр стоял чуть поодаль, прислонившись плечом к дверному косяку, и молча наблюдал за ними. На его губах блуждала мягкая полуулыбка. Он подобрал с пола выпавшие пучки трав и протянул их Мэри:

— Проходи в покои, Мэри. Здесь тебя никто не тронет.

Служанка торопливо поклонилась королю, вытерла нос платком:

— Спасибо, Ваше Величество… Солнышко наше заступное.

Она тут же повернулась к Килиане, и слезливая мягкость на ее лице сменилась привычным хозяйским ворчанием:

— Так, а ну-ка сядь в кресло. Ишь, худая какая стала, ребра светятся! И бледная, как простыня… Это солнце здешнее тебя совсем не берет, что ли? Ничего, сейчас разберемся. Я там на кухне у них уже побывала — батюшки мои, одни пряности да бараний жир! Ни черта варить не умеют, ни травы запарить. Я у главного повара мешок овсяной муки отобрала и ромашку нашу. Сейчас чай заварю, как дома.

Мэри засуетилась по комнате с той удивительной, уютной уверенностью, которая мгновенно превращала любые холодные каменные хоромы в жилое место.

Около трех часов дня, когда зной на улицах стал спадать, Александр подошел к гардеробной и вытащил два простых льняных плаща с глубокими капюшонами.

— Собирайся, — сказал он с хитрой ухмылкой. — Дворец сегодня обойдется без нас. Я хочу показать тебе настоящий город. Не эти пыльные залы, а Марсею.

— Александр, а как же стража? Корвин… — заколебалась Килиана, но он лишь отмахнулся.

— Алекс ждет у нижних потайных ворот с двумя лошадьми. Никто не узнает.

Они выскользнули из замка через узкий переход, используемый водоносами. За высокими стенами дворцового холма Килиану встретил совсем иной мир — шумный, разноголосый, пропитанный пылью.

Они шли пешком по узким, круто спускающимся улочкам. Дома из белого ракушечника стояли так плотно, что их плоские крыши почти соединялись над головой. В воздухе мешались запахи жареной рыбы, сушеного аниса, печеного каштана и кожи. На балконах, перекликаясь, сушили белье женщины, мимо пробегали босоногие мальчишки с плетеными корзинами, полными инжира.

Никто не узнавал короля в простой льняной рубахе с засученными рукавами и девушку в просторном капюшоне. Александр крепко держал Килиану за руку, шаг за шагом уводил ее все ниже, к центру города.

Вскоре улочки расступились, и они вышли на Центральную площадь.

Здесь дыхание перехватывало от масштаба. В самом сердце площади высилась исполинская статуя Сола из белоснежного мрамора. Бог Солнца смотрел в небо, воздев над головой массивную позолоченную сферу.

Лучи солнца попадали точно на полированный металл, и сфера горела так ослепительно, что на нее невозможно было смотреть. Внизу, у подножия монумента, шумел рынок: торговцы зазывали покупателей, звенели медные монеты, пахло пряным вином и печеными хлебцами.

Александр на секунду сжал ее пальцы, наклонился к уху:

— Это Сол. Главный монумент столицы. Но самое красивое — дальше.

Они миновали торговые ряды и спустились к широкой набережной.

— Это Аввра — главная артерия Марсеи, которую в народе называют просто Золотой рекой. Ее воды несут с южных гор мелкий золотистый песок и ил.

В предзакатный час вся гладь реки засияла бронзой и жидким золотом. По реке медленно скользили деревянные баржи, груженые бочками с вином и тюками шелка. Гребцы напевали гортанные южные песни.

Килиана замерла на краю бревенчатого настила, жадно впитывая этот вид.

— Она правда кажется золотой… — прошептала она, прикрывая лицо от ослепительного блеска рукой.

— Осенью, когда с гор пойдут дожди, она станет темно-бурой, — тихо ответил Александр, вставал у нее за спиной и заглянул через её плечо на воду. — Но сейчас… сейчас она именно такая, какой мне её описывал Феликс.

Они пошли дальше вдоль русла, туда, где река расширялась, замедляла ход и впадала в морскую гавань.

— Именно здесь начинается Мраморный порт — древнейший причал столицы. Его сложили еще тысячу лет назад из обтёсанных вручную плит серо-белого мрамора. За столетия вода выгладила камень до зеркального блеска.

Никакой грязи — плиты спускались прямо в прозрачную, чуть зеленоватую воду широкими ступенями.

Отсюда разило совсем иначе: соленым морем, дегтем, мокрыми канатами, водорослями и свежей рыбой. Сварливо кричали белоснежные чайки.

Александр повел её вниз, по широким мраморным ступеням. Они уселись на верхнюю, согретую за день каменную плиту. Александр сбросил кожаные сапоги и опустил босые ноги в прохладную воду.

— Не бойся, разувайся, — улыбнулся он. — Вода теплая.

Килиана замялась, но взглянула на его спокойное лицо, подобрала подол голубого платья и тоже сняла туфли. Камень под руками был сухим, гладким и приятным. Когда прохладная речная вода коснулась ее босых ступней, Килиана тихо выдохнула.

