Там, где замирает эхо

«Нет… неправильно…»

Он медленно, с трудом преодолевая оцепенение, поднял свою тяжелую руку, чтобы отстранить ее ладонь, убрать ее пальцы со своей груди. Его пальцы нащупали ее тонкое запястье, легли поверх ее ладони на своих ключицах… Но сил оттолкнуть не хватило. Рука просто бессильно замерла, накрыв пальцы Шенны и судорожно сжав их на своей груди. Он сделал глубокий вдох, собираясь приказать ей уйти, но челюсти слушались плохо, а веки оставались сомкнутыми.

Шенна бросила быстрый, косой взгляд на щель приоткрытой двери. Губы растянулись в торжествующей улыбке. Она не убрала руку — наоборот, подалась вперед еще сильнее, почти коснулась щекой его щеки, и накрыла его пальцы второй ладонью.

Килиана шла по тихому коридору восточного крыла.

В руках она несла небольшую глиняную плошку с настоем сушеной ромашки и мяты, который они с Мэри заварили перед сном. Килиана знала, что Александр не спал. Знала про его мигрени. После их дневного разговора в ее груди все еще теплилось нежное, благодарное чувство. Ей хотелось прийти, забрать его пергаменты, заставить лечь в постель и просто положить его голову себе на колени, как они делали накануне.

Она подошла к малому кабинету. Дверь была приоткрыта на ширину ладони — из щели на каменные плиты пола падала дрожащая полоса свечного света. Килиана уже протянула руку, чтобы толкнуть створку, как вдруг до ее слуха донесся тихий, прерывистый вздох.

Затем — тяжелый, стонущий выдох Александра:

— Да…

И вслед за этим — мягкий женский шепот:

— Вы так много вынесли… Бедный мой король… Я здесь.

Килиана замерла. Глиняная плошка в ее руках едва заметно дрогнула.

Сердце пропустило удар, а затем сорвалось в бег. Медленно, не дыша, боясь скрипнуть подошвой туфель, Килиана заглянула в щель.

Картина предстала перед ней четко, безжалостно.

Александр сидел в глубоком кресле. Его белая рубашка была распахнута до самого пояса. Широкая грудь, ключицы и плечи обнажены. Его голова была запрокинута назад, на спинку кресла, глаза закрыты в выражении слепого наслаждения.

А над ним, обвивая его шею и плечи, склонилась Шенна.

Ее тонкие, смуглые пальцы неторопливо, властно гладили его по ребрам и плечам — по тем самым шрамам, о которых Александр еще недавно шептал: «Я не привык, чтобы к ним прикасались без боли».

И самое страшное — рука Александра.

Его широкая, сильная ладонь не отталкивала Шенну. Она крепко, тяжело лежала поверх ее руки, прижимая ладонь девушки к своей обнаженной груди, прямо напротив сердца.

Из щели пахнуло жасмином.

Килиане показалось, что воздух вокруг нее мгновенно замерз и превратился в стекло. Легкие сдавило — она попыталась вдохнуть, но воздух застрял где-то внутри. Желудок скрутило спазмом такой дикой тошноты, что пол под ногами качнулся.

«Она прикасается к нему…— билась в висках одна-единственная мысль. — Она трогает его шрамы. И он держит ее за руку».

В памяти оглушительным набатом зазвучали слова Шенны на галерее:

«Королю нужна нежная, чистая рука… А не та, что по приказу отца калечила его в пыточных… Совет и так вас не жалует. Народ плюет вслед…»

И следом — утренние клятвы Александра:

«Мне нужна только ты… Ты знаешь меня настоящего…»

«Ложь,— эхом отозвалось внутри, раскалывая душу на окровавленные осколки. — Все это было ложью. Ему просто противно вспоминать подвалы, глядя на меня. Ему нужна та, кто не пошатнёт его трон... Рядом с которой он не потеряет трон»

Шенна за дверью наклонилась еще ниже, ее губы почти коснулись шеи юноши, а Александр лишь глубже вдохнул воздух. Он не открыл глаз.

Килиана медленно, на онемевших ногах сделала шаг назад.

Она не закричала. Не распахнула дверь ногой, чтобы потребовать объяснений. Королевская гордость, которую в ней годами вытравливал Ирид, сейчас застыла внутри. Слёзы застряли, не лились.

Она аккуратно, бесшумно опустила плошку с остывающим настоем на каменный выступ у стены.

