Возвращение сквозь пламя.

— У него — деньги и стены, Арина, — я толкнул дверь кафе, выходя в питерский дождь. — А у меня пятнадцать лет украденной жизни. И я пришел за расчетом.

Я шел к своей машине, чувствуя, как дождь смывает кровь с ладони. Но внутри горел такой огонь, который не затушит ни одна Нева. Павел Куприянов думал, что он бог. Он думал, что стер прошлое.

Но он забыл, что в Малаховке мы привыкли бороться за своё до конца. И если мне придется сжечь его «стеклянный рай» вместе с ним, чтобы вернуть Тасю — я сделаю это не задумываясь.

Я сел за руль, включил зажигание и посмотрел на Каменный остров, скрытый туманом.

— Жди меня, Паша, — прошептал я. — Твой срок истек.

В ту ночь я впервые за пятнадцать лет не чувствовал усталости. Я чувствовал только ярость. И эта ярость была самым прекрасным чувством, которое я когда-либо испытывал. Потому что теперь у меня была цель. И эта цель была живой.

Глава 12(Таисия-Ева)

Шелк платья цвета ночного неба холодил кожу, но я чувствовала его как доспехи. Тяжелые, сковывающие, чужие. Стилисты, которых Павел выписал из лучшего салона города, порхали вокруг меня уже второй час. Они наносили на мое лицо слои дорогой штукатурки, превращая меня в ту самую Еву Куприянову, которую сегодня будет чествовать весь светский Петербург.

— Вы ослепительны, Ева Николаевна, — прошептала визажист, нанося финальный штрих кроваво-красной помады.

Я посмотрела в зеркало. Из золоченой рамы на меня глядела незнакомка. Идеальная, застывшая, мертвая. Павел вошел в гардеробную бесшумно. Он был в безупречном смокинге, от него пахло морозным цитрусом и железом.

— Мой венец, — произнес он, подходя сзади.

В его руках была та самая нитка жемчуга. Он медленно обвил её вокруг моей шеи, и я почувствовала, как камни, холодные и тяжелые, впиваются в кожу. Это был не подарок. Это был ошейник. Замок щелкнул у самого основания черепа, отсекая пути к отступлению.

— Пятнадцать лет, Ева. Пятнадцать лет назад я вырвал тебя из когтей смерти. Сегодня мы отпразднуем твоё второе рождение.

Я заставила себя улыбнуться. Мышцы лица слушались плохо, но я уже научилась имитировать ту самую мягкую заторможенность, которую Павел и Горохов принимали за действие лекарств. На самом деле в моей голове была звенящая, ледяная ясность. Крик Арины: «Мама, ты живая?» — выжег во мне все остатки «витаминного» тумана.

— Спасибо, Паша. Ты так много для меня сделал.

Он поцеловал меня в плечо. Его губы были как лед.

— Идем. Гости заждались.

Первый этаж особняка превратился в сверкающее море. Хрусталь, шампанское в запотевших бокалах, фальшивый смех и запах лилий, от которого у меня начинала кружиться голова. Здесь собрались все: политики, бизнесмены, врачи высшего звена. Люди, которые считали Павла Куприянова богом медицины.

Я стояла на вершине парадной лестницы, сжимая перила так сильно, что пальцы онемели. Павел держал меня под локоть, и я чувствовала, как его пальцы слегка подрагивают — не от волнения, а от торжества. Это был его бал. Его триумф над судьбой, памятью и правдой.

— Дамы и господа! — голос мужа разнесся по залу, заставляя оркестр смолкнуть. — Сегодня особенный вечер. Ровно пятнадцать лет назад произошло чудо. Бог вернул мне женщину, которая стала смыслом моей жизни. Многие из вас знают, через что нам пришлось пройти. Потеря памяти, тяжелейшая реабилитация… Но сегодня Ева стоит перед вами как символ победы жизни над мраком.

