Возвращение сквозь пламя.

— Посиди здесь, милая, — Павел поцеловал меня в лоб, прежде чем уйти. — Тебе полезно дышать кислородом. И не принимай близко к сердцу фантазии этой бедной девочки. У провинциалов слишком живое воображение, они во всем ищут сюжеты для своих сериалов.

Я кивнула, глядя на свои руки, лежащие на коленях. Они казались мне чужими. Я помнила вчерашний день короткими вспышками. Крик Арины у портрета. Её расширенные от ужаса глаза. И странное, почти безумное чувство, что я должна была упасть перед ней на колени и просить прощения. За что? За то, что я жива? Или за то, что я — это не я?

А еще в голове, как заевшая пластинка, крутился вчерашний перекресток. Тот мужчина в грязном внедорожнике. Дождь заливал стекло, но его взгляд… он прошил меня насквозь. Суровый, яростный, пахнущий лесом и болью. Павел говорит, что это галлюцинация. Но галлюцинации не оставляют после себя такого ощущения ожога на сетчатке.

Дверь в зимний сад тихо скрипнула.

Арина вошла медленно, словно боялась, что пол под её ногами превратится в воду. На ней была та же джинсовка, но сегодня она казалась еще меньше и беззащитнее среди огромных монстер и раскидистых пальм.

— Здравствуйте, — прошептала она, не поднимая глаз.

— Здравствуй, Арина. Я… я рада, что ты пришла.

Я видела, как она вздрогнула от моего голоса. Она подошла к стеллажу с орхидеями и начала машинально переставлять горшки. Её движения были резкими, нервными.

— Павел Андреевич сказал, что у меня был тепловой удар, — начала она, всё так же не глядя на меня. — Сказал, что я переутомилась и мне всё… померещилось. Что портрет просто похож на какой-то стандартный образ. Извините, что я так… закричала.

Я смотрела на её тонкий затылок, на выбившиеся из хвоста прядки волос.

— Тебе не нужно извиняться, — я медленно поднялась с кресла. Туман в голове качнулся, но я устояла. — Давай просто поработаем. Земля успокаивает. Так мне всегда казалось.

Мы работали в тишине около часа. Я показывала ей, как правильно подрезать сухие листья, как проверять влажность почвы. Арина слушала внимательно, её руки постепенно перестали дрожать. Запах влажной земли и прелой зелени действовал на меня лучше любых таблеток Горохова. В этом запахе была правда, которую невозможно было подделать.

— Расскажи мне о них, — вдруг попросила я, сама не зная, откуда во мне взялась эта смелость. — О твоем отце. О маме Вале.

Арина замерла с секатором в руках. Она долго молчала, а потом тихо выдохнула, словно сбрасывая тяжелую ношу.

— Папа… он сложный человек. Суровый. Он не любит лишних слов. Мама Валя говорит, что он «замерз» в ту ночь, когда случился пожар, и так и не отогрелся. Он всё время в конюшне. С лошадьми он разговаривает ласковее, чем с людьми. Но он… он самый надежный человек на свете. Как скала.

— Он любит лошадей? — я почувствовала, как внутри меня что-то коротко и больно кольнуло.

— Обожает. У нас большой завод в Малаховке. Папа вывел свою породу. Знаете, он ведь однолюб. Пятнадцать лет прошло, а он… он так никого и не впустил в сердце. Даже маму Валю.

— Но она ведь его жена? — я подошла ближе, чувствуя, как сердце начинает биться чаще, пробиваясь сквозь химическую броню лекарств.

— Жена, — Арина горько усмехнулась. — По документам. Она спасла меня из огня, понимаете? Вынесла на руках, когда крыша уже рушилась. У неё все плечи и спина в шрамах. Она отдала свою красоту за мою жизнь. Папа женился на ней из благодарности. Чтобы у меня была мать. Чтобы долг отдать. Они живут как соседи. Валя — она как тень. Тихая, заботливая, вечно пахнет выпечкой и лекарствами. Она любит его до безумия, а он… он просто позволяет ей быть рядом.