Развернулась и пошла прочь по темному коридору. Каждый шаг давался так, словно она ступала босыми ногами по битому стеклу. Она не бежала — шла ровно, с прямой спиной, высоко поднятой головой. Разноцветные глаза ни за что не цеплялись, почти ничего не видели в темноте коридора.

Килиана вернулась в их покои. Руки делали всё сами — сухо, быстро, с какой-то жуткой, автоматической точностью.

Она вытащила из шкафа старую холщовую сумку. Пальцы сжали грубое волокно. Туда полетело все: золотой браслет с мелкой россыпью бриллиантов, гребень, цепочка с тонким прозрачным кристаллом — все украшения, что Александр подарил ей. Каждая вещь ударялась о дно сумки с тяжелым стуком. В висках болело от этого звука. Следом она затолкнула туда остатки лепешки и кусок подсохшего сыра. Она не забыла и ту самую белую льняную рубаху с темными брюками Александра — удобную, мужскую одежду, в которой проще затеряться в дороге.

Запихнув набитую сумку глубоко под кровать со своей стороны, Килиана села за стол.

Шершавый пергамент с шелестом лег на гладкое дерево. Перо царапнуло сухую бумагу. Чернила ложились неравномерно. Кончик пера дрожал, оставлял кляксы. На край листа капнула горячая, тяжелая слеза и мгновенно размыла синие буквы. Она не вытирала ее. Просто дописала последние строки. Положила перо на край подсвечника и замерла.

Когда Александр вернулся в спальню, Килиана уже лежала в постели, вытянувшись вдоль стены и притворившись спящей. Он вошел тяжело, волоча ноги от истощения, даже не задвинул засов. Александр не снял сапог и камзола, просто рухнул на покрывало поверх одеяла, лицом в подушку.

Воздух в спальне мгновенно отравил тошнотворный, шлейф жасмина. Запах был настолько едким, что Килиане показалось, будто этот запах осел у нее на языке. Она сильно зажмурилась, перед глазами поплыли кроваво-красные пятна, и еле слышно сглотнула вязкую слюну. Глаза жгло от непролитых слез.

Спустя буквально пару минут Александр глубоко выдохнул, его плечи обмякли, и он провалился в беспробудный сон человека, у которого тело отказало от усталости. Килиана подождала, пока его дыхание станет ровным и глубоким. Затем бесшумно откинула край одеяла и поднялась.

Она подошла к его стороне кровати. В бледном свете восходящей луны Александр казался совсем юным — выжатым, с глубокими тенями под глазами. Килиана опустилась перед ним на колени. Холодная ладонь несмело поднялась и едва ощутимо коснулась его щеки.

— Прощай… — прошептала она едва различимым шепотом.

Она подалась вперед и невесомо прикоснулась своими губами к его. От него пахло этим проклятым жасмином, но сквозь него пробивалось его собственное, родное тепло.

Слезы хлынули из ее глаз градом, застилая все вокруг. Килиана судорожно зажала рот обеими ладонями, сдерживая рвущийся из груди всхлип. Она застонала в собственные пальцы, на секунду уткнулась лбом в край матраса, а потом заставила себя подняться.

Килиана достала из-под кровати холщовую сумку и босыми ногами перешагнула порог. Тихо, без единого звука выскользнула из покоев в темный коридор.

Ночной морской ветер больно обжёг мокрые щеки.

Ночная улица расплывалась перед глазами в мутные, прыгающие пятна. Она шла по дворам, шаталась и цеплялась плечом за шершавые каменные стены, точно напилась дешевого ярмарочного ликера. Голова кружилась, в ушах стоял гул. Перед глазами раз за разом, точно заведенный механизм, крутился один и тот же кадр: Александр, его распахнутая рубашка, его голова на спинке кресла и длинные пальцы Шенны у него на груди.

«Конюшни… Где-то здесь должны быть хозяйские конюшни…» — металась единственная трезвая мысль в ее мозге.

Она ориентировалась по запаху: сырой навоз, сухая прелая трава и сбруйный деготь перебили парфюмерную вонь замка.

Вскоре во тьме нижнего двора показался длинный навес из темного бруса. Из маленького, затянутого бычьим пузырем окошка пробивался тусклый желтый свет масляного ночника.

Килиана подошла к тяжелой дощатой двери, трижды коротко постучала и вошла внутрь.