Раздались аплодисменты. Громкие, восторженные, тошнотворные. Я видела в толпе Горохова. Он пил коньяк, его рука заметно дрожала, а взгляд бегал по сторонам. Он единственный здесь знал, какая цена была заплачена за эту «победу».

— За Еву! — провозгласил Павел, поднимая бокал. — За любовь, которая сильнее смерти!

Я пригубила шампанское. Оно показалось мне горьким, как полынь. Я смотрела на этих людей и понимала: я для них — дорогой экспонат в частной коллекции Куприянова. Живое доказательство того, что он может перекроить не только тело, но и душу.

«Я — Таисия Антонова, — твердила я про себя, как заклинание. — Моя дочь в этом городе. Мой муж… мужчина из джипа… он где-то рядом. Я найду их».

Вечер тянулся бесконечно. Павел отвлекся на разговор с губернатором и каким-то важным инвестором из Москвы. Они стояли в эркере, и я видела, что Павел увлечен — речь шла о строительстве нового филиала. Семён, наш вечный надзиратель, стоял у входной двери, контролируя поток прибывающих гостей.

Это был мой единственный шанс.

— Паша, — я коснулась его руки, изображая слабость. — Голова… кажется, мигрень начинается. Шум слишком сильный. Я поднимусь к себе на десять минут, выпью таблетку и вернусь.

Он на мгновение нахмурился, в его глазах мелькнуло подозрение. Но вокруг были люди, камеры, вспышки. Он не мог устроить мне допрос здесь.

— Конечно, милая. Ступай. Но не задерживайся. Через полчаса подадут горячее.

Я кивнула и, стараясь сохранять величную медлительность, направилась к лестнице. Стоило мне оказаться в тени галереи второго этажа, как я сорвалась на быстрый шаг. Мои туфли на шпильках беззвучно утопали в густом ворсе ковра.

Кабинет Павла находился в конце западного крыла. Запретная зона. Место, куда мне не разрешалось заходить без его приглашения.

Дверь была заперта. Но я знала, где Павел держит запасной ключ. Все эти годы я наблюдала за ним, фиксируя каждую мелочь. Он считал, что я «в тумане», и перестал таиться. Ключ лежал в основании тяжелой напольной вазы в коридоре.

Щелчок замка показался мне выстрелом в тишине дома.

Я вошла и закрыла дверь изнутри. В кабинете пахло кожей, старыми книгами и стерильностью. Это была лаборатория его власти. Я подошла к массивному столу. Где-то здесь должен быть сейф.

Я вспомнила, как он однажды сказал Горохову: «Числа — это каркас мира. Главные даты нельзя менять».

Сейф был скрыт за панелью из красного дерева. Мои пальцы дрожали, когда я коснулась кодовой панели. Какую дату он мог выбрать? Свой день рождения? Мой? Нет. Для него всё началось в тот день, когда он «создал» Еву.

Я ввела дату нашего «приезда» в Питер. День, который он называл годовщиной нашего спасения.

09.09.2011

Тихий механический гул, и дверца сейфа подалась. Внутри было несколько папок. Я схватила ту, что лежала сверху — черную, без маркировки.

Моё дыхание пресеклось.

Там был мой старый паспорт. Обгоревший по краям, с порыжевшими страницами. Антонова Таисия...С фотографии на меня смотрела молодая девушка. Тася. У неё были живые, веселые глаза и непослушная прядь волос, выбившаяся из прически. На следующей странице — прописка: Тверская область, деревня Малаховка.

Далее страница о браке.Замужем за Антоновым Мироном

Дети: Арина Антонова

Мир вокруг меня окончательно перестал быть серым. Каждая буква на этих листках была как удар колокола. Я не Ева. Я никогда не была Евой. Я — мать, у которой украли дочь. Я — жена, которую заживо похоронили.

Я сжала документы в руках, чувствуя, как внутри закипает ярость. Такая чистая и мощная, что никакая химия в мире не смогла бы её подавить.

