Возвращение сквозь пламя.

Повозка проехала совсем рядом, почти задев подол моего пальто. И в этот момент на меня обрушился запах.

Это не был аромат дорогих духов Павла или стерильная чистота клиники. На меня пахнуло густым, тяжелым духом конского пота, старой кожи, овса и подсохшей травы. В стерильном, вымытом шампунями Петербурге этот запах казался инородным телом, грязным и пугающе живым.

Мир вокруг меня качнулся.

Дорожка Летнего сада под моими ногами внезапно превратилась в пыльную проселочную дорогу, залитую ослепительным, жарким солнцем. Я почувствовала, как это солнце печет мне макушку, как к лопаткам липнет легкая ситцевая ткань сарафана.

Я не видела себя — я чувствовала себя другой. Сильной, молодой, с кожей, пахнущей ветром и речной водой.

— Тая, ну куда ты лезешь, расшибешься! — мужской голос раздался совсем рядом.

Он был глубоким, низким, с легкой хрипотцой. От этого звука внутри меня все отозвалось томительной, сладкой дрожью, какой я никогда не знала рядом с Павлом. Чьи-то огромные ладони, мозолистые и невыносимо горячие, легли мне на талию, легко приподнимая и переставляя в сторону.

Я обернулась. Я не видела лица — оно было залито золотым светом, превращающим мужчину в сияющий силуэт. Но я видела его руки. Широкие ладони, темные от загара, со светлыми полосками шрамов. Эти руки не держали скальпель — они держали мир. Мой мир.

— Смотри, — прошептал он мне в самое ухо, и его дыхание обожгло кожу. — Красавец. Наш будет. Назовем его Бураном, слышишь? Как снежный вихрь.

Передо мной стоял жеребенок. Тонконогий, смешной, с мокрым носом и испуганными глазами. Он ткнулся мне в ладонь, и я почувствовала прикосновение его теплых губ.

— Буран... — выдохнула я, и это имя отозвалось в моем сердце колокольным звоном.

— Ева Николаевна! С вами всё в порядке?

Реальность вернулась рывком, таким болезненным, что в глазах потемнело. Я стояла на аллее, вцепившись пальцами в холодную чугунную решетку. Повозка уже укатилась далеко вперед, оставив после себя лишь едва уловимый шлейф навоза и осевшую пыль.

Рядом со мной стоял Семён. Он всё-таки вышел из машины и последовал за мной. Его лицо-бетон не выражало ничего, кроме служебного рвения, но в глазах застыло настороженное ожидание.

— Вы побледнели. Павел Андреевич строго наказал, чтобы вы не переутомлялись. Позвольте, я провожу вас к машине.

Я смотрела на него и не видела. Перед глазами всё еще стоял золотой силуэт мужчины, чьего лица я не помнила, но чьи руки до сих пор грели мою талию.

«Наш будет... Назовем Бураном».

Доктор Горохов лгал. Павел лгал. Это не были «ошибки мозга» или «галлюцинации». Галлюцинации не пахнут конским потом. Они не оставляют на коже ощущение чужого тепла.

— Семён, — я медленно выпрямилась, разжимая пальцы на решетке. Голос мой был чужим, ледяным. — Скажите... у нас когда-нибудь были лошади?

Семён на секунду замялся. Совсем незаметно, на долю мгновения, но я поймала это замешательство.

— Что вы, Ева Николаевна. Павел Андреевич их недолюбливает. Грязь, шерсть... Вы же знаете. У вас аллергия.

— Аллергия, — повторила я, глядя на свои руки. Безупречные, бледные руки «Евы», которые только что "гладили" мокрый нос жеребенка по имени Буран. — Да. Конечно. Пойдемте к машине.

Я шла к выходу из парка, чувствуя на своей спине тяжелый взгляд водителя. Я знала, что через пять минут он доложит Павлу. Я знала, что вечером меня ждет долгий, изматывающий допрос под видом «заботы».

Но теперь у меня было кое-что поважнее страха.

У меня было имя. Буран. И у меня было осознание: где-то там, за пределами этой золотой клетки, живет человек, который звал меня Таей. Человек, который не резал меня скальпелем, а держал на руках.

И если Павел думал, что за пятнадцать лет он смог стереть меня до основания, он ошибался. Под тонким слоем «Евы» всё еще теплились угли Таисии. И сегодня, в Летнем саду, на них впервые дунул настоящий ветер.

Я села на заднее сиденье «Мерседеса» и закрыла глаза.

— В отель, Семён. Мне нужно подготовиться к вечеру.

Я улыбнулась своему отражению в темном стекле. Теперь я знала правила игры. Если мой муж — великий хирург, то я стану великим реставратором. Я восстановлю свою жизнь, страницу за страницей. Даже если для этого мне придется сжечь его «стеклянный дом» дотла.