У меня перехватило дыхание. Перед глазами всплыл образ женщины . Валентина. Моя подруга? Или просто тень из моего прошлого?

— А твоя… настоящая мама? — мой голос сорвался на шепот.

Арина подняла глаза. В них была такая невыносимая тоска, что мне захотелось закрыть лицо руками.

— Папа говорит, она была светом. Маленькая, смешливая, пахла полевыми цветами. Он до сих пор хранит её вещи в закрытом ящике. Иногда я вижу, как он сидит там ночью, в темноте, и просто смотрит в одну точку. Он до сих пор её не отпустил.

В моей груди внезапно родилась острая, физическая боль. Словно кто-то вогнал раскаленный штырь прямо под ребра и начал медленно его поворачивать.

Лошади. Буран. Запах сена. Смех.

Картинки вспыхивали и гасли, как неисправная гирлянда. Я видела старый забор, чувствовала тепло чьих-то огромных ладоней на своей талии. И ржание. Громкое, победное ржание жеребца в утреннем тумане.

— Вам плохо? — Арина шагнула ко мне, её лицо исказилось от беспокойства.

— Нет… нет, просто… душно, — я прислонилась к прохладному стволу лимона. — Рассказывай еще. Пожалуйста.

— Папа говорит, мама очень любила одну песню. Она пела её мне, когда я была совсем маленькой. Я почти не помню её голоса, только… чувство безопасности. Как будто, пока она поет, огонь никогда не придет.

Арина опустила голову, и я увидела, как на её ресницах дрожит слеза. Серебряный кулон на её шее качнулся, поймав блик лампы.

В этот момент туман в моей голове внезапно завихрился и расступился. Без всякого усилия, без борьбы, из самой глубины моего существа, из тех пластов памяти, которые Павел считал выжженными, всплыл мотив. Простой, монотонный, баюкающий.

Я не выбирала его. Мои губы сами разомкнулись, и я начала тихо, почти неслышно напевать:

— Спи, моя крошка, спи, мой цветок… Солнце зашло за далекий лесок… Травы склонились, кони уснули… Спи, мое сердце, в колыбельке-люльке…

Слова лились легко, словно я повторяла их вчера. Это была не петербургская песня. В ней слышался шелест ковыля, скрип телеги и бесконечная, щемящая нежность материнства.

Звук разбитого горшка заставил меня вздрогнуть.

Глиняные осколки разлетелись по мрамору, черная земля рассыпалась некрасивым пятном у ног Арины. Девушка стояла, прижав руки к лицу. Её глаза были огромными, в них застыл первобытный, запредельный ужас.

— Откуда… — её голос превратился в надтреснутый хрип. — Откуда вы знаете эту песню?

Я замолчала, чувствуя, как мир вокруг начинает мелко дрожать.

— Это просто… просто мелодия, Арина. Наверное, я слышала её где-то…

— Нет! — закричала она, делая шаг ко мне. — Нет! Эту песню папа запрещал петь даже маме Вале! Он говорил, что мама сама её придумала для меня. Там были слова, которые знали только мы! Про коней, про люльку… Вы пропели их все! Слово в слово!

Арина схватила меня за плечи. Её пальцы больно впились в мою кожу.

— Кто вы такая?! — кричала она, и слезы градом катились по её щекам. — Почему у вас моё лицо? Почему вы поете мамины песни? Папа сказал, она сгорела! Он сам видел гроб! Но вы… вы стоите здесь и пахнете ею!

Я смотрела на неё, и «Ева» во мне окончательно рассыпалась прахом. Боль в груди стала невыносимой, она взорвалась ослепительным светом.

Пожар. Падающая балка. Крик ребенка под кроватью. И чьи-то руки — не Павла! — которые тянут меня назад, в темноту…

Я узнала этот свет. Я узнала этот запах.