В воздухе густо пахло лошадиным потом, теплой шерстью и сухим зерном. В узком проходе стоял крупный, сутулый конюх лет пятидесяти. На нем была кожаная безрукавка поверх грязной сорочки. Он услышал стук и мгновенно выставил перед собой тяжелые деревянные вилы с тупыми металлическими зубьями.

— Чего надо, ведьма? — рявкнул он низким,прокуренным голосом, поморщился и сплюнул на утоптанную солому. Однако, разглядев ее лицо, он неохотно опустил вилы, уперев их черенком в пол.

Килиана подняла на него глаза — опухшие, красные от слез, с темными кругами под разноцветными радужками.

— Мне нужна… нужна ваша помощь, — прохрипела она. Голос сорвался.

Конюх смерил ее грубым, недоверчивым взглядом от растрепанных волос до холщовой сумки в кулаке.

— Ишь чего захотела! С каких таких радостей я должен тебе, офелийской занозе, помогать? А ну марш отсюда, пока стражу не кличнул!

Килиана медленно глубоко вдохнула. Превозмогая слабость во всем теле, она расправила плечи, выпрямила спину — так, как ее учили с детства, — и посмотрела мужчине прямо в глаза.

— Вы, как и все остальные в замке, хотели одного: чтобы я убралась отсюда как можно дальше, — произнесла она ровно, и в ее голосе прорезалась та самая королевская сталь.

Мужчина замер. Перестал теребить черенок вил.

— Мне нужна лошадь… Любая. Конь или кобыла — неважно. И место… спокойное место подальше от столицы. В Офелию мне возвращаться нельзя — там Пайл. Здесь оставаться я больше не могу. Я клянусь вам всем, что у меня осталось: я исчезну. И больше никто в Марсее не услышит мое имя.

Конюх молчал долго. Он вглядывался в ее распухшее от слез лицо, в ее сжатые кулаки — и видел перед собой не кровавую деву, о которой орали на рынках, а смертельно уставшую, сломанную девочку, которой просто некуда идти.

— На северо-западе… — глухо заговорил конюх, почесывая затылок. — Недалеко от границы, на самой окраине, есть деревня. Липовый Лог кличут. Уходи туда. Там искать никто не станет.

— Спасибо… — выдохнула Килиана. Слёзы снова подступили к глазам. — Чтобы вас не наказали… Когда утром ринутся искать… скажите, что вы спали. Скажите, что я украла коня, а вы ничего не слышали. Вы меня больше никогда не увидите… Я обещаю.

Мужчина ничего не ответил. Он молча повернулся, прошёл в дальнее стойло и вывел оттуда немолодую, но крепкую гнедую кобылу с широкой крупом. Ловкими движениями он набросил на нее простое седло, затянул подпругу и вложил удила в пасть животному.

— На, держи, — он сунул ей в руку потертые кожаные поводья. — Мешок с овсом сзади привязал.

Килиана взобралась в седло. Перекинула сумку через луку, сжала поводья в замерзших пальцах.

Конюх отодвинул тяжелый засов и толкнул воротные створки.

— Пошла, милая… — буркнул он вслед.

Килиана сжала бока кобылы каблуками. Лошадь рванула с места, и частый топот копыт огласил ночную тишину дворцового двора. Лошадь понесла ее прочь во тьму, по протоптанной дороге на северо-запад.

Солнце ворвалось в спальню безжалостным столбом света. Александр дернулся, вынырнул из тяжелого, липкого сна. Голова всё ещё гудела, а во рту пересохло.

— Килиана… — прохрипел он, слепо потянулся рукой к её стороне кровати.

Пальцы наткнулись на холодную, идеально разглаженную простыню. Он резко открыл глаза.

В комнате было пусто. Постель Килианы выглядела так, будто на ней никто не спал. Но воздух… воздух был пропитан запахом. Жасмин. Тот самый приторный парфюм Шенны, который въелся в его одежду и кожу вчера. Александра замутило.

Он сел. Внутри всё заледенело. Его взгляд упал на стол. Там, придавленный бронзовым подсвечником, лежал лист пергамента.

Александр схватил лист.

«Александр.

Позавчера в Мраморном порту, когда мы опускали ноги в воду Золотой реки, я на одно мгновение поверила, что мы можем быть настоящими. Поверила, что ты любишь мои глаза, а не просто чувствуешь себя обязанным за то, что я выбрала тебя. Это был самый прекрасный день в моей жизни. И самый лживый.

