Возвращение сквозь пламя.

Я создал Еву. Я стер деревенскую простушку и нарисовал на чистом холсте светскую львицу. Пятнадцать лет я кормил её ложью, как лекарством. Я выстроил вокруг неё стены из жемчуга и шелка.

Тихий стук в дверь заставил меня обернуться.

— Войдите.

В кабинет бесшумно скользнул Семён. Мой начальник охраны. Он положил на мой стол тонкую папку.

— Отчет за сегодня, Павел Андреевич. Ева Николаевна посещала мастерскую. Затем была прогулка в Летнем саду.

Я открыл папку. На первом же снимке я увидел её. Ева стояла на набережной. Но моё внимание привлекло не это. На втором фото она была не одна.

Рядом с ней стояла девушка. Тонкая, с копной каштановых волос, в дешевой джинсовке. Она смотрела на Еву, и этот взгляд… Я почувствовал, как по позвоночнику пробежал холод. Это было лицо Таисии из моей юности. Почти идеальное совпадение.

— Кто это? — мой голос прозвучал как шелест скальпеля по ткани.

— Студентка. Приехала из Малаховки, — Семён стоял по стойке «смирно». — Случайное столкновение. Микрофоны на браслете зафиксировали несколько слов. Девушка назвала свое имя. Арина.

Я сжал стакан так сильно, что костяшки пальцев побелели. Арина. Тот самый ребенок, которого Валентина вытащила из огня. Она выжила. Она выросла. И она пришла в мой город, чтобы разрушить мою иллюзию.

Значит, Ева лгала. Сегодня утром, когда я спрашивал её о снах, она смотрела мне в глаза и врала. Она начала вспоминать. Она начала скрывать. Соринка в механизме оказалась стальной пулей.

Я вспомнил чек из ресторана, который я, по своей непростительной халатности, оставил в пиджаке. Она наверняка его нашла. Она думает, что я ей изменяю. Пусть думает.Это отвлечет ее от других мыслей. Это обычная семейная драма..... Но если она поймет, что эта девчонка на набережной — её дочь…Вот это будет драма.Я не должен этого допустить.

— Семён, — я медленно встал. — Девушку — под полный контроль. Любой контакт с Евой должен быть немедленно пресечен. И найди Горохова. Пусть будет у меня через пятнадцать минут.

Через четверть часа в кабинет вошел Горохов. Он постарел, осунулся. Он боялся меня, и этот страх был моим лучшим инструментом.

— Павел Андреевич, — он нервно теребил пуговицу халата. — Что-то случилось?

— Блокировка памяти дала сбой, Валера. Правда говорят"мир тесен" Она встретила свою дочь на улице, — я подошел к нему вплотную. — Твои «витамины» больше не работают. Нам нужно усиление.

— Но, Паша, — он заикнулся. — Большая доза нейролептиков… это может вызвать когнитивный спад. Она станет заторможенной. Люди заметят. Она же лицо вашей клиники.

— Она — моя жена. И я сам решу, какой ей быть, — я положил руку ему на плечо и слегка сжал. — Подготовь новый курс. Скажешь ей, что это инновационная реабилитация от мигреней. Мы введем её в легкий туман. Пусть мир для неё станет немного размытым. Так ей будет спокойнее. И нам — тоже.

— Когда начинать? — прошептал он.

— Завтра утром. Я сам прослежу за первой инъекцией.

Горохов ушел, пятясь. Я снова остался один.

Я открыл ящик стола и достал оттуда старую, пожелтевшую фотографию, которую хранил все эти годы. На ней Таисия смеялась, сидя на заборе в своей Малаховке. В её глазах был свет, который я так и не смог до конца погасить в Еве.

Я медленно порвал фото на мелкие кусочки.

— Ты никогда не вернешься туда, — прошептал я темноте кабинета. — Ты — Ева Куприянова. Ты принадлежишь мне. И если для того, чтобы удержать тебя, мне придется превратить твой разум в белое облако, я сделаю это. Из любви, Тая. Только из любви.