Они сидели на краю мраморного пирса, плеская ногами в воде. Мимо них проплывала небольшая рыбацкая лодка; старый усатый марсеец на корме махнул им рукой и выкрикнул какое-то шутливое приветствие на местном наречии. Александр, смеясь ответил ему тем же.

— Ты счастлив здесь? — тихо спросила Килиана, глядя, как солнечные зайчики от воды пляшут на его щеке.

Александр замолчал. Он опустил взгляд на воду, в которой отражались их переплетенные руки.

— Я не знал этого города, Килиана, — медленно проговорил он. — Я рос в Офелии, среди туманов и серых скал. Мой дом был там. Но когда я приехал сюда… здесь все казалось слишком ярким, чужим. Я думал, что никогда не смогу полюбить этот камень.

Он повернулся к ней, взял ее руку и прижал к своей груди, туда, где ровно билось сердце:

— А сегодня… сегодня я иду по этому порту с тобой, и мне кажется, что Марсея наконец становится настоящей. Не короной, не долгом. Просто местом, где мы можем дышать. А ты?

— С тобой — да.

Килиана прислонилась головой к его плечу. В воздухе кричали чайки, вода тихо плескалась о мраморные ступенчатые плиты, и золотой свет заката медленно растворялся в наступающих сиреневых сумерках.

Наполненные гулом порта и соленым ветром, они возвращались во дворец уже затемно.

По дороге к верхним ярусам Александр повел её не через парадные лестницы, а через Нижние Террасы. Царские цитрусовые сады, раскинувшиеся по склону холма.

Здесь царил полумрак. Из раскаленного за день города они шагнули в настоящую освежающую прохладу. Сад был засажен старыми, лимонными и апельсиновыми деревьями с темной листвой. Между деревьями вились узкие дорожки из битой ракушки, а в центре журчал небольшой мраморный бассейн.

Воздух здесь был густым, пропитанным эфирными маслами, запахом созревшей цедры, влажной земли и ночных цветов.

— Это мое любимое место, — шепнул Александр, останавливая её у края бассейна.

Он сорвал с низкой ветки небольшой спелый лимон, разломил его пополам прямо пальцами и протянул ей. Смолистый, резко-кислый аромат брызнул в воздух.

Килиана поднесла половинку к лицу, вдохнула этот чистый, выбивающий любые плохие мысли запах и улыбнулась. Александр поднес свою половинку к ее губам, давая попробовать каплю сока. Килиана зажмурилась и скривилась от резкой кислоты. Александр тихо, сдавленно рассмеялся. Обнял её за талию и притянул к себе прямо среди этих пахнущих цедрой деревьев.

Они вернулись в покои, когда над Марсеей уже загорелись первые крупные звезды.

В спальне их ждал свежий ужин, который оставила Мэри: кувшин со сбитым холодным молоком, пресный сыр и еще теплые лепешки. Мэри зажгла всего одну маленькую масляную лампу в углу, и тихо ушла к себе.

Александр и Килиана ужинали прямо на диване у открытого окна, деля лепешку пополам. Разговаривать не хотелось — физическая усталость от долгой прогулки по городу навалилась удовольствием.

После еды Александр растянулся на широком диване, упершись спиной в подлокотник.

— Иди сюда, — пробормотал он, похлопал ладонью рядом с собой.

Килиана присела на край, а он, не открывая глаз, медленно притянул ее к себе, перевернулся и положил голову ей на колени.

Его веки подрагивали, дыхание почти сразу стало глубоким, длинным и ровным. Он уснул за считанные минуты — вымотанный ходьбой по порту, речным ветром и этим простым, долгожданным покоем.

Она осторожно опустила рукав и принялась медленно, бережно перебирать его темные каштановые завитки. Пальцы скользили по волосам, касались виска, очерчивали линию лба, спускались к жесткой щетине на скуле. За распахнутыми окнами тихо стрекотали цикады. Где-то далеко едва слышно кто-то пел, а ночной сквозняк приносил запах соленой воды, согретого мрамора и лимонного сада.

Килиана смотрела на спящего Александра — на его расслабленные губы, на темные ресницы, на тяжелую руку, безвольно лежавшую на ее бедре, — и впервые за долгие месяцы она действительно ощущала покой.

Полночь не приносила спасения. Стены дворца за день накалились так, что к ночи начали отдавать жар обратно. Комнаты превратились в подобие гончарных печей. В малом восточном кабинете горели всего две свечи из грубого желтого воска. Они коптили и роняли на пергаменты тяжелые капли.

Александр сидел за широким столом, ссутулившись так низко, что его лоб почти касался чернильных разводов на ведомостях. Голова раскалывалась. Боль начиналась где-то у основания черепа — тупая, пульсирующая, отдающая в виски. Перед глазами плясали мушки. Но хуже всего было правое плечо и шея. Старая травма от тяжелого железного ошейника, который на него нацепили еще в первую офелийскую зиму, на жаре всегда давала о себе знать. Мышцы стягивало узлом, пережимая жилы. Рука немела до самых кончиков пальцев.