В этот момент за спиной раздался звук. Скрип дверной петли.

Я медленно обернулась.

Павел стоял в дверях. Свет из коридора падал на его смокинг, создавая нимб вокруг головы, но лицо было погружено в тень. Он не выглядел удивленным. Он выглядел разочарованным.

— Ты всё-таки сделала это, Таисия, — его голос был тихим, вкрадчивым, лишенным той приторной ласки, которой он окутывал меня все эти годы. — Я до последнего надеялся, что ты выберешь покой.

Я стояла у открытого сейфа, прижимая к груди свои настоящие документы.

— Ты лгал мне. Пятнадцать лет ты кормил меня сказками о моей «грязной» прошлой жизни. Ты украл меня у мужа. Ты украл у меня ребенка!

Павел сделал шаг в кабинет и закрыл дверь. Щелчок замка прозвучал как приговор.

— Я спас тебя, — он начал медленно наступать, и в его глазах я увидела то, что он скрывал за маской хирурга — безумие одержимого коллекционера. — Ты жила бы в навозе, Тая. Рожала бы детей от этого мужлана, старела бы на ферме. Я дал тебе этот дом, эти драгоценности, это имя! Я сделал тебя совершенством!

— Ты сделал из меня овощ! Ты травил меня таблетками, чтобы я не вспомнила Арину! — закричала я, отступая к окну.

— Арина… — он произнес это имя с брезгливостью. — Ошибка твоей юности. Сегодня я видел, как она на тебя смотрит. Она ненавидит тебя, Тая. Для неё ты — богатая кукла, которая бросила её ради бриллиантов. Ты никогда не вернешь её.

Его лицо исказилось. Маска заботливого мужа окончательно сползла, обнажая холодного, расчетливого тирана.

— Но это не важно. Главное, что ты здесь. И ты останешься здесь.

Он вытащил из внутреннего кармана пиджака тонкий футляр. Я знала, что там. Шприц.

— Гости внизу ждут хозяйку. Но хозяйка приболела. У неё случился нервный срыв. Тебе нужно поспать, Ева. Долго, спокойно. А когда ты проснешься, мы забудем про этот досадный инцидент.

— Я не Ева! — я рванулась в сторону, пытаясь проскочить к двери, но Павел был быстрее.

Он перехватил мои руки, сжимая их железной хваткой. Документы рассыпались по полу — мой паспорт, свидетельство, всё, что было моей жизнью, упало в пыль под его ногами.

— Теперь — Ева, — прошептал он мне в самое ухо, придавливая к стене. — Навсегда.

Я смотрела в его серые, пустые глаза и понимала: в этом доме мне больше никто не поможет. Снизу доносилась музыка оркестра — там праздновали мою смерть. Но здесь, в тишине кабинета, я впервые почувствовала, что готова убить, чтобы выжить.

— Мирон найдет тебя, — прохрипела я, чувствуя, как игла касается моей шеи. — Он уже здесь, Павел. Я видела его.

Павел на мгновение замер, и в его взгляде мелькнула тень страха. Но это длилось лишь секунду. Игла вошла в мышцу, и холодная волна привычного забвения начала медленно заливать мой разум.

— Пусть ищет, — Павел подхватил мое обмякающее тело. — Он ищет призрака. А я владею реальностью.

Мои глаза закрылись. Последнее, что я видела — это обгоревшую обложку своего старого паспорта на ковре. Моё имя. Таисия.

Я уходила в темноту, но теперь в этой темноте был свет. И этот свет пах лошадьми, ветром и бесконечной, яростной любовью человека, который никогда не переставал меня ждать. Глава Евы закончилась. Начиналась битва Таисии.