Я посмотрел на монитор. Линия пульса была всё так же спокойна. Ева спала. Она еще не знала, что завтра её мир окончательно погрузится в туман, в котором не будет места ни лошадям, ни девочкам с набережной, ни человеку, чьё имя она так настойчиво пыталась вспомнить.

Я выключил свет. В кабинете стало холодно и темно, как в операционной после неудачной операции. Но я знал: в моей игре проигравших не будет. Потому что я сам пишу правила.

Глава 7

Утро вошло в спальню не солнечным светом, а тихим, вкрадчивым шелестом шагов. Я еще не успела открыть глаза, но уже кожей почувствовала присутствие двоих. Один пах можжевеловым одеколоном и уверенностью — Павел. Другой — несвежим халатом и застарелым страхом — доктор Горохов.

— Ева, дорогая, просыпайся, — ладонь мужа легла мне на плечо. Прохладная, властная. — Мы решили не откладывать. Валерий Аркадьевич привез новый состав. Это лучшее, что сейчас есть в Европе для восстановления нейронных связей.

Я открыла глаза. Потолок плыл. В свете утренних сумерков лицо Горохова казалось маской, вылепленной из серого воска. Он не смотрел мне в глаза, суетливо возился со шприцем, выбивая пальцем крошечный пузырек воздуха из иглы.

— Я не хочу уколов, Паша, — прошептала я, пытаясь отодвинуться. — Мне лучше. Правда. Голова почти не болит.

— Это иллюзия, милая, — Павел мягко, но непреклонно перехватил мою руку чуть выше локтя. — Твои вчерашние обмороки в саду говорят об обратном. Ты истощена. Твой мозг не справляется с нагрузкой. Один укол — и ты почувствуешь, как уходит это вечное напряжение.

Я посмотрела на иглу. В ней дрожала прозрачная, как слеза, жидкость. Я знала, что это ложь. Я чувствовала это каждой клеткой своего тела, которое после вчерашней встречи на набережной кричало о жизни, а не о болезни. Но в этом доме моё «не хочу» всегда разбивалось о его «я знаю, как лучше».

Укол был почти безболезненным. Короткий укус стали, и холодная волна медленно поползла по вене, вверх к плечу, а затем — прямо в основание черепа.

— Вот и всё, — Павел поцеловал меня в лоб. — Теперь отдохни. Через час ты почувствуешь себя обновленной.

Они ушли. Тишина захлопнулась, как крышка люка.

Обновленной? Нет. Я чувствовала, как мир вокруг начинает терять свои острые углы. Звуки стали ватными, свет — мутным, а мысли… мысли начали расползаться, как мокрая бумага. Я отчаянно цеплялась за образ девочки с набережной. Арина. Её глаза. Её кулон. Если я сейчас засну, Павел сотрет её из моей головы, как он стер всё остальное.

«Не смей, — приказала я себе, кусая губу до крови, чтобы болью пробить этот вязкий туман. — Ты должна её найти. Малаховка. Она сказала — Малаховка»....

Три недели пролетели как один затянувшийся, липкий сумрак.Время в особняке на Каменном острове перестало быть рекой, оно превратилось в стоячее болото, подернутое ряской химического забытья.

Каждое утро начиналось одинаково. Стук в дверь, тихий лязг медицинского подноса и голос Павла, патологически ласковый: - Пора принимать витамины, Ева.

Забавно. Он говорил , но после каждого укола Горохова мир вокруг меня терял свои очертания.Я жила в коконе. Я улыбалась, когда Павел шутил, я ела то, что мне подавали, я гуляла по саду под присмотром Семёна, и внутри меня росла пугающая пустота.

Павел был доволен. Я видела это по тому, как он расслабился. Он больше не допрашивал меня по вечерам, он просто любовался мной, как удачно прооперированным пациентом.