Глава 4(Валентина)

Железнодорожная платформа пахла мазутом и тем особенным, тоскливым холодом, который всегда предвещает разлуку. Грохот приближающегося состава отдавался в моих подошвах мелкой, противной дрожью. В такие минуты старые шрамы на плечах всегда начинали зудеть, словно изуродованная кожа помнила приближение беды раньше, чем разум.

Я сильнее прижала к себе сумку с пирожками.

— Ну всё, мам, не плачь, — Арина легонько коснулась моего плеча.

Она улыбалась — открыто, жадно, глядя куда-то поверх вагонов. В утренних сумерках она казалась до боли, до крика похожей на ту, другую. Пятнадцать лет я растила её как свою. Я выкармливала её, баюкала по ночам, когда ей снились огонь и дым. Но сегодня я видела, как призрак Таисии наконец-то обретает силу, чтобы уйти отсюда. В город, который когда-то её поглотил.

Мирон стоял чуть поодаль. Он не подошел обняться — он никогда не любил нежностей. Когда состав тронулся и рука Арины в последний раз мелькнула в окне, я почувствовала, как внутри меня что-то оборвалось.

Домой мы возвращались в молчании. Мирон уверенно крутил руль, глядя только перед собой.

Этот дом Мирон строил сам. Каждое бревно, каждый кирпич он укладывал с каким-то остервенением, будто пытался замуровать в фундамент свою боль. Старый дом, в котором он был счастлив с Тасей, сгорел до основания — остались только черные кости печного остова. Мирон сравнял то пепелище с землей и возвел новое здание.

Он хотел начать с чистого листа, но я знала: этот дом построен на костях его прошлого. Здесь не было старых вещей Таисии, не было её занавесок или чашек — огонь сожрал всё. И всё же в каждой комнате стояла тишина.Звенящая тишина. Ее тишина..она отдавалась эхом во всех углах ....

Я вышла из машины и привычно пошла на кухню. Работа — моё единственное спасение.

Я посмотрела на свои руки. Огрубевшие, со следами старых ожогов. Когда Тасю «хоронили», я лежала в районной больнице под капельницами. Я не видела того закрытого гроба. Я не видела, как Мирон, вернувшийся из армии на побывку, падал на колени перед свежим холмиком. Я узнала об этом позже, когда он, почерневший от горя и водки, пришел ко мне в палату — единственный, кто у него остался.

Я тогда промолчала. Промолчала о том, что Павел Куприянов, этот московский «зольетар», подозрительно быстро всё уладил. Я просто вцепилась в Мирона, как в спасательный круг. И за пятнадцать лет он так и не полюбил меня. Он просто привык к моему присутствию, как привыкают к старой мебели.

Вечером Мирон пришел с завода поздно. От него пахло сеном и усталостью.

— Вкусно, Валь. Спасибо, — сказал он, отодвигая тарелку со щами.

Это было его обычное «спасибо». Вежливое, сухое. Я была удобной. Я была надежной. Но я не была ЕЙ.

Ночью в спальне было особенно тихо. Я лежала, глядя в потолок, и слушала ровное дыхание Мирона. Он лежал на самом краю кровати, оставляя между нами невидимую стену.

— Мирон… — тихо позвала я, коснувшись его плеча.

Он не вздрогнул. Просто открыл глаза.

— Я устал, Валя. Спи.

Он отвернулся, натягивая одеяло. А я осталась лежать, чувствуя, как внутри всё вымерзает. Пятнадцать лет я пыталась доказать ему, что я живая. И каждый раз натыкалась на эту стену.

Утром, чтобы заглушить тоску, я решила разобрать коробки в чулане. Там лежало то немногое, что мы перевезли из моей старой квартиры после свадьбы.

Среди старых квитанций и документов я наткнулась на пожелтевший конверт. Сердце вдруг зашлось в неровном ритме.

Это письмо пришло четырнадцать лет назад. Почти год спустя после пожара. Я тогда уже жила с Мироном. Мы только начали строить этот дом.

Я вспомнила тот день. Мирон уехал в город, а я встретила почтальона. Письмо было из Санкт-Петербурга. На конверте не было обратного адреса, только неразборчивое имя отправителя.

Я тогда испугалась. Испугалась, что это какая-то весточка от Павла, который захочет забрать Арину. Я не распечатала его. Я просто спрятала его в свои документы, убедив себя, что оно «потерялось».

Мои пальцы дрожали, когда я наконец вскрыла конверт спустя четырнадцать лет.

Внутри был листок бумаги, вырванный из медицинского блокнота. Почерк был аккуратным, женским — явно писала медсестра или санитарка.