— Ариша… — прошептала я, и это имя отозвалось во мне громом. — Девочка моя…

Арина отшатнулась, прикрыв рот рукой. Она смотрела на меня так, будто я была выходцем с того света. И в этот момент я поняла: Павел не просто украл моё прошлое. Он украл у меня право на этого ребенка.

В зимнем саду повисла такая тишина, что было слышно, как падает капля воды с листа фикуса. Земля на полу выглядела как открытая рана.

Я хотела сделать шаг к ней, хотела обнять, прижать к себе, но мои ноги словно приросли к полу. Я видела, как в глазах Арины надежда борется с ужасом.

— Вы живая… — прошептала она, и в этом шепоте было столько боли, что у меня потемнело в глазах. — Всё это время… вы были здесь, в этом золоте? Пока папа седел от горя? Пока я росла без матери?

— Арина, я не помнила… Клянусь тебе, я ничего не помнила! — закричала я, протягивая к ней грязные в земле руки.

Но Арина уже не слушала. Она развернулась и бросилась к выходу, спотыкаясь и роняя атласы. Дверь захлопнулась с тяжелым стоном, отозвавшимся в моей голове приговором.

Я осталась одна среди своих экзотических пальм и разбитых горшков. Я смотрела на свои руки и видела на них не грязь, а пепел. Тот самый пепел, который Павел пытался выдать за моё будущее.

— Я вспомнила, — прошептала я пустоте. — Я всё вспомнила, Паша.

В этот момент я поняла: туман больше не вернется. Никакие уколы Горохова не смогут заглушить этот крик материнства, который только что разорвал мою жизнь на «до» и «после».

Где-то наверху захлопнулась дверь — Павел вернулся. Но теперь я не боялась его. Я боялась только того, что Арина никогда не сможет меня простить.

Я медленно опустилась на колени прямо в рассыпанную землю и закрыла глаза. Пожар, начавшийся пятнадцать лет назад, наконец-то добрался и до этого дома. И я знала: на этот раз он выжжет всё дотла.

Глава 10(Валентина)

(от лица Валентины)

Дождь в Малаховке всегда был другим. Он не просто капал — он впитывался в сами бревна нашего нового, слишком правильного дома, вытягивая из них запах сырого дерева и какой-то древней, подвальной тоски. В такую погоду мои шрамы на спине и плечах оживали. Тяжистые, бугристые полосы стягивали кожу, напоминая, что пятнадцать лет назад я добровольно шагнула в ад.

Я сидела в кресле на кухне, кутаясь в старую шерстяную шаль Мирона. В горле стоял сухой, колючий хрип — последствия того самого дыма, который навсегда остался в моих легких. Каждый вдох давался мне так, словно я пыталась проглотить битое стекло.

Дом был пуст. Арина уехала в Петербург, и вместе с ней из этих стен ушла последняя капля жизни. Теперь я осталась один на один с тишиной, которая, казалось, обрела плотность и вес. Она давила на плечи, заставляя меня сутулиться еще сильнее.

Я посмотрела на пустой табурет напротив. Там обычно сидела Арина, болтая ногами и рассказывая о своих мечтах. Теперь там сидела только серая тень.

Мои пальцы судорожно сжались, сминая пожелтевший конверт, который я вот уже несколько дней не выпускала из рук. То самое письмо. Четырнадцать лет оно ждало своего часа в старой куртке, чтобы теперь, как замедленная бомба, разнести мою жизнь в клочья.

— Зачем ты его нашла, Валя? — прошептала я собственным, неузнаваемым от хрипоты голосом. — Зачем не сожгла тогда, дура?

Приступ кашля согнул меня пополам. Я задыхалась, хватаясь за край стола, пока перед глазами не поплыли черные круги. В голове пульсировала кровь, а в груди словно проворачивали раскаленный вертел. Когда спазм наконец отпустил, я потянулась к телефону.