Глава 13(Арина)

(от лица Арины)

Серый питерский рассвет просачивался сквозь щели в оконной раме общежития, принося с собой запах мокрого асфальта и безнадеги. Я сидела на кровати, подтянув колени к подбородку, и смотрела на свой телефон. Экран в мелкой паутине трещин тускло светился. На нем всё еще была открыта та самая фотография, которую я сделала в зимнем саду.

В голове, как заезженная пластинка, крутился мотив колыбельной. «Спи, моя крошка, спи, мой цветок…»

От этих слов по коже до сих пор бежали мурашки. Эту песню мне не пела мама Валя. Папа Мирон всегда хмурился, когда я пыталась напеть те обрывки, что сохранились в моей памяти с трехлетнего возраста. Он говорил, что это просто детские фантазии. Но вчера… вчера эта холодная, безупречная женщина в жемчугах пропела её так, будто вынимала слова из моего собственного сердца.

Мне было страшно. Страшно и тошно от собственного предательства. Мама Валя — та, которая вынесла меня из огня. Та, которая мазала мои коленки зеленкой и плакала над моими двойками. Её шрамы — это была цена моего дыхания. А теперь я сидела здесь, в холодном Питере, и искала черты своей настоящей матери в чужой, почти призрачной женщине.

— Прости меня, мамочка Валя, — прошептала я, кутаясь в одеяло.

Но голос крови был громче совести. Он кричал, он требовал правды. Если Ева Николаевна — это Таисия, то почему папа сказал, что она мертва? Почему он сам поставил крест на кладбище в Малаховке?

Я встала, чувствуя во всем теле тяжелую свинцовую усталость. Нужно было собираться на лекции, но ноги не слушались. Я потянулась за своим шарфом, брошенным вчера на стул, и вдруг замерла.

На темно-синей шерсти, запутавшись в ворсинках, поблескивал длинный волос. Тонкий, темный, почти черный. Волос Евы. Она коснулась меня в зимнем саду, когда я почти упала от шока.

Я бережно, едва дыша, сняла его и поднесла к свету. У самого основания была крошечная белая луковичка.

Это не просто волос. Это улика. Это мой пропуск в правду.

Я схватила телефон и дрожащими пальцами набрала Машу. Машка училась со мной на потоке, но её старшая сестра работала лаборантом в одном из крупнейших генетических центров города. А она подрабатывала у нее иногда.Мы не раз шутили на переменах, что Маша может «пробить» любую родословную, если ей принести хоть окурок.

— Маш, привет. Мне нужна твоя помощь. Очень. Прямо сейчас.

Генетический центр на Литейном встретил меня запахом озона и давящей, стерильной чистотой. Я ждала Машу у служебного входа, сжимая в кармане прозрачный пакетик с волосом. Мои зубы выбивали дробь — то ли от холодного ветра, то ли от ужаса перед тем, что я собиралась сделать.

— Арина, ты с ума сошла? — Маша выскочила ко мне, на ходу застегивая белый халат. — Семь утра! Какой тест? Ты хоть понимаешь, сколько это стоит?

— У меня есть деньги, Маш. Те, что папа дал на общежитие и еду. Я всё отдам. Пожалуйста,попроси сестру сделать это как экспресс-анализ. Мне нужно знать… митохондриальное родство. Мать и дочь.

Маша посмотрела на меня внимательно. Она была умной девчонкой и сразу поняла, что я не в игры играю. Мои покрасневшие от бессонницы глаза говорили сами за себя.

— Ладно. Идем в бокс. Сделаешь мазок со щеки. Волос я заберу. Сестра сегодня на смене, я попробую впихнуть тебя между платными анализами. Но учти — если это какая-то криминальная история, я тебя не знаю.

Процедура заняла несколько минут. Стерильная палочка поцарапала внутреннюю сторону щеки, пакетик с волосом исчез в кармане Машиного халата.

— Жди, — бросила она. — Результат скину в мессенджер. Иди на лекции, Арина. На тебе лица нет...Я прибегу позже.