Но он не знал одного. В этом вязком тумане у меня остался единственный якорь. Одно имя, которое я шептала про себя, когда игла входила в вену. Арина. И одно слово, которое жгло мне мозг сильнее всего. Малаховка.

Я научилась обманывать. Это произошло инстинктивно, как у зверя, попавшего в капкан. Вчера, когда Горохов отвернулся к окну, я прижала ватку к месту укола сильнее, чем нужно, а ночью, вызвав рвоту, избавилась от вечерней порции таблеток.

Сегодня утром я впервые за долгое время увидела мир не через мутное стекло. Солнце над Невой было острым, холодным, по-сентябрьски злым.

— Семён, — я спустилась в холл, стараясь, чтобы походка была уверенной, а не шаркающей. — В ветеринарную академию.

Водитель оторвался от телефона. Его лицо-маска не дрогнуло, но я заметила, как он быстро набрал сообщение, прежде чем открыть мне дверцу «Мерседеса».

— Павел Андреевич знает о вашем выезде? — спросил он, глядя в зеркало заднего вида.

— Павел Андреевич хочет, чтобы я больше бывала на воздухе, — ответила я, глядя на свои бледные руки. — Разве он не говорил тебе?

Семён промолчал. Машина плавно тронулась. Я знала, что он доложит. Но я также знала, что Павел сейчас на сложной многочасовой операции. У меня было время.

Ветеринарная академия встретила меня шумом студенческой толчеи и запахом осени — прелой листвы и мокрого асфальта. Сентябрь в Петербурге уже вовсю диктовал свои правила: прохожие кутались в плащи, а небо напоминало старую, застиранную простыню.

Я нашла Арину у входа в один из корпусов. За эти три недели она изменилась. Куда-то исчез тот задор, с которым она стояла на набережной. Девочка выглядела осунувшейся, бледной, её джинсовка казалась слишком тонкой для этого пронизывающего ветра. Она сидела на парапете, безучастно глядя на свои кеды, и в её позе было столько одиночества, что у меня физически заныло под ребрами.

— Арина, — позвала я.

Она вздрогнула и подняла голову. В глазах мелькнуло узнавание, а следом — тень стыда. Она быстро спрятала за спину пластиковый стаканчик с дешевым кофе и какой-то сухой бутерброд в целлофане.

— Ева Николаевна? Здравствуйте. Вы… вы как меня нашли?

— Я запомнила, где ты учишься, — я присела рядом, игнорируя холод камня. — Ты плохо выглядишь, Арина. Город тебя обижает?

Она горько усмехнулась, отводя взгляд.

— Город просто очень дорогой. Папа прислал денег, но учебники стоят как самолет, а комната в общежитии… В общем, я поняла, почему папа так не хотел меня сюда отпускать. Я ищу подработку, но первокурсников никуда не берут. Даже полы мыть — и то очередь.

Я смотрела на её тонкие пальцы, покрасневшие от холода, и внутри меня что-то кричало. Мне хотелось схватить её, укутать в свой кашемир и увезти туда, где тепло. Но я лишь мягко коснулась её рукава.

— Арина, у меня есть предложение. В нашем доме на Каменном острове огромный зимний сад. Мой муж помешан на экзотике, но садовники — они просто роботы. Растения чахнут без души. Мне нужен кто-то, кто будет приходить трижды в неделю. Поливать, пересаживать, просто… разговаривать с ними.

— Я же ветеринар, а не ботаник, — Арина посмотрела на меня с недоверием.

— Ты чувствуешь жизнь, — отрезала я. — Этого достаточно. Платить буду в три раза больше, чем в любой клинике. И это не обсуждается. Тебе нужны деньги, а мне… мне очень нужно, чтобы в том доме появился кто-то живой. Кроме меня.

Арина молчала. Она смотрела на меня своими огромными, пасмурными глазами — глазами моего мужа из сна, и я видела, как в ней борется гордость и нужда.

— Хорошо, — наконец прошептала она. — Я приду.

Вечер в особняке пах лилиями и опасностью. Павел вернулся домой в странном расположении духа. Он был весел, шутил, даже принес мне букет редких орхидей.

— Ты сегодня была в академии, — произнес он за ужином, аккуратно разрезая стейк. Кровь на тарелке выглядела пугающе яркой. — Семён сказал, ты общалась с той девочкой.

Я замерла, сжимая вилку. Вот оно. Сейчас начнется запрет, скандал, новые инъекции.

— Да, Паш. Я наняла её помощницей в зимний сад. Ей очень нужны деньги, а мне…

— Я знаю, что тебе нужно, Ева, — перебил он меня, поднимая бокал с вином. — Тебе нужно общение. Тебе нужно чувствовать себя полезной. Ты молодец.

Я едва не выронила приборы.

— Ты… ты не против?

— Почему я должен быть против? — Павел улыбнулся, и в глубине его зрачков я увидела что-то такое, от чего у меня потяжелел живот. — Если эта провинциалка развлечет тебя, пусть приходит. Только пусть заходит через служебный вход и не мешает мне работать. Твое счастье — моя главная цель, ты же знаешь.

Он подошел ко мне, наклонился и поцеловал в макушку.

— Иди отдыхай. Завтра у тебя будет много дел с твоей новой… подружкой.

Я уходила в спальню, чувствуя на спине его ледяной взгляд. Я не верила в его доброту. Павел никогда не впускал в свой мир посторонних, если это не было частью его плана. Но я была слишком истощена борьбой с лекарствами, чтобы понять, какую ловушку он готовит на этот раз.

На следующий день Арина пришла ровно в четыре. Семён встретил её у ворот. Через окно я видела, как она идет по дорожке, то и дело поправляя рюкзак. В этом роскошном парке она смотрелась как полевой цветок в ювелирной витрине — неуместно и пронзительно красиво.

Я встретила её в холле.

— Проходи, Арина. Не бойся, дом большой, но он тебя не съест.

Я повела её в сторону зимнего сада. Путь лежал через главную галерею. Я шла впереди, рассказывая о режиме полива, когда заметила, что шаги за моей спиной стихли.

Я обернулась.

Арина стояла у подножия парадной лестницы. Её лицо, и без того бледное, стало мертвенно-белым. Она смотрела вверх, на стену, где в тяжелой золоченой раме висел мой парадный портрет. Павел заказал его два года назад. Я была изображена там в полный рост, в темно-синем бархате, с ниткой жемчуга и взглядом, устремленным в пустоту. Холодная, безупречная Ева.

Арина медленно, словно во сне, потянулась рукой к шее, сжимая свой серебряный кулон.

— Это… это вы? — её голос сорвался на хриплый шепот.

— Да, Арина. Это я. Портрет…

— Нет, — она перебила меня, сделав шаг назад. — Нет. Это невозможно.

Она перевела взгляд на меня, потом снова на картину. Её губы задрожали, в глазах заблестели слезы.

— У папы в Малаховке… в самом дальнем ящике комода… под всеми бумагами… лежит старое свадебное фото. Оно обгорело по краям, всё в трещинах. Папа никогда не разрешает его трогать. Но я видела. Я видела его тысячу раз!

Она сделала еще один шаг назад, едва не споткнувшись о край ковра. Её рюкзак сполз с плеча.

— На том фото… та же женщина. Лицо, глаза… даже то, как она держит голову. Только она смеется. И на ней нет этого жемчуга. На ней серебряный кулон — тот самый, который папа подарил мне!

Арина смотрела на меня с таким ужасом и надеждой одновременно, что воздух в холле, казалось, превратился в стекло.

— Моя мама умерла в огне пятнадцать лет назад, — прошептала она, и первая слеза скатилась по её щеке. — Папа сам ставил крест на могиле. Он сказал, что от неё ничего не осталось… Но вы… Вы живая. И Вы так похожи на нее...