Я пришла к тебе ночью. Я несла тебе ромашковый чай, чтобы унять твою мигрень. Но тебя уже лечили. Другие руки.

Я видела вас, Александр. Видела твою руку поверх её ладони на твоей груди. Там, где твои шрамы. Ты ведь сам говорил мне, что не привык к касаниям без боли. Видимо, я просто напоминаю тебе о боли, а она — нет. Её кожа не пахнет подвалами Офелии. Она пахнет тем самым жасмином, который сейчас душит меня в нашей спальне. Ты знал, чьи это руки, Александр. И ты не убрал свою.

Шенна права. Я — твой вечный плен. Твоя цепь. Глядя на меня, ты всегда будешь чувствовать тяжесть ошейника. Глядя на неё, ты чувствуешь себя королём.

К тому же моё присутствие только подрывает твоё положение при дворе.

Я возвращаю тебе твою жизнь. Ты выплатил свой долг сполна. Ты защитил меня, ты показал мне солнце. Теперь я ухожу, чтобы ты мог наконец-то перестать быть благодарным узником и стать просто счастливым человеком.

Я забрала все твои подарки. Всё золото и камни. Не ищи в этом жадности — просто мне нужны деньги, чтобы уйти так далеко, где ты никогда меня не найдешь. Теперь мы квиты.

Прощай, Александр. Твоя жена не должна пахнуть кровью».

По мере того, как он читал, его лицо из загорелого становилось серым. Пергамент в руках задрожал. Когда он дошел до строк о кабинете и жасмине, он задохнулся.

— Нет… — выдохнул он, и звук этот больше походил на хрип умирающего. — Нет, Килиана, всё было не так… Боги, нет!

Он вспомнил эту ночь. Он знал, что это была Шенна. Помнил её вкрадчивый голос и холодные пальцы с мятным маслом.

Боль была такой невыносимой, что он едва соображал. Когда его рука легла поверх её ладони, он просто хотел, чтобы мигрень прошла… Он не думал, что за дверью может стоять та, ради которой он дышал.

— Килиана! — закричал он, бросаясь к шкафу.

Он рванул дверцы. Пусто. Маленькая шкатулка, где лежали серьги, колье, тяжелые золотые браслеты — всё, что он дарил ей с такой любовью, была пуста. Он надеялся когда-нибудь увидеть эти украшения на её коже.

Дыхание перехватило. Если бы она оставила золото, он бы знал, что это просто гнев. Но то, что она забрала его…

«Она спланировала побег»

Она вычеркнула его из своего будущего так основательно, что превратила его дары в монеты для оплаты дорожной пыли.

Александр прижал письмо к лицу. Пергамент ещё хранил запах персиков и вкус её слёз. Он рухнул на колени прямо у пустого шкафа, смял лист в кулаке.

— Я не был благодарен, маленькая ты дура… — зарыдал он, утыкаясь лицом в сгиб локтя. — Я просто любил тебя…

Он вспомнил её глаза позавчера в порту. Тот свет, который он наконец-то в них зажёг. И понял, что сам, своей минутной слабостью и неспособностью вовремя оттолкнуть змею, выжег этот свет дотла.

За окном Марсея ликовала, гремела рынками и смеялась. Королевство не знало, что её король только что потерял всё.

Александр вскочил, дико оглянулся.

— Мэри! — взревел он так, что стража за дверью вздрогнула. — Поднять гарнизон! Вальтера ко мне! Ищите её! Живой или мертвой, верните мне мою жену!

Но в глубине души он понимал: Килиана, наученная годами прятаться от смерти, не позволит себя найти.

«Она забрала золото не для того, чтобы вернуться. Она забрала его, чтобы исчезнуть навсегда.»

Мэри так и не пришла на крик. Вместо нее в спальню влетел запыхавшийся мальчишка-слуга. Он вытаращил глаза на перевернутые стулья и разбросанное по полу золото.

— Вальтера сюда. Живо, — просипел Александр. Голос окончательно сел, превратившись в надрывный шелест.

Он стоял посреди развороченных покоев и тер правое запястье, там, где под кожей когда-то были кандалы.

Слуга выскочил в коридор. Топот его башмаков быстро затих. Александр отступил на шаг. Прижался затылком к стене. Дверь скрипнула. В комнату зашел Алекс. Он шагал по-солдатски тяжело, в запыленном дорожном плаще, и сразу оглядел пустую постель.

— Государь. Что стряслось?

— Килиана… Ее нет.

Алекс подошел ближе и положил тяжелую ладонь ему на плечо.

— Может, оно и к лучшему?

— Для кого? — Александр поднял на него мутные глаза. — Для Совета? Для этих лордов? Я этот трон в навозную яму опрокину, но ее не оставлю.

Алекс промолчал. Его взгляд зацепился за измятый лист пергамента.

— Позволишь?

Александр вяло мотнул головой и отвернулся к окну. Алекс поднял письмо, расправил замятые углы и долго вчитывался в неровные строчки.

— Вот дрянь.

Александр вскинул голову.

— Корвинова внучка. Шенна. Это ее работа. Я слышал, как эта девка вчера ошивалась возле караульных. Умный ход. Выдавила офелийку из замка, чтобы пристроить свой зад поближе к юному королю. Браво.

— Я думал, она просто пришла помочь… с этой мигренью…

— Ты слишком чистый для этой своры, Александр. Ничего. Мы вывернем каждое стойло в королевстве, но найдем ее.

Дверь с грохотом врезалась в стену. В комнату ввалился генерал Вальтер. Он тяжело дышал. Лоб у него блестел, от одежды несло несвежей рубахой и едким потом.

— Ваше Величество?

Глава 15

Цена

3–4 августа 1021 г.

Первые часы пути сожрала темнота.

Килиана почти не правила — просто вцепилась обеими руками в луку седла, чтобы не вылететь на ухабах. Пальцы на поводьях быстро онемели. Ремни содрали ладони, оставили лопнувшие водянистые мозоли. Стук подков превратился в монотонный гул внутри черепа. От усталости ломило затылок и ныла поясница.

Они миновали предместья Марсеи, когда луна начала бледнеть.

Город отпускал медленно. Сначала кончились мощеные плиты. Их заменила грязная колея. Потом исчезли каменные усадьбы. Вместо них потянулись низкие домишки ремесленников с плоскими соломенными крышами. Здесь пахло кислым тестом, застоявшимся навозом и мокрой глиной. На Килиану пару раз хрипло лаяли бродячие псы. Она пониже натянула капюшон и постаралась слиться с серой холщовой сумкой, висевшей у колена.

В сумке при каждом толчке глухо звякало. Подарки Александра. Он выбирал их долго и заставлял ювелиров переделывать застежки, чтобы металл не царапал ее кожу.

«Продать, — билось в висках. — Найти старосту или менялу. Сменять на угол с крышей, да на муку с дровами. Иначе до первой зимы не дотяну».

Когда солнце пробило утреннюю дымку, Килиана поняла, насколько обманчива карта в кабинете Александра. На тонком пергаменте Марсея казалась игрушечной. Ткнешь пальцем — столица, сдвинешь на ноготь — граница.

В реальности же южная земля оказалась огромной степью без края.

Куда ни посмотри — до самого горизонта вздымались серые холмы, поросшие травой. Земля под ногами кобылы растрескалась от зноя. Из глубоких щелей веяло раскаленной пылью. Ни деревьев, ни спасительной тени. Только бесконечные ряды низких виноградников за невысокой каменной кладкой да редкие оливы с узкими листьями, похожими на наконечники стрел.

К полудню солнце встало в зенит. Оно не грело — оно выжигало.

Южный зной падал на плечи тяжелым мешком. Килиана чувствовала, как под накидкой рубаха Александра — слишком широкая в плечах, пахнущая им — промокла насквозь и прилипла к лопаткам. Ее кожа, которая никогда не знала такого пекла, горела. Лицо и шея покрылись мелкими зудящими пятнами. Дар стягивал обожженную кожу и заставлял ее шелушиться. От этого становилось только больнее — словно под кожей ползали раскаленные иглы.

Кобыла поплелась шагом и опустила морду к пыли. Ее бока ходили ходуном, а серая шерсть в паху и на груди взбилась в грязную мыльную пену.

— Терпи, серая… терпи, милая, — выдавила Килиана и похлопала лошадь по мокрой шее.

Она свернула с тракта в сторону каменистых холмов, подальше от открытой дороги, где могли пройти разъезды.

Укрытие нашлось в заброшенном саду у подножия пологой гряды. От жилья остался лишь серый каменный фундамент да корявое дерево. Его ветви клонились почти до земли и образовывали плотный шатер.