Я не пошла на лекции. Я не могла. Каждое слово преподавателя казалось бы мне бессмысленным набором звуков. Вместо этого я села в автобус и поехала на Каменный остров. Меня тянуло туда, как приговоренного тянет к эшафоту.

Я должна была еще раз увидеть этот дом. Еще раз убедиться, что я не сумасшедшая.

Особняк Куприяновых за высоким кованым забором выглядел как крепость. Осень уже вовсю хозяйничала в парке: желтые листья устилали дорожки, а небо нависло над крышами, тяжелое и серое, как бетонная плита.

Я спряталась за толстым стволом старой липы, в нескольких десятках метров от ворот. Отсюда было хорошо видно подъездную аллею. Мои руки замерзли, я прятала их в карманы, переминаясь с ноги на ногу.

Прошел час. Потом еще один. Несколько раз мимо проезжали дорогие машины, но ворота особняка оставались закрытыми. Я уже начала думать, что зря приехала, когда вдруг во дворе началось движение.

Тяжелые створки ворот медленно поползли в стороны. К крыльцу подкатил знакомый черный «Мерседес». Я увидела Семёна — он суетился у машины, открывая заднюю дверь.

А потом из дома вышел он. Павел Куприянов.

Даже издалека от его фигуры веяло холодом, который пробирал сильнее питерского ветра. Он шел быстро, почти таща за собой женщину.

— Мама… — сорвалось с моих губ.

Ева Николаевна… Таисия… она не шла сама. Её голова была неестественно запрокинута, руки висели плетьми. Павел держал её под локоть, практически волоча по ступеням. Она выглядела как тряпичная кукла, у которой отрезали ниточки.

Они остановились у машины. Семён что-то сказал, но Павел резко оборвал его жестом. Я видела, как он грубо, почти с ненавистью, подхватил женщину под мышки и буквально затолкал её на заднее сиденье. В этом жесте не было ни капли той любви и заботы, о которой он твердил вчера. Это была жестокость хозяина по отношению к сломанной вещи.

— Что он делает? Что он с ней делает?! — я прижала ладонь к губам, чтобы не закричать.

Павел захлопнул дверь, сел рядом. Машина сорвалась с места, обдав осеннюю листву облаком выхлопных газов.

В этот момент мой телефон в кармане завибрировал.

Я выхватила его так быстро, что едва не выронила. Сообщение от Маши. PDF-файл и короткая приписка: «Ариша, я не знаю, где ты взяла этот волос, но сестра в шоке. По митохондриальной ДНК — совпадение 99,9%. Это твоя мать, Арина. Однозначно».

Мир вокруг меня качнулся. Деревья, забор, асфальт — всё поплыло, превращаясь в неразборчивое пятно. Значит, правда. Значит, колыбельная не была сном. Значит, мама все это время была жива. Бедный папа,он пятнадцать лет оплакивал ее...господи...Вся моя жизнь была построена на пепелище чужой судьбы.

Но самое страшное было не это. Я только что видела, как мою мать, живую, настоящую, беспомощную, увозит человек, который, кажется, готов на всё, чтобы она снова «умерла».

— Помогите… — прошептала я, оседая на влажную траву. — Кто-нибудь, помогите!

Я выскочила на дорогу, сама не зная, куда бежать. Машина Павла уже скрылась за поворотом. Я была одна в этом огромном, холодном городе, и у меня не было никого, кто мог бы защитить меня и её.

Внезапно со стороны проспекта, визжа шинами, вылетел знакомый внедорожник. Огромный, грязный, с тверскими номерами. Он затормозил прямо передо мной, едва не сбив.

Дверь распахнулась. Из кабины выскочил отец.

Мирон выглядел страшно. Его лицо было серым, глаза горели лихорадочным блеском. На ладони была намотана какая-то грязная тряпка, сквозь которую проступала кровь.

— Арина! — он схватил меня за плечи, встряхивая. — Ты чего здесь? Я же велел сидеть в общежитии!

— Папа! — я вцепилась в его куртку, захлебываясь слезами. — Папа, он её увез! Он её только что в машину затолкал, она была без сознания! Он её убьет!

Мирон замер. Его руки на моих плечах сжались так, что я едва не вскрикнула.

— Кто увез? Куда?

— Куприянов! — я сунула ему под нос телефон с открытым результатом теста. — Смотри! Смотри, папа! Это она! Она живая! Тест подтвердил! Там наша мама...

Мирон посмотрел на экран моего телефона Я видела, как его лицо из серого становится белым. Он не читал цифры — он видел фамилии. Таисия Антонова. Арина Антонова.

— Боже… — выдохнул он, и в этом звуке была вся боль его пятнадцатилетнего одиночества. — Значит, не морок. Не сон.

Он резко повернулся к машине.

— В какую сторону поехали? — его голос стал ледяным и собранным. — Быстро, Арина!

— Туда! К заливу!

Мирон забросил меня на пассажирское сиденье и сам прыгнул за руль. Мотор взревел так, будто это был живой зверь, жаждущий крови.

— Папа, ты её спасешь? — спросила я, пристегивая ремень дрожащими руками.

Мирон не ответил. Он смотрел вперед, туда, где за серой пеленой дождя скрылся черный «Мерседес» его заклятого врага. Но по тому, как побелели его костяшки на руле, я поняла: на этот раз он не отступит. Пятнадцать лет лжи подошли к концу. И если для того, чтобы вернуть маму, нам нужно будет пройти сквозь новый пожар — папа пойдет в него не раздумывая.

Мы сорвались с места, уносясь вглубь Каменного острова. Где-то впереди, в стерильной тишине клиники или частного самолета, Павел Куприянов праздновал свою победу. Но он не знал, что за его спиной уже дышит яростью Малаховка.

И на этот раз огонь будет играть на нашей стороне.

Глава 14(Павел)

(от лица Павла)

Кабинет пах озоном, дорогим табаком и концом света. Моего личного, тщательно выстроенного мира, который я возводил по кирпичику последние пятнадцать лет.

Я сидел в кресле, не включая свет. В Петербурге стояла та особенная, тяжелая ночь, когда небо кажется низким потолком, а воздух — влажной марлей. Единственным источником света была раскрытая пасть сейфа. В его недрах, среди ценных бумаг и договоров, лежала куча мусора, которую моя жена — моя Ева — посмела вытащить на свет.

Я смотрел на её старый паспорт. Обгоревший по краям, с порыжевшими от времени страницами. С фотографии глядела девка. Слишком живая, слишком простая, слишком… Таисия. В её глазах был тот первобытный блеск, который я годами вытравливал из неё, заменяя на безупречную, ледяную меланхолию петербургской аристократки.

— Неблагодарная, — прошептал я, и мой голос прозвучал в тишине кабинета как лязг скальпеля о металлический лоток.

Я был хирургом. Я привык отсекать гнилое, чтобы спасти целое. Пятнадцать лет назад я провел самую сложную операцию в своей жизни — я ампутировал ей прошлое. Я вытащил её из навозной кучи, отмыл, одел в шелка, дал ей свою фамилию и статус богини. А она всё это время прятала в глубине своего мозга занозу по имени Мирон.

Я встал и подошел к камину. В нашем доме камин был редкостью, данью классике, которую я позволил себе при строительстве. Я щелкнул зажигалкой. Огонь — это самый эффективный антисептик. Он стерилизует всё.

Один за другим я бросал документы в пламя.

Бумага неохотно скручивалась, чернела, буквы вспыхнули синим пламенем и рассыпались пеплом.

Я смотрел на огонь и чувствовал, как внутри меня устанавливается ледяной порядок. Я не изменник и не злодей. Я — творец. А творец имеет право уничтожить эскиз, если он начинает портить картину.