Я стояла, не в силах пошевелиться. Туман в моей голове окончательно рассеялся, разбитый вдребезги этим детским криком. «Мама» — это слово ударило меня в самое сердце, выбивая из легких остатки «Евы».

Я хотела сделать шаг к ней. Хотела закричать: «Да! Я помню Бурана! Я помню дым!».

Но в этот момент сверху, с галереи второго этажа, раздался сухой, мерный хлопок ладоней.

— Браво, — Павел стоял у перил, глядя на нас сверху вниз. На его губах играла тонкая, торжествующая улыбка. — Какая драматичная сцена. Ева, я же говорил тебе, что эта девочка слишком впечатлительна. Видишь, до чего доводят фантазии провинциалок?

Он начал медленно спускаться по лестнице, и каждый его шаг отдавался во мне похоронным звоном.

— Пойдем, дитя моё, — он подошел к Арине и приобнял её за плечи. Его пальцы впились в её куртку. — Тебе, кажется, стало плохо. Слишком много впечатлений для одного дня. Семён проводит тебя к выходу.

Я смотрела на Арину. Она дрожала всем телом, глядя на Павла как на чудовище. А потом её взгляд вернулся ко мне. В нем не было больше надежды. Только бесконечная, взрослая боль.

— Вы… вы такая же, как этот дом, — прошептала она мне. — Красивая и мертвая.

Она вырвалась из рук Павла и бросилась к выходу. Дверь захлопнулась с тяжелым стоном.

Я осталась стоять в холле под прицелом глаз своего мужа и своего собственного портрета.

— Ну вот, — Павел подошел ко мне и нежно поправил жемчужную нить на моей шее. — Видишь, как вредно нарушать режим, Ева? Больше никаких помощниц. Твои галлюцинации заразительны. Пойдем в спальню. Горохов уже ждет. Тебе нужно… успокоиться.

Я смотрела на него и понимала: игра в «контролируемую близость» закончилась. Он впустил Арину в дом только для того, чтобы уничтожить её моими руками. Чтобы я сама увидела, как она меня презирает.

Но он ошибся в одном.

Я не была мертвой. Я была Таисией Антоновой. И я только что унашла свою дочь,которая назвала меня по имени, которого у меня не было пятнадцать лет.

— Хорошо, Паша, — прошептала я, опуская голову. — Как скажешь.

Но внутри меня, в самой глубине души, где больше не было тумана, начал разгораться новый пожар. И на этот раз я не собиралась из него спасаться. Я собиралась в нем выжить.

Глава 8(Мирон)

(от лица Мирона)

Осень в Малаховке в этом году не просто наступила — она обрушилась, придавив землю свинцовым небом и бесконечной, изматывающей изморосью. В такую погоду старые раны ноют особенно сильно, напоминая, что ты всё еще жив, как бы ни старался об этом забыть.

Я затягивал ремни на коневозке, чувствуя, как ледяные капли стекают за шиворот. Пальцы онемели, кожа на костяшках треснула от холода и постоянной работы, но я не обращал внимания. Буран — мощный четырехлетний жеребец, названный в честь того, первого… — нервно перебирал ногами, его копыта гулко бухали по дощатому настилу прицепа.

— Тише, парень, тише, — пробасил я, прижимаясь лбом к его теплой, пахнущей живым теплом морде. — Дорога длинная, потерпи.

Это была идеальная отговорка. Племенной жеребец продан клиенту в Ленинградскую область, доставка за мой счет. Я мог бы нанять водителя, но мне нужно было бежать. Бежать из этого дома, где тишина стала такой плотной, что её можно было резать ножом.

Валентина вышла на крыльцо, кутаясь в поношенную шерстяную шаль. За последние три недели она словно высохла. Её лицо приобрело желтоватый оттенок, а глаза… в них поселился такой затравленный, суеверный ужас, что мне становилось не по себе. Она почти перестала спать, вздрагивала от каждого телефонного звонка и часами сидела у окна, глядя на дорогу.