Дрожащими пальцами набрала номер Мирона.

«Абонент временно недоступен или находится вне зоны действия сети...»

Снова. Я звонила ему уже шестой раз за утро. Я знала, что он в Питере, знала, что он «занят делами», но это механическое равнодушие автоответчика било меня больнее любого кнута. Ему было не до меня. Он всегда был «не до меня», когда дело касалось его внутренней тишины. Но сейчас, когда земля уходила у меня из-под ног, это молчание казалось приговором.

— Мироша… — всхлипнула я, роняя телефон на колени. — Пожалуйста, возьми трубку. Мне страшно.

Но телефон молчал. Только дождь продолжал свою монотонную пытку, выстукивая по стеклу: «Ви-нова-та… ви-нова-та…»

Жар накатывал волнами. Я чувствовала, как лоб становится липким, а комната начинает медленно вращаться, как карусель. Я попыталась встать, чтобы дойти до аптечки, но ноги подкосились. Я сползла обратно в кресло, проваливаясь в вязкое, мутное марево.

И тогда она пришла.

Тася стояла в углу кухни, прямо возле плиты. Она была такой, какой я запомнила её в наш последний вечер в институте. Смешливая, с растрепанными волосами, в том самом ситцевом сарафане в голубой цветочек. На её лице не было ожогов. На её руках не было шрамов. Она светилась тем самым внутренним светом, который Мирон так и не смог забыть.

— Зачем ты это сделала, Валька? — её голос прозвучал чисто и ясно, прорезая мой лихорадочный бред.

— Я любила его, Тася, — прохрипела я, протягивая к ней свободную руку. — Я всегда его любила. Даже когда ты была рядом. Даже когда ты выбирала ему галстук на свадьбу. Я стояла за твоей спиной и умирала от жажды.

Призрак Таисии качнул головой. В её взгляде не было ненависти — только бесконечная, мучительная жалость, которая жгла меня сильнее пламени.

— Ты украла моё письмо, Валя. Ты украла четырнадцать лет моей жизни. Ты смотрела, как растет моя дочь, и называла её своей. Неужели тебе никогда не было страшно?

— Было! — закричала я, и мой крик перешел в новый приступ кашля. — Каждый божий день мне было страшно! Я вздрагивала от каждого стука в дверь! Я целовала Мирона и знала, что он обнимает не меня, а твою тень! Я платила, Тася! Посмотри на мою спину, посмотри на мои руки — я платила за каждый день этого ворованного счастья!

Я зажмурилась, пытаясь отогнать видение, но когда открыла глаза, Тася всё еще была там. Она подошла ближе, и я почувствовала запах… не гари, нет. Она пахла сеном, яблоками и тем самым Бураном, про которого Мирон до сих пор шепчет во сне.

— Скоро всё закончится, Валя, — прошептала она, касаясь моего лба своей призрачной, прохладной рукой. — Огонь возвращается. На этот раз он не оставит свидетелей.

В калитку громко, настойчиво постучали.

Звук был таким реальным, что я подпрыгнула в кресле. Морок рассеялся. В углу у плиты было пусто, только старая занавеска колыхалась от сквозняка. Но в кулаке я всё еще сжимала пожелтевшее письмо.

— Валентина Петровна! Вы дома? Хозяюшка! — голос Степаныча, нашего бессменного почтальона, пробился сквозь шум дождя.

Я заставила себя встать. Колени дрожали, мир двоился, но я дошла до двери и распахнула её.

На пороге стоял Степаныч, мокрый, в своем брезентовом плаще, от которого пахло табаком и дешевым одеколоном. Он смотрел на меня с подозрением, прищурив слезящиеся глаза.

— Что ж ты, Петровна, не открываешь? Заснула, что ли? Бледная ты какая-то… Не заболела?