Я взял её старый паспорт. На мгновение моя рука замерла. Из-за спешки — а я торопился, потому что Семён доложил о присутствии Мирона на острове — я не заметил, как из обложки выскользнула крохотная, пожелтевшая фотография. Она была меньше спичечного коробка. Таисия, совсем молодая, держит на руках крошечный сверток — Арину.

Карточка спланировала на ковер и, подхваченная сквозняком от камина, юркнула глубоко под тяжелый плинтус из темного дуба. Я не увидел этого. Я бросил обложку паспорта в огонь и наблюдал, как она корчится в агонии.

Всё. Прошлого официально больше не существовало.

Я подошел к рабочему столу и нажал кнопку селектора.

— Семён, ко мне.

Он вошел через десять секунд. Как всегда, бесшумный, как тень, и исполнительный, как медицинский робот.

— Павел Андреевич.

— Что с Антоновым? — я не оборачивался, глядя на догорающие угли в камине.

— Его пикап зафиксирован на Каменном проезде. Кружит вокруг особняка вторую ночь. Сегодня утром он встречался с девчонкой, Ариной, в кафе. Они что-то обсуждали. Антонов выглядит… взвинченным.

Я поморщился. Запах деревенской ярости просачивался даже сквозь мои тройные стеклопакеты.

— Этот человек — угроза общественной безопасности, Семён. У него наверняка нет регистрации, а его автомобиль не соответствует экологическим нормам города. А еще… мне кажется, он угрожал моей жене.

Я повернулся к начальнику охраны. Семён понял меня с полуслова. Ему не нужны были уточнения.

— Понял вас. Сделаю один звонок полковнику Макарову из ГИБДД. Пикап задержат для «выяснения обстоятельств» на посту. Найдут пару неоплаченных штрафов или подозрение на поддельные номера. Сутки в отделении Антонову обеспечены.

— Сделай так, чтобы он не смог даже приблизиться к мосту, — отрезал я. — И подготовь борт в Пулково. Мы улетаем сегодня в пять вечера.

— А Ева Николаевна? — Семён на секунду замялся. — Она в состоянии… лететь?

— Ева Николаевна больна, — я посмотрел на него так, что он сразу опустил глаза. — У неё рецидив психического расстройства. Острый психоз на фоне старой травмы. Я уже связался с нашей клиникой в Швейцарии. Там чистый воздух, покой и полная изоляция от внешних раздражителей. Подготовьте бокс номер четыре.

Швейцария была идеальным решением. Моя клиника в Альпах — это золотой гроб для тех, кто слишком много помнит или слишком сильно мешает. Там её никто не найдет. А через полгода терапии она забудет даже то, как её звали в детстве. Я сотру этот сбой в её программе. Я вылечу её, даже если для этого придется выжечь ей мозг добела.

Утро наступило серое, промозглое. Я вошел в спальню Евы.

Она лежала на широкой кровати, бледная, почти прозрачная. Глаза были открыты, но взгляд был устремлен в потолок. Она больше не плакала и не кричала. Она ждала.

Я сел на край постели.

— Ева, милая. Нам нужно уехать. Доктор Горохов считает, что петербургский климат пагубно влияет на твою реабилитацию. Мы летим в Альпы. Помнишь, как ты любила те горы на фотографиях?

Она медленно повернула голову. Её взгляд сфокусировался на мне. В этом взгляде не было любви. Там была ненависть — чистая, концентрированная, как кислота.

— Ты сжег мои документы, Паша? — прошептала она. Голос был хриплым, безжизненным.

— Я уничтожил твой бред, Тая, — я специально назвал её настоящим именем, чтобы увидеть, как она вздрогнет. И она вздрогнула. — Ты должна благодарить меня. Я освободил тебя от этой грязи. Твой Мирон сейчас в полиции, он обычный неудачник, уголовник. Он никогда не даст тебе того, что дам я.