— Мирон, может, не надо? — голос её был надтреснутым, как старая керамика. — Пусть ребята отвезут. Зачем тебе самому в такую даль? Дождь вон какой, трасса скользкая…

Я не обернулся. Знал: если посмотрю ей в глаза, увижу там немую мольбу, которую не смогу выполнить.

— Я обещал клиенту, Валя. Буран — конь с характером, чужому не дастся. К тому же, к Арине заеду. Она вторую неделю звонит, голосок какой-то тонкий, будто плачет в трубку.

Валентина судорожно вздохнула, прижав руку к груди. Я знал, что она боится Питера. Боится так, будто этот город — огромная воронка, способная поглотить нас всех. И, честно говоря, я разделял её страх, хоть и не признавался в этом даже себе.

— Вернись поскорее, Мирон, — прошептала она. — Пожалуйста. Сердце у меня не на месте. Будто беда за тобой по пятам идет.

— Не каркай, — бросил я, запрыгивая в кабину внедорожника. — К среде буду.

Двигатель взревел, выплевывая сизый дым в серый туман. Я включил передачу и тронулся, стараясь не смотреть в зеркало заднего вида на одинокую фигуру жены на крыльце нашего нового, крепкого, но совершенно пустого внутри дома.

Трасса М-11 тянулась серой лентой, разрезая хмурые леса Тверской и Новгородской областей. Дворники ритмично размазывали воду по лобовому стеклу: вжик-вжик, вжик-вжик. Этот звук усыплял, погружая в то вязкое состояние, когда прошлое начинает казаться реальнее настоящего.

Я ехал и думал о Павле Куприянове. Интересно, помнит ли он меня? Помнит ли он Малаховку? Или для таких, как он, мы — просто эпизод, массовка в их блестящей жизни?Дорогие шмотки, иномарка отца, вальяжная манера говорить через губу. Мы были из одной деревни,он учился в медицинском,а мы с Таей в сельскохозяйственном,но мы часто пересекались.Он был влюблен в мою Таю Он смотрел на нее так, будто она была ценным экспонатом, который он планировал купить для своей коллекции.

А Тася… она смеялась над ним. Она выбрала меня. Меня, парня, у которого за душой были только старая ферма в деревне да любовь, способная сдвинуть горы. Я до сих пор помню ярость в глазах Павла в день нашей свадьбы. Он тогда даже не поздравил. Просто стоял в тени деревьев, курил дорогую сигарету и смотрел. Как будто запоминал, чтобы потом отомстить.

И отомстил. Город забрал её. Огонь, который он привез с собой в ту последнюю встречу, выжег мою жизнь до основания.

Чем ближе я подъезжал к Петербургу, тем тяжелее становилось дышать. Воздух здесь был другим — пропитанным гарью, металлом и ложью. Для миллионов людей это был город-музей, город-мечта. Для меня это было кладбище.

Кольцевая встретила меня плотным потоком машин и рекламными щитами, сверкающими в сумерках. «Клиники доктора Куприянова. Мы возвращаем будущее». Я скрипнул зубами так, что челюсть заныла. Возвращает он будущее… Ублюдок. Свое будущее он построил на руинах моего прошлого.

Я решил не ехать сразу к Арине. Хотелось сначала сдать коня, разгрузиться и хоть немного прийти в себя. Коневозка — штука неповоротливая, в городе с ней делать нечего.

Проезжая мимо съезда на Каменный остров, я почему-то сбросил скорость. Мой внедорожник, покрытый дорожной грязью, выглядел дико среди вылизанных «Ягуаров» и «Бентли», которые шныряли здесь повсюду. Здесь жили те, кто вершил судьбы. Здесь где-то был дом Куприянова.

На перекрестке загорелся красный. Я затормозил, чувствуя, как Буран в прицепе недовольно переступил с ноги на ногу, качнув машину. Дождь усилился, превратившись в сплошную водяную стену.