Перед ним лежали требования герцога Корвина по снижению торговых пошлин для южных родов и отчет генерала Вальтера о нехватке зерна на пограничных заставах. Буквы двоились, сливались в сплошную серую паутину.

Александр бросил перо и обеими руками вцепился в виски, с силой надавливая пальцами на кость.

Дверь в кабинет тихо, почти беззвучно приоткрылась. Он даже не поднял головы — решил, что паж принес свежую воду.

— Оставь на столике и уходи, — прохрипел Александр, не разжимая век.

— Пажи давно спят, Ваше Величество, — раздался тихий, грудной голос.

Александр с трудом разомкнул воспаленные веки. Перед столом стояла Шенна.

На ней не было дневного пышного платья. Просторная домашняя накидка из струящегося шелка цвета темного граната, схваченная на талии золотым шнуром. Темные волосы были распущены и тяжелыми волнами падали на грудь. В руках она держала небольшую плошку из темного стекла и льняную салфетку.

От нее волной повеяло тем самым ароматом — жасмином, смешанным с корицей.

— Что ты здесь делаешь, Шенна? — Александр устало потер переносицу, пытаясь сфокусировать взгляд. — Уже поздно. Если тебя увидит стража…

— Стража знает, что мой дед ждет от вас подписанных указов до рассвета, — мягко, с легкой грустной улыбкой ответила она. Сделала шаг ближе к столу. — Дедушка завалил вас работой, словно вы не король, а его писарь. Я видела, как вы держались за шею во время вечерней трапезы. У вас снова спазм?

Александр поморщился, невольно коснулся окаменевшей мышцы у ключицы:

— Просто усталость. Иди к себе.

— Александр, вы едва держите голову, — она не отступила, обошла стол и встала позади его высокого резного кресла. — Это марсейский бальзам. Белая мята, масло миндаля и горный лавр. Он снимает жар и расслабляет жилы за четверть часа. Мой отец всегда лечил им спазмы после долгих переходов в седле. Позвольте помочь. Всего десять минут.

— Не нужно…

— Хватит упрямиться, — ее голос стал тише, в нем зазвучала почти сестринская властность, против которой у измученного юноши просто не осталось сил спорить. — Вы король, но ваше тело сделано из плоти и костей, а не из мрамора. Если вы свалитесь в лихорадке завтра, Совет разорвет трон на части.

Александр тяжело, прерывисто вздохнул и уронил руки на подлокотники. Сил сопротивляться не было. Перед глазами стояла мутная пелена.

Шенна отставила плошку на край стола, согрела ладони, растерев между ними каплю густого масла, и подошла к нему вплотную со спины. Ее пальцы коснулись его ворота. Легко она распустила шелковые завязки рубашки, потянула ткань в стороны. Обнажила шею, напряженные трапеции и верхнюю часть спины.

Прохладное мятное масло обожгло горящую, воспаленную кожу. Александр невольно вздрогнул, напряг плечи, но почти сразу длинные пальцы Шенны уверенно легли на окаменевшие узлы у основания шеи. Она знала, что делает. Ее движения были медленными, размеренными, с глубоким нажимом. Она разминала забитые мышцы, вдавливая подушечки больших пальцев прямо в зажатые нервы. Резкий холод начал проникать под кожу. Пульсирующий жар в затылке стихал.

— Вот здесь… — тихо прошептала она, наклоняясь чуть ближе. Ее дыхание коснулось его виска. — Здесь железо сдавливало вам кость… Я чувствую этот рубец.

Ее пальцы, скользкие от масла, плавно опустились ниже, прямо к основанию ключицы — туда, где бледнели старые полосы шрамов от кандалов.

Александр судорожно выдохнул. Острая боль в висках начала медленно отпускать. На смену ей пришла тяжелая слабость. Голова стала гранитной. Он закрыл глаза, не в силах больше держать веки открытыми. Его затылок сам собой откинулся назад, мягко опустился на спинку кресла.

— Легче?.. — едва слышно шепнула Шенна.

— Да… — сорвалось с его пересохших губ. Это было чистое физическое облегчение.

Шенна чуть ниже склонилась над ним. Ее распущенные темные волосы шелковистым пологом коснулись обнаженного плеча Александра. Она не просто разминала мышцы — ее ладони теперь плавно скользили по его обнаженной груди, они очерчивали контуры ребер и тонкие полосы старых рубцов.

Она ласкала эти шрамы с жадным, осторожным благоговением, словно заявляя свои права на каждый сантиметр его тела.

— Вы так много вынесли… — ее губы были в сантиметре от его скулы. От нее удушливо разило жасмином. — Бедный мой король… Вам больше не нужно нести эту боль в одиночку. Я здесь.

Александр сквозь туман в голове почувствовал, как ее руки скользят слишком низко, как ее грудь прижимается к спинке его кресла. Внутри шевельнулся запоздалый сигнал тревоги: