Там, где замирает эхо

Она увидела Липовый Лог, когда солнце растопило стену тумана.

Деревня лежала в широкой низине меж двух лесистых холмов. Здесь не было глины и плоских крыш. Под копытами лошади чавкала грязь. Дома рубили добротно, по-северному — из потемневших от дождей бревен липы и сосны. Крыши укрывал зеленый мох, над трубами вился тонкий печной дым. Пахло парным молоком, гнилыми яблоками и сырым лесом.

Килиана перевела дыхание. Она натянула капюшон на самый лоб, спрятала глаза и пряди волос, а после повела кобылу по главной улице.

Килиана шла по деревенской колее. Разодранные бедра и забитые ноги давали о себе знать. Кобыла едва переставляла ноги. Сожженное лицо пульсировало, губы потрескались, и перед глазами то и дело плыли мутные круги.

У невысокого забора, где сушились на колышках глиняные горшки, возилась старая бабка в заплатанном холщовом платке. Услышав тяжелый конский шаг, она выпрямилась. Подслеповато прищурилась на солнце из-под узловатой ладони. Она не стала кричать про ведьму. Не бросила камень. Она просто смотрела — долго, по-старчески цепко — на мужской рукав, на воспаленную красную шею.

Старуха молча зачерпнула деревянным ковшом из кадки у крыльца колодезной воды, сделала два шага к забору и протянула ковш.

— На, испей, болезная, — прошамкала она. Без жалости, а с той простой деревенской привычностью к чужому горю, с какой подают хлеб нищему. — Ишь, сожгло тебя полуденное солнце-то… В лощине-то отпустит. Пей, не бойся, колодезная.

Килиана замерла. Она взяла ковш дрожащими пальцами, расплескивая капли на пыльные башмаки, и жадно припала к дереву. Вода обожгла зубы холодом, но смыла с губ привкус столичной пыли. В столице в нее плевали, укутанную в шелка. А здесь, в грязи и чужой мужской рубахе, ей просто дали напиться.

Килиана судорожно кивнула, не в силах выговорить «спасибо» и вернула ковш. Старуха только махнула сухонькой рукой и побрела обратно к крыльцу. Девушка взяла кобылу за поводья и пошла дальше.

Навстречу попался мужик в холщовой рубахе с топором за поясом. Он смерил путницу долгим взглядом и сплюнул под ноги, но ничего не сказал. Чужаков на тракте у границы хватало.

— Где старосту найти, мил человек? — негромко спросила Килиана и постаралась не поднимать лица. Голос после двух дней молчания прозвучал сипло.

Мужик махнул рукой в сторону дальнего конца улицы, где у самого леса стоял крепкий дом с высоким крыльцом:

— К деду Гордею иди. За амбарами его дом.

Староста оказался коренастым стариком с широкой седой бородой и белёсыми глазами. Он сидел на крыльце и строгал рубанком черенок для косы, когда Килиана остановила кобылу у его калитки.

— Доброго утра, хозяин, — произнесла она и оперлась рукой о плетень.

Старик отложил рубанок. Стряхнул стружку с колен и медленно поднялся. Его взгляд сразу зацепился за породистую королевскую кобылу. Потом за тонкий лен мужской рубахи под дорожной накидкой и за край холщовой сумки.

— И тебе не хворать, парень… али девка? — старик прищурился. — Голос вроде женский, а одежа с мужского плеча. Откуда путь держишь?

— Издалека, — Килиана сделала шаг ближе. — Мне жилье нужно. Угол тихий, чтобы на зиму остаться. Есть в деревне пустой дом?

Гордей покачал головой:

— Пустые дома денег стоят, милая. За просто так нынче и собака в конуру не пустит. А у тебя по лицу видать — беглая. Небось от мужа сбежала? Или от господ со столичных виноградников?

Килиана не стала оправдываться. Она развязала узел на холщовой сумке и опустила руку внутрь. Она вытащила тяжелый золотой браслет с узором в виде солнечных лучей и пару серебряных серег с офелийскими кристаллами. Металл тускло блеснул на солнце.

У старика брови полезли на лоб. Он взял браслет двумя загрубелыми пальцами. Взвесил на ладони и провел ногтем по филиграни, проверяя пробу:

— Ого… Работа городская, тонкая. Золото червонное. Откуда у тебя такое добро?

— Муж подарил, — ровно ответила Килиана и посмотрела старику прямо в переносицу из-под тени капюшона. — Мужа больше нет. А мне нужно жить.

Гордей помолчал и разглядел драгоценности. В глазах старого крестьянина мелькнула алчность пополам с опаской, но жажда наживы перевесила. Такие вещи в этой глуши стоили целое состояние.

— На самом краю, у старого ельника, стоит дом вдовы Марфы, — проговорил он и спрятал браслет в глубокий карман безрукавки. — Марфа в прошлую зиму преставилась, родни не осталось. Дом крепкий, из липового бруса, крышу только в одном месте подправить надо да печь прочистить. Дров во дворе на месяц хватит, колодец рядом.

Он посмотрел на серьги на ее ладони:

— За браслет дом тебе отпишу по деревенскому уряду, никто не сунется. А серьги… серьги лавочнику за рекой отдашь. Я ему шепну, он тебе мешок ржаной муки даст, крупы, соли пару пудов, посуду глиняную и одежу теплую справит. Да еще серебра на сдачу останется, чтоб до весны не бедствовать.

— Идет, — выдохнула Килиана и протянула ему серьги. — Только уговор: вопросов мне не задавать и до города про меня не трепаться.

— А мне какое дело? — хмыкнул старик и спрятал серебро следом за золотом. — Здесь у каждого второго за плечами грех водится. Граница близко. Живи, коли руки есть.

Дом на краю Липового Лога стоял почти вплотную к стене векового леса. Бревна потемнели от времени, маленькие оконца затянуло паутиной. Двор зарос высокой крапивой и лопухами. Но когда Килиана толкнула скрипучую дверь и шагнула через высокий порог, ее обдало запахом полыни, остывшей глиняной печи и старого дерева. Здесь было пусто и пыльно.

Она завела кобылу в покосившийся сарай за домом. Насыпала ей остатки овса в корыто и принесла ведро холодной воды из колодца. Лошадь благодарно ткнулась мордой ей в живот.

Килиана вернулась в дом, опустила тяжелую засовную щеколду на двери и привалилась спиной к грубым, неотесанным бревнам стены. Сумка на полу была пуста — в ней осталась лишь пара мелких серебряных монет, оставленных Гордеем на первое время, да черствая корка хлеба. Килиана коснулась ладонью груди и тёплый металл отозвался вспышкой воспоминанния.

Они сидели на теплых мраморных плитах Мраморного порта и болтали ногами в речной воде. Александр вдруг замолчал и полез в карман брюк.

Его пальцы немного путались. Руки у него были сильными, привыкшими к кинжалу и кандалам, а вещица, которую он достал, оказалась крошечной.

— Я… я не покупал это, — неловко пробормотал он и посмотрел куда-то в сторону проплывающей мимо рыбацкой лодки. На его щеках сквозь загар проступил легкий румянец. — Когда мы еще были в Офелии, в замковой кузнице оставался серебряный лом. Я выковал это сам. Руки дрожали, так что вышло, наверное, кривовато…

Он разжал ладонь.

На его ладони блеснула тонкая серебряная цепочка. На ней покачивался необычный кулон: выплавленная вручную серебряная капля. Неровная, сохранившая едва заметные следы чекана. Внутри нее застыл крошечный темный речной камешек, сквозь который на солнце пробивались золотистые и синие искры. Он был странным, шероховатым на ощупь. В нем не было дворцового глянца — только тепло металла и живого огня.

— Он похож на твои глаза, — сказал Александр, а после опустил взгляд. — Тёмный и светлый одновременно. Я хотел подарить его тебе, когда всё закончится. Чтобы ты помнила: даже если вокруг будут руины… ты не одна.

Он завел руки ей за шею. Его пальцы, пахнущие инжиром и солью, коснулись ее затылка и застегнули крошечный замочек. Кулон опустился в ямку между ключицами и тут же перенял тепло ее кожи.

В полумраке заброшенного дома Килиана продолжала сидеть на пыльном дощатом полу.

Под воротом широкой льняной рубахи, прямо у самого сердца, висело то единственное, что она не продала. Да и не смогла бы. Не посмела.

Онемевшими от усталости пальцами Килиана нащупала под тканью цепочку и вытянула серебряную каплю наружу. Металл оставался тёплым. Она провела подушечкой пальца по неровным следам чекана. Там, где Александр касался металла своим инструментом, где он выводил эту форму втайне от всех, думая о ней.

«Ты сам его ковал… Своими руками».

Килиана прижала кулон к груди.

Она могла вычеркнуть его из своей жизни. Могла сбежать на край света и спрятаться за чужими заборами. Но выбросить этот кусочек неровного серебра у нее не хватило сил.

Это было всё, что у нее осталось от Александра — не от короля Марсеи в синем бархате, а от того мальчика из подвалов, который смотрел на нее зелеными глазами и не умел развязывать шелковые ленты.

В доме пахло старым деревом и золой. Килиана возила серой тряпкой по столешнице. Занозистое дерево не поддавалось, вода в глиняной плошке давно стала мутной. Каждое движение было дерганым, локти то и дело бились о края стола.

«Так будет лучше. Ему нужна Марсея, а не садистка из Офелии. Так он удержит власть. А я только тяну его на плаху»

— Дурочка… Маленькая, глупая девочка, — раздался в воздухе вибрирующий голос.

Затылок Килианы обдало холодом. Мокрая тряпка со шлепком упала в плошку, забрызгав стол.

— Ты не исчезла, — прохрипела Килиана в темный угол под балкой.

— Разве я могу оставить тебя, когда тебе так паршиво?

— Уходи.

— Тебе больно. Я чувствую, как ты захлебываешься обидой.

— Это всё из-за тебя, — Килиана уперлась поясницей в край стола. — Из-за тебя во мне видят тварь. Из-за тебя эта… — она прикусила язык.

Девушка села на табурет. Слезы жгли заживающие щеки, оставляя грязные разводы. Килиана спрятала лицо в ладонях, и вдруг почувствовала касание.

Морриган не просто появилась — она обрела плотность. Дымка коснулась волос Килианы. Длинные пальцы медленно начали гладить ее по рыжим прядям. Это движение было жутким, но от него в голове воцарилась убаюкивающая тишина.

— Ты не только в зеркалах теперь? — Килиана выдавила из себя рваный, полубезумный смешок.

— Зеркала — это для драмы, милая, — Морриган склонила голову набок и продолжила перебирать ее волосы. — Хочешь, я уничтожу ее? Эту куклу, что пахнет жасмином. Я заберусь ей в сны, выпью ее досуха. Заставлю кричать так, что стены рухнут. Она больше не коснется твоего короля.

Килиана замерла под ее рукой. На мгновение перед глазами всплыло лицо Шенны — надменное, торжествующее. Согласие было готово вырваться из горла.

— Нет, — выдохнула Килиана и потерла замёрзший затылок. — Если она сдохнет сейчас, Совет обвинит во всем Александра. Скажут, что его жена — монстр, который убивает из ревности. Я не дам ей погубить его.

— Как знаешь, — прошептала Морриган.

Прикосновение исчезло. Черная тень колыхнулась и медленно втянулась в щели между бревнами, оставив после себя запах гари и озона. Килиана осталась одна в густеющих сумерках дома.

С самого рассвета Килиана возилась за домом. Она выдирала из земли малинник и перетаскивала к сараю тяжелые гнилые доски. Пот застилал глаза, въедался в свежие царапины на лбу. Плечи гудели от тяжести, а поясницу ломило так, будто по ней проехала телега. Килиана бросила доску и оперлась спиной о шершавые бревна стены.

— Девочка моя! Маковка!

Килиана вздрогнула. Высохшие сорняки за покосившимся забором треснули, пение птиц оборвалось. Она выпрямилась и вытерла лоб грязным предплечьем. На коже осталась темная полоса. Старое платье сплошь покрылось пылью и пятнами от сока травы.

— Мэри? Откуда ты здесь?

Служанка стояла у калитки. Чепец на ней съехал набок, а плащ пылился от долгой дороги. Пальцы Мэри нервно суетились, перебирая деревянные пуговицы на вороте.

— Как узнала — так повозку у соседа выпросила и примчалась! Горе ты мое, что ж это удумала? Зачем сбежала-то? Чего вы там не поделили?

Мэри сделала шаг вперед, споткнулась о кочку и сразу потянулась к Килиане. Она осторожно сняла репейник с ее драного рукава. Килиана не удержалась. Она шагнула навстречу. Опустила голову на мягкое, пахнущее ржаным хлебом плечо служанки.

— Тише, милая… Ну тише, маковка, — запричитала Мэри. Она прижала ее к себе и стала гладить по вздрагивающей спине.

Килиана отстранилась и вытерла нос тыльной стороной кисти:

— Александр рассказал?

— Да где там! Спал твой Александр, когда я со двора выезжала. Не стала тревожить, — Мэри поправила чепец. — Племянник мой, Данька старший, шепнул.

Килиана непонимающе уставилась на служанку.

— Его Величество Даньку конюху в подсобники пристроил, помнишь? Данька на конюшне ночевал, когда ты за кобылой пришла. Узнал тебя. Сразу ко мне побежал, дурак запыхавшийся. Наказала ему молчать. Неужто король тебя от этих гадин дворцовых не защитил?

Килиана отвела взгляд в сторону заросшего огорода:

— Я ему ничего не говорила.

— Чего-то ты недоговариваешь, милая, — Мэри строго прищурилась.

Килиана заставила себя выговорить имя Шенны. Она рассказала про ее пальцы на груди Александра и про запах жасмина, который остался после нее в спальне. Мэри слушала, и губы ее сжимались в узкую нить. Суровые морщины на переносице становились все глубже.

— Вот-те на… Глупый, дрянной мальчишка! — Мэри с досады хлопнула себя руками по бедрам.

— Не только в ней дело, Мэри, — Килиана зацепила завязку на воротнике платья и намотала её на палец. — Я тяну его на дно. Народ ищет повод, а с офелийской садисткой на троне его просто свергнут, как его отца.

— Не мог он так с тобой поступить! Не верю!

— Поступил.

— Да змея эта его обдурила! Травой какой подпоила, не иначе! — Мэри зло сплюнула в траву. — Он же, пока ты пластом лежала после стрелы, каждую ночь у твоей койки просидел! Каждую! Сам чуть не сдох рядом от усталости! Давай вернемся, маковка… На место ее поставим. Все наладится.

— Нет, — Килиана качнула головой, глядя на носки грязных башмаков. — Я не поверну назад. Если я останусь с ним — его свергнут.

Мэри перехватила ее за подбородок и заставила поднять голову:

— А тебе-то каково?

— А мне будет лучше, если он останется жив.

Служанка долго смотрела ей в глаза, потом тяжело выдохнула. Плечи ее опали.

— Ох, дура… Какая же ты упрямая дура. Ну пошли в дом. Одну я тебя тут не брошу, так и знай!

Мэри крепко взяла Килиану за локоть и повела ее к низкому крыльцу дома.