Слева от меня, почти вплотную, плавно остановился длинный черный «Мерседес» представительского класса. Стекла были наглухо тонированы, но заднее правое стекло внезапно поползло вниз — видимо, пассажиру стало душно в стерильном салоне.

Я машинально повернул голову.

Сначала я увидел жемчуг. Ослепительно белая, идеальная нить на бледной, тонкой шее. А потом…

Время не просто остановилось. Оно взорвалось, разлетевшись на миллионы колючих осколков, которые вонзились мне прямо в зрачки.

В глубине салона, прислонившись лбом к стеклу, сидела женщина. Она смотрела на дождь, на серые улицы, и в её профиле было столько невыносимой, знакомой до каждой черточки боли, что я перестал дышать.

Этот разлет бровей. Этот прямой, чуть вздернутый нос. Тот самый наклон головы, который я видел каждое утро в течение четырех лет нашей жизни, пока огонь не превратил всё в пепел.

— Тася… — выдохнул я, и мой голос потонул в шуме дождя.

Мир вокруг поплыл. Я видел не светскую даму в дорогом пальто. Я видел свою жену. Ту самую, которую я сам… нет, не сам, которую хоронили в закрытом гробу, пока я выл от бессилия..

Женщина в машине медленно повернула голову. На секунду её взгляд — серый, затуманенный, словно она была под кайфом или в глубоком трансе — скользнул по моей грязной машине, по моему лицу, заросшему недельной щетиной.

В её глазах не было узнавания. В них была пустота. Холодная, бездонная пропасть.

Загорелся зеленый. Сзади кто-то яростно засигналил, вырывая меня из оцепенения.

«Мерседес» сорвался с места, обдав мой внедорожник веером грязных брызг.

— Тася! Стоять! — заорал я, напрочь забыв про прицеп, про коня, про здравый смысл.

Я резко выжал сцепление и ударил по тормозам, потому что в следующую секунду «Мерседес» нырнул в поток и скрылся за поворотом, а прямо передо мной возник капот какой-то малолитражки. Раздался визг шин, Буран в прицепе заржал от испуга, сокрушительно ударив в борт.

Я стоял посреди перекрестка, вцепившись в руль так, что кожа на руле жалобно заскрипела. Сердце колотилось в горле, выбивая рваный ритм.

Этого не могло быть. Это галлюцинация. Мозг просто сошел с ума от усталости, от вида Арины, от этих вечных снов. Таисия умерла. Я видел документы. Я видел могилу. Валентина спасла ребенка, но не смогла спасти её.

Но этот профиль… этот жемчуг на её шее…

Я вспомнил лицо Павла на рекламном щите.

— Ты… — прошептал я, и в моей груди, там, где пятнадцать лет была выжженная пустыня, вдруг начал разгораться пожар. — Ты живая?

Я посмотрел вслед уехавшей машине. Дождь смывал следы, город равнодушно гудел, а я сидел в своей кабине, чувствуя, как мир вокруг меня рушится во второй раз. Но на этот раз я не собирался просто смотреть на угли.

Если Павел Куприянов украл мою жену и заставил её забыть моё имя, то этот город скоро узнает, что такое гнев человека, которому больше нечего терять.

Я включил передачу. Руки больше не дрожали. Теперь они были твердыми, как камень.

— Держись, Ариша, — сказал я в пустоту кабины. — Папа приехал. И на этот раз он не уйдет с пустыми руками.

Я тронулся с места, медленно вливаясь в поток. Питер принимал меня в свои объятия, и я знал: эта осень станет для нас либо началом новой жизни, либо окончательным концом всего. Но назад дороги больше не было.

Глава 9

Мир за пределами зимнего сада казался мне нарисованным акварелью, которую забыли просушить под дождем. Цвета расплывались, звуки доносились словно через слой ваты. Очередная порция «витаминов», которую Павел ввел мне утром, действовала безотказно — она превращала мою волю в послушный пластилин.