— Всё хорошо, Степаныч, — я привалилась к косяку, стараясь не упасть. — Продуло, видать. Что там у тебя?

— Заказное. Из города, — он протянул мне планшет для подписи. — Из самого Следственного комитета. Гляди, какая печать важная.

Моё сердце, и без того работавшее на пределе, на секунду просто перестало биться. Следственный комитет. Тверь.

Я дрожащей рукой вывела закорючку в ведомости. Степаныч протянул мне плотный белый конверт, еще раз неодобрительно хмыкнул и пошел к калитке, ворча под нос про «молодежь, которая за собой не следит».

Я закрыла дверь и опустилась прямо на пол в прихожей. Холодный линолеум немного привел меня в чувство. Я вскрыла конверт.

Листок бумаги был холодным и официальным. Канцелярские слова жалили глаза, как осы.

«Уведомление о возобновлении предварительного следствия по уголовному делу №... по факту пожара в дер. Малаховка и гибели гр. Антоновой Т. Н. в связи с вновь открывшимися обстоятельствами...»

Я перечитала строчку трижды. Вновь открывшиеся обстоятельства. Мои глаза добежали до конца страницы, где мелким шрифтом была указана причина:

«На основании поступившего анонимного сообщения о факте совершения подлога биологического материала и фальсификации результатов опознания в морге г. Твери в сентябре 2011 года...»

Анонимное сообщение.

Конверт выпал из моих рук. Мир окончательно рухнул. Кто-то знал. Кто-то все эти пятнадцать лет хранил эту тайну и теперь, когда Арина уехала в Питер, а Мирон отправился за ней, решил нанести удар.

Это не мог быть Павел Куприянов — он в этом деле замешан по самую шею, ему разоблачение невыгодно. Значит, был кто-то еще. Санитар в морге? Случайный прохожий?Кт о то знал,чтот Таисия жива...Ведь кого то похоронили вместо Таисии...

Я представила лицо Мирона, когда к нему придут с этим извещением. Когда ему скажут, что в той могиле, куда он пятнадцать лет носил цветы, лежит чужая женщина. И что я, его «верная» Валентина, знала об этом если не с самого начала, то очень давно.

Я посмотрела на свои руки. В одной — письмо из прошлого от той медсестры, которое я перехватила четырнадцать лет назад. В другой — официальный приговор моему настоящему.

— Прости меня, Мироша… — прошептала я, чувствуя, как сознание начинает уплывать в спасительную черноту. — Я просто… просто хотела быть счастливой.

Ноги окончательно перестали меня слушать. Я сползла по стене, сжимая оба листка у самой груди. Перед глазами снова поплыли рыжие всполохи огня.

Где-то далеко-далеко, в Питере, Арина искала свою мать. Мирон искал своего призрака. А я… я просто осталась на пепелище своей лжи, которое наконец-то решило догореть до конца.

Последнее, что я услышала перед тем, как окончательно потерять сознание, был тихий, торжествующий смех Таисии. Или это был просто шум дождя по крыше нашего проклятого дома?

Правда всё равно выйдет наружу. Огонь всегда возвращается за своим. И на этот раз мне некого было спасать, кроме собственной истерзанной души, которой больше не было места в этом мире.

Глава 11(Мирон)

(от лица Мирона)

За окном закусочной со странным названием «У камина» Питер окончательно превратился в декорацию к дурному сну. Грязные потоки воды неслись вдоль поребриков, поглощая окурки и случайный мусор, а неоновая вывеска над входом мигала так навязчиво, что у меня начала ныть челюсть.

Внутри пахло старым маслом, дешевым кофе и сыростью от моей собственной куртки. Я сидел в самом углу, стараясь занимать как можно меньше места, хотя со своими плечами и ростом чувствовал себя здесь медведем, запертым в сувенирной лавке. На столе стояла чашка американо. Я не сделал ни глотка. Пар от неё давно перестал идти, а на поверхности образовалась тонкая, маслянистая пленка.