Килиана сползла из седла.

Ноги затекли так, что показались деревянными. Она покачнулась, впилась пальцами в стремя и привалилась плечом к горячему боку лошади. Она переждала, пока кровь с колющей болью вернется в пальцы. Внутренняя сторона бедер была стерта почти до мяса швами штанов. Ткань присохла к ранам и каждый шаг отзывался режущей болью.

Она привязала кобылу за повод к суку и дала ей достать до клочка жухлой травы. Сама же опустилась прямо в пыльную прошлогоднюю листву.

Из сумки Килиана достала лепешку и сыр. Сыр от жары оплыл и пустил желтый жир, лепешка зачерствела. Килиана медленно жевала жесткий ком. Она с трудом проглатывала куски и запивала их горячей, затхлой водой из фляги.

Рядом, на сером валуне, замерла ящерица с изумрудным брюшком. Она мелко дышала, греясь на солнце, и смотрела на Килиану бусинками глаз.

В этой сонной тишине, которую нарушало лишь чавканье кобылы, было странное спокойствие. Зной глушил мысли.

«Он уже проснулся, — подумала Килиана и перевела взгляд на неподвижную ящерицу.— Нашел письмо. Понял, что шкатулка пуста».

Она закрыла лицо ладонями. От них пахло конским потом, сукровицей и чернилами. Перед глазами снова встали руки Шенны, скользящие по его ключицам.

«Пусть злится. Пусть считает воровкой. Зато у меня будет крыша над головой, а он останется со своим золотом, Советом и марсейскими девками».

Ящерица юркнула под камень. Килиана убрала остатки лепешки в сумку и поднялась на затёкших ногах.

К вечеру степь начала медленно уступать место предгорьям. Холмы становились выше и круче, вздымаясь серыми уступами. Дорога пошла на подъем. Под копытами зашуршал острый щебень. Лошадь спотыкалась.

Тело покрылось мурашками и Килиане захотелось накинуть плащ. Из воздуха плавно ушла духота. За ней растворился запах чесночной гари и приторная сладость жасмина. Теперь от сырой земли тянуло прохладой, мхом и резким ароматом сосновой хвои. Воздух становился северным — свежим, напоминающим леса Офелии. Ехать верхом Килиана больше не могла: разодранные бедра горели при каждом толчке. Она спешилась, перекинула поводья через плечо и пошла пешком.

Они вышли к старому колодцу у заброшенного перекрестка дорог. Деревянный сруб давно сгнил и порос грязным мхом. Ведро на ржавой цепи держалось крепко. Килиана со скрипом опустила его и прислушалась. Воды не было.

Килиана села на влажную землю и после этого стянула сапоги. Ноги забились, пальцы покраснели. Девушка опустила босые ступни в прохладную траву, усыпанную белыми цветками тысячелистника.

— Ну что, серая… — она погладила теплую морду лошади. — Потерпи еще немного. Конюх говорил — за перевалом, в лощине.

Кобыла фыркнула и ткнулась мягким носом в ее плечо. Килиана обняла ее за шею и зарылась лицом в жесткую гриву. От лошади пахло дорожной пылью и сеном — простым, настоящим запахом, в котором не было дворцового обмана.

Сумерки медленно начали заливать сосны синевой. В чаще проснулись ночные птицы — их свист был резким, громким. Килиана привалилась спиной к толстому стволу сосны, натянула плащ до подбородка и провалилась в короткий сон без сновидений.

Утром туман стоял такой плотный, что деревья казались серыми призраками. Он оседал на шерсти плаща каплями росы, забирался под рукава и холодил сгоревшую кожу.

Пограничье жило по своим законам. До столиц — что до офелийской, что до марсейской — было больше трёхсот верст бездорожья, и королевские указы здесь растворялись быстрее утреннего тумана.

Здесь люди не делили богов на правильных и проклятых. Если в столице Марсеи за знахарство могли сжечь лавку, а в Офелии требовали дань на войну, то на границе ценили только одно: встанет ли корова после мора и выживет ли ребёнок, зашедшийся в лихорадке. Травниц здесь не боялись, не шептались за спиной, стучали в их покосившиеся двери, пряча в ладонях краюху хлеба или горсть сушёных ягод. В этой глуши Килиана впервые почувствовала, что её дар — единственный мост между жизнью и смертью.