6 августа 1021 г. Замок Марсеи

Александр стоял посреди комнаты и водил ладонью по шелку накидки, которую Килиана забыла в спешке. Ткань еще хранила запах персикового масла. Этот запах смешался с гарью от погасших свечей.

Вестей не было. Гонцы возвращались ни с чем. Солдаты вытаптывали траву вдоль трактов, заглядывали в каждую придорожную канаву. Принцесса Офелии умела прятаться лучше, чем его ищейки — ее искать.

«Где ты?.. Куда ты потащилась в мужской одежде, одна…»

Александр уткнулся лицом в накидку и вдохнул её аромат. В дверь постучали. Коротко, уверенно.

— Входи, — выдохнул Александр. Он подошел к ближайшему стулу и положил накидку. В коленях что-то хрустнуло.

В покои заплыла Шенна. Синий шелк платья обтягивал её бедра, шурша при каждом шаге. Александр замер. Перед ним на секунду вспыхнул бал. То, как Килиана бежала к нему через толпу, как их ладони встретились всего на миг. А потом — стрела и синее платье, темнеющее от крови.

Вместе с Шенной в комнату ворвался жасмин. Приторный запах забил легкие. Александр потер шею. В горле свербело, ему захотелось содрать кожу, чтобы избавиться от этого ощущения.

— Ваше Величество, как ваша голова? — Шенна сократила расстояние. Она остановилась так близко, что Александр видел мелкую сетку пудры у нее на крыльях носа.

Ее ладонь потянулась к его предплечью. Юноша сделал шаг назад, едва не повалив стул.

— Уйди.

— Что же вы так, Александр? — Она приподняла бровь, и в ее голосе прорезалась забота, от которой потянуло рвотой. — Я лишь хотела…

— Я сказал: проваливай.

— Я же переживаю… — Она снова сделала шаг.

Александр впился взглядом в ее лицо. Карие глаза Шенны блестели. В них не было сочувствия — только голодное желание обладать тем, кто сидит на троне. От омерзения он передёрнул плечами. Александр подался вперед и сжал ее плечи. Ткань платья под ладонями была скользкой. Он безэмоционально прошептал ей прямо в лицо:

— Проваливай. Это всё ты. Ты влезла к ней, ты нашептала ей этой дряни. Из-за тебя она ушла. Не смей больше приближаться к этим дверям. Никогда. Ты мне противна, Шенна. Каждое твое слово, каждый твое жест…

Он оттолкнул ее. Шенна пошатнулась, каблуки царапнули по камню, но она не упала. Александр посмотрел на свои ладони. Кожа чесалась, зудела — хотелось немедленно засунуть руки в кипяток и смыть с них этот жасмин.

Шенна не смутилась. На ее губах растянулась ленивая улыбка. Она поправила вырез платья и, не оборачиваясь, направилась к выходу.

«Дрянь… Какая же она дрянь. И какой же я кретин, что позволил ей стоять так близко».

Он вспомнил ту ночь, когда она мазала ему виски маслом.

«Я думал, что это просто милосердие. Идиот».

Стоило тяжелой двери закрыться, как Александр вцепился в волосы. Он тянул их так сильно, что кожа на черепе горела.

Шенна лежала в медной лохани. Вода была почти горячей, кожа на груди и бедрах пошла красными пятнами. Тяжелый, душный пар забивал легкие. Пахло жасминовым маслом так сильно, что кружилась голова.

Она закрыла глаза. Ее пальцы, скользкие от мыла, скользнули вниз, оглаживая бедра и живот. В памяти вспыхнули покои Александра. Он шептал ей, его лицо застыло от злости, а пальцы до синяков впились в ее плечи. Эта ярость, этот грубый напор будоражили ее сильнее любой ласки. Она представила, как эти сильные руки хватают ее за волосы, вжимают в постель. Как его тяжелое тело давит сверху, не оставляя возможности дышать.

Ладонь скользнула ниже, между бедер. Шенна выгнула спину, вода плеснула через край лохани, залила каменный пол. Она задышала чаще, вдыхая горячий пар с жасмином. Пальцы задвигались быстрее, грубо сминая плоть. Визгливый стон сорвался с ее губ, когда волна жара накрыла тело, заставив пальцы на ногах скрючиться. Мышцы напряглись, затем расслабились, и она тяжело опустилась обратно на дно лохани.

Когда она открыла глаза, на губах еще расползалась ленивая улыбка.

Пламя свечей на подсвечниках вытянулось вверх и затрещало. В углу купальни, где скопился самый густой пар, начали двигаться тени. Серая дымка стала темнеть и превратилась в плотные, грязные клубы.

Шенна села. Вода хлынула на пол.

— Кто здесь? — голос прозвучал сипло. В горле першило после стонов.

Она ухватилась за борта ванны и поднялась. С мокрого тела ручьями стекала вода. Кожа мгновенно покрылась мурашками от резкого сквозняка, который потянул из ниоткуда.

Из темного облака соткалась фигура. Шенна попятилась, пока ее пятка не уперлась в медный борт.

Перед ней стояла женщина. Очертания ее лица, линия плеч, изгиб губ — все было точной, неотличимой копией Килианы. Но ее кожа была еще белее, напоминая гипс. Длинные волосы были черными, как уголь. Вместо разноцветных глаз на Шенну смотрели два туманных провала.

— Это ты… — Шенна попыталась сделать вдох, но воздух застрял в легких. — Я знала, что ты ведьма. Офелийская тварь Килиана!

В голове Шенны раздался чужой смех.

— Я не Килиана, грязная ты марсейская кукла, — голос Морриган казался безжизненным. — Та девочка слишком мягкая. Она прячется в своем темном домике у границы и плачет от бессилия.

Черный туман вокруг ног Морриган зашевелился, поднимаясь по стенам купальни.

— Но она — моя половина. Мы связаны так крепко, что ее боль я чувствую, как собственную. Ее слезы отравляют меня, ее тоска лишает меня покоя. Я оберегаю ее — так, как умею только я. Никто не смеет мучить то, что принадлежит мне. Ты заставила мою девочку страдать. Ты заставила ее сомневаться в себе. За это ты ответишь передо мной.

Морриган сделала шаг вперед. Черная гарь рванулась вперед и окутала лохань.

Шенна попыталась закричать, но копоть уже забилась ей в рот и ноздри. Она лающе закашляла, легкие обожгло дымом. Страшнее удушья были эти два черных, мертвых провала на белом лице. В них не было ни капли ревности. Ни слезинки обиды. Там было безразличное презрение. Вся ее спесь, все эти дорогие надушенные платья. Томные взгляды у королевского кресла, дедушкины интриги и уверенность в скорой короне осыпались за долю секунды. Она гордилась собой. Она думала, что растоптала офелийку. Выжила ее, как бродячую собаку, доказав свое превосходство.

«Какая же я дура…— стыд обжигал. — Она просто смотрела на меня, как на грязь под сапогом. Боги, какой позор…»

Ноги скользнули по мыльному дну ванны. Она потеряла равновесие и навзничь рухнула в воду. Затылок с размаху впечатался в острый медный край лохани. Вода выплеснулась на плиты вместе с мыльной пеной.

Шенна дернулась. Её пальцы бешено заскребли по металлу, оставляя на нем серые мыльные полосы, а затем обмякли.

Черный туман медленно сполз в углы комнаты и растаял, оставив после себя запах озона и дыма.

В лохани неподвижно лежала Шенна, уткнувшись лицом в воду. Кровь расплывалась в купели, постепенно окрашивая воду в цвет марсейского рассвета.

В Малом зале пахло воском, нечищеными кирасами и потом. Александр стоял у окна, заложив руки за спину. Корвин, Эрен и Вальтер жались друг к другу у края стола. За последние три дня они столько раз клялись светом Сола, что не знают, куда делась королева, что их голоса охрипли и стали похожи на блеянье.

Александр заговорил не оборачиваясь. Голос его был тихим, спокойным и от этой тишины у Корвина на лбу выступила крупная испарина.

— Если ее не найдут к исходу недели, вы лишитесь своих должностей. Все трое.

Корвин дернулся, его пухлые губы задрожали, он попытался поправить тяжелую золотую цепь на шее:

— Ваше Величество… помилуйте… но как же так? Мы же… Казна, отчеты… Это же произвол! Вы не можете просто так…

— Я — король, — Александр медленно повернул голову. — Вы обладаете властью. Вы могли приструнить слуг, заткнуть рты сплетникам. Могли убедить народ, что Килиана — не угроза. Но вы лишь подливали масла в огонь. Вам было выгодно, чтобы она ушла.

Эрен хотел что-то вставить про закон, но осекся, натолкнувшись на тяжелый взгляд юноши.

В этот момент тяжелые створки зала распахнулись. Внутрь ввалился стражник, таща за собой запыхавшегося слугу. Оба рухнули лицом в пол.

— Беда! Ваше Величество… беда!

— Не ори ты, — Корвин затрясся всем телом, его жировые складки на шее задвигались. — Говори толком, недоумок!

Слуга поднял голову, лицо его было белым, как мел:

— Ваша внучка… леди Шенна… Она мертва.

В зале стало слышно, как на улице перекликаются ласточки. Десять пар глаз мгновенно уставились на Александра. В этом взгляде читалось всё: и обвинение, и уверенность, что это месть его «ведьмы-жены».

— Как? — проревел Корвин, его пухлые пальцы вцепились в золотую цепь на груди.

— Поскользнулась в купальне… Всю голову прошибла о борт лохани… Кровь повсюду…

В Малом зале повисла тяжелая тишина.

«Килиана?— полоснула острая мысль. — Или Морриган?..»

Перед глазами вспыхнули подземелья Офелии. Он хорошо помнил, на что способна демоница. Помнил ту жестокую, нечеловеческую силу. Мысль о том, что Килиана вернулась ради мести пугала: если Совет догадается, если найдут хоть след колдовства — ее разорвут, объявят охоту, а он не успеет ее спасти.

Александр впился взглядом в трясущегося слугу:

— Охрана? Следы? Чужаки в покоях были?

— Н-никого, Ваше В-величество! — слуга шлепнулся лбом о каменные плиты. — Засов изнутри задвинут был! Горничная ломилась поутру, не дозвалась… Дверь вышибли — а барышня в лохани остывшая. Мыло везде, плиты залиты… Поскользнулась она. Беда, несчастье!

Советники перестали сверлить короля взглядом. Обвинить его не получалось: весь замок знал, что Александр вместе с Алексом и отрядом гвардейцев вернулся из погони только к рассвету. Ночью его в замке не было, и это мог подтвердить любой часовой у ворот.

Александр медленно выдохнул через нос.

«Нет. Не Морриган. И не Килиана. Иначе Шенна не отделалась бы разбитым затылком. Там осталось бы разорванное тело, а не закрытая на засов защелка и скользкое мыло. Просто совпадение. Глупая, нелепая случайность».

Судьба словно сама швырнула Корвину под ноги плату за его спесь, без всякой магии и кинжалов. Обыкновенный мокрый камень и неосторожный шаг дряни, которая возомнила себя хозяйкой замка.

Тревога отступила. Осталось циничное облегчение: руки Килианы были чисты, а у змеи Шенны больше не было шанса встать между ними.

Александр медленно опустил руки на резные подлокотники кресла и ровным, безразличным голосом произнес:

— Ступайте, Корвин. Вы нужны своей семье.

Зал опустел, заполнился звуками улицы. Он просидел так долго, глядя, как пылинки пляшут в солнечном свете, а потом по