Пальцы подрагивали. Я сжал их в замок, глядя на свои ладони — широкие, покрытые мелкими шрамами от недоуздков и грубой работы. Эти руки умели принимать роды у кобылиц, умели строить дом из бревна, умели держать ружье. Но сейчас они казались мне бесполезными кусками мяса.

Тот профиль.

Стоило мне прикрыть глаза, и я снова видел этот перекресток. Тень за тонированным стеклом. Белизну жемчуга, которая казалась ожогом на фоне серого питерского дня. И её взгляд — пустой, направленный в никуда.

— Не может быть, — прошептал я, и мой голос утонул в шуме кофемашины за стойкой. — Ты в земле, Тася. Я сам носил цветы на холмик. Пятнадцать лет…

Телефон в кармане в очередной раз завибрировал. Я вытащил его — на экране светилось «Валя». Я нажал на кнопку блокировки, обрывая вызов. Я не мог сейчас с ней говорить. Её голос, вечно тихий, виноватый и заботливый, сейчас казался мне удавкой. Если то, что я видел, — правда, то чем были все эти годы в Малаховке? Кем была Валентина в нашей постели?

Дверь кафе распахнулась с резким дребезжанием колокольчика. Ввалилась Арина.

Она выглядела так, будто только что вылезла из Невы. Промокшая насквозь джинсовка прилипла к плечам, волосы спутались, а лицо… На её лице был такой отчаянный, дикий страх, что я подскочил с места, опрокинув стул.

— Ариша! — я шагнул к ней, ловя её за плечи. — Ты что? Что случилось? Кто тебя обидел?

Дочь вцепилась в мои рукава. Её трясло так сильно, что зубы выстукивали дробь. Она не плакала — в её глазах было что-то похуже слез. Безумие. То самое, которое я видел в зеркале в первый год после пожара.

— Папа… папа, она… она там, — задохнулась она, пытаясь поймать ртом воздух. — В том доме. На Каменном острове.

Я усадил её за столик, почти насильно. Снял с неё мокрую куртку, накинул на плечи свою сухую — огромную, пахнущую табаком и Малаховкой.

— Тише. Дыши. Рассказывай по порядку. Какая она? Кто «там»?

Арина схватила мою чашку с остывшим кофе и сделала глоток, поморщилась, но взгляд её стал чуть яснее.

— Женщина, про которую я тебе говорила. Ева. Которая наняла меня в сад, — она запнулась, и её глаза наполнились влагой. — Папа, она… она сегодня запела.

Я замер, чувствуя, как холод в груди начинает превращаться в лед.

— И что?

— Колыбельную. Твою колыбельную. Про коней, которые уснули, про люльку… Слово в слово, папа! Ты же говорил, мама сама её придумала! Что никто больше её не знает! Откуда у этой городской дамы мамины слова?

В кафе стало оглушительно тихо. Я слышал, как за окном гудит проезжающий трамвай. Мир, который я так старательно выстраивал из кирпичей благодарности и долга перед Валентиной, начал крениться.

— Как её фамилия, Арина? — мой голос стал низким, чужим. — Этой женщины. Чей это дом?

Арина шмыгнула носом, глядя на меня с испугом.

— Куприяновы. Павел Андреевич Куприянов. Он врач, знаменитый хирург. У него клиники по всему городу.

Удар пришел не в голову, а в самое нутро. Куприянов. «Золотой мальчик». Паша, который в институте ошивался вокруг Таси, как голодный пес вокруг мясной лавки. Паша, который приехал в деревню перед самым пожаром. Паша, который «увез её в больницу», откуда она так и не вернулась.

Я закрыл глаза. В памяти всплыло его лицо пятнадцатилетней давности — холеное, высокомерное. «Ты ей ничего не дашь, Антонов. Ты — деревня».

— Значит, Куприянов, — прорычал я, и мои пальцы непроизвольно сжались на краю стола.

— Папа, ты его знаешь? — прошептала Арина.

— Знал одного. Друга детства, который всегда хотел украсть чужое.

— Она не похожа на воровку, — Арина затрясла головой. — Она… она как будто в тумане. Как будто не здесь. И портрет, папа! Там на лестнице висит её портрет. Я когда увидела, чуть не упала. Она там — вылитая мама с той фотографии, что ты в комоде прячешь. Только без кулона. В жемчугах.

Арина вытащила из кармана джинсов телефон. Экран был в мелкой паутине трещин — видимо, уронила, когда бежала.

— Я сделала фото. Тайком. Когда она отвернулась в саду. Посмотри, папа. Посмотри мне в глаза и скажи, что я сумасшедшая.

Она положила телефон на стол между нами. Я медлил. Я боялся этого маленького экрана больше, чем смерти. Потому что знал: если я нажму на кнопку, моя жизнь в Малаховке закончится навсегда. Не будет больше «жены Вали», не будет спокойных вечеров. Будет только война.

Я нажал.

Экран вспыхнул. Фотография была немного смазанной, сделанной со спины и чуть сбоку. Женщина стояла среди густой зелени зимнего сада. Тонкий профиль, освещенный искусственным светом ламп. Те же волосы — только уложенные в дорогую прическу. Те же плечи.

Но главное было в глазах. Она смотрела на какой-то цветок, и в этом взгляде была такая невыносимая, знакомая мне тоска, от которой у меня перехватило горло.

Это была Таисия. Моя Тася. Старше на пятнадцать лет, окутанная в шелка и жемчуга, превращенная в чью-то дорогую игрушку, но это была она. Каждой черточкой, каждым изгибом шеи.

Я не заметил, как моя рука сжала чашку. Керамика, не выдержав давления, с сухим хрустом лопнула. Коричневая жижа выплеснулась на стол, заливая скатерть, а один из осколков глубоко распорол мне ладонь.

— Папа! Кровь! — вскрикнула Арина, хватая салфетки.

Я не чувствовал боли. Я смотрел на фото и чувствовал, как внутри меня просыпается зверь. Старый, злой, израненный зверь, которого я усыплял полтора десятка лет.

Всё было ложью.

Валентина, которая «спасала» ребенка, пока мать якобы горела. Гроб, который я не открывал, потому что мне запретили — «там не на что смотреть, Мирон». Горохов, который подписывал бумажки. Куприянов, который всё это время…

Пятнадцать лет он касался её. Он спал с ней в одной постели. Он заставлял её забыть моё имя. Он называл её «Евой».

Я поднял руку. Кровь текла по запястью, капая на стол, но я видел только её лицо на экране.

— Она жива, Ариша, — сказал я, и мой голос был похож на хруст ломающихся костей. — Она жива, и этот ублюдок держит её у себя.

— Папа, что мы будем делать? — в голосе дочери была мольба. — Она меня не узнала. Она пела песню, но смотрела на меня как на чужую. Она… она больна?

— Она не больна. Она заперта, — я встал, не обращая внимания на порез. — Куприянов всегда был хорошим хирургом. Видимо, он решил, что память — это лишний орган, который можно ампутировать.

Я бросил на стол смятую купюру, не считая. Подхватил куртку Арины.

— Пойдем. Тебе нужно в общежитие. Запрись и никуда не выходи.

— А ты? — Арина вцепилась в мой локоть. — Ты куда? К ней?

— Сначала мне нужно кое-что проверить, — я посмотрел на дочь, и она отшатнулась от холода в моих глазах. — Мне нужно понять, сколько людей в этой схеме предали меня.

Я думал о Валентине. О её вечно опущенных глазах. . О том, как она заняла место «хозяйки» на пепелище.

— Папа, не делай глупостей! Куприянов богатый, у него охрана!