«Мирон Антонов, здравствуйте. Я работаю в частной клинике в Петербурге. Пишу вам на свой страх и риск. Около года у нас лечится женщина. Она без памяти, сильно обгоревшая, но сейчас идет на поправку. Её муж, господин Куприянов, называет её Евой, но недавно в бреду она звала какую-то Арину и шептала ваше имя. Я видела ваше фото у неё в медальоне, который врачи сняли перед операцией. И паспорт...Он был немного обгоревшим по краям..Я успела подсмотреть адрес..и имя Ее звать Таисия,мне это очень показалось странным....Если вы её ищете — она здесь. Но будьте осторожны, Куприянов очень влиятельный человек…»

Дрожь пробрала меня по всему телу.Буквы поплыли перед глазами.

Четырнадцать лет назад какая-то добрая душа пыталась вернуть Таисию домой. Она была жива. Она была в Питере. А я… я просто спрятала это письмо под стопку старых газет.

Я посмотрела на листок, потом в окно. Там Мирон чинил забор. Его жизнь, верная и тяжелая, была построена на моей лжи. Я не просто заняла место подруги. Я украла у него шанс узнать правду.

Арина в Петербурге. Она в том самом городе, где Павел Куприянов прячет свою «Еву».

Я судорожно запихнула письмо обратно в конверт. Руки горели, шрамы на спине чесались так, будто по ним снова полз огонь.

Беда не просто стучалась в мою дверь. Она уже вошла в дом, и я сама открыла ей путь, когда отпустила дочь к её настоящей матери. Расплата началась. И пламя этого нового пожара будет куда страшнее того, в котором я когда-то выжила.

Глава 5(Арина)

(от лица Арины

Общежитие пахло старыми учебниками, хлоркой и жареной картошкой — запахом, который, кажется, навечно въелся в эти крашеные масляной краской стены. Моя комната на четвертом этаже была крошечной, с узким окном, выходящим во двор-колодец, где звук шагов отдавался гулким эхом, как в пустом ведре.

Я сидела на кровати, разглядывая банку с вареньем и сверток с пирожками, которые мама засунула мне в сумку в самый последний момент. В Малаховке эти пироги казались обыденностью, а здесь, в Петербурге, они пахли домом так пронзительно, что у меня защипало в носу.

Достала из чемодана кулон, который папа подарил мне на восемнадцатилетие. Тяжелое старое серебро, тонкая чеканка. Я надела его, чувствуя, как холодный металл ложится в ямку между ключицами. Папа сказал, что он почти такой же, как был у… неё. У моей настоящей матери.

В Малаховке об этом говорили редко. Мама Валя была со мной всегда, сколько я себя помнила. Её шрамы на плечах были для меня картой моего спасения. Она была моей матерью по праву любви и боли. Но глядя в зеркало, я видела чужачку. Папа часто замирал, глядя на меня, и в его глазах вспыхивала такая невыносимая тоска, что мне хотелось извиниться за то, что я существую.

Телефон в кармане завибрировал.

— Да, мам, — ответила я, прижимая трубку к уху.

— Ариша, ты как? — голос мамы Вали дрожал. Она всегда была тревожной, но сейчас в её интонациях слышалось что-то новое. Какая-то надломленность. — Ты поела? В комнате тепло? Мирон всё утро в конюшне, места себе не находит…

— Всё хорошо, мам. Я обживаюсь. Завтра уже первая лекция. Не переживай так, я же не в космос улетела.

— Петербург — это почти космос, дочка, — тихо произнесла она. — Там всё другое. Люди, воздух. Ты… ты будь осторожнее. Не заговаривай с незнакомцами. И кулон не снимай, папа расстроится, если потеряешь.

Мы проговорили еще минут пять, но ощущение неправильности не покидало меня. Мама Валя всегда была моей опорой, но сейчас она звучала так, будто сама нуждалась в защите. Словно мой отъезд вскрыл в ней какую-то старую, плохо зажившую рану.

Оставаться в четырех стенах было невыносимо. Город звал меня. Он гудел за окнами, обещая ответы на вопросы, которые я даже не решалась сформулировать.

Я вышла из общежития и пошла в сторону Невы. Ветер здесь был не таким, как в деревне. В Малаховке он пах хвоей, речной тиной и лошадьми. Здесь он был острым, соленым и пах старым камнем. Петербург казался мне огромным серым гигантом, который прилег отдохнуть у воды, но в любую минуту мог проснуться и раздавить меня своим величием.

Странно, но я не чувствовала себя здесь чужой. Я шла по Университетской набережной, мимо тяжелых гранитных сфинксов, и ловила себя на мысли, что знаю, какой вид откроется за следующим поворотом. Словно я уже видела эти колонны, эти мосты и это свинцовое небо в какой-то другой жизни. Дежавю накрывало меня волнами, заставляя сердце биться чаще.

Я остановилась у самого спуска к воде. Нева сегодня была неспокойной, мелкие волны с тихим плеском бились о ступени. Я поправила шарф, и в этот момент резкий, шальной порыв ветра, прилетевший со стороны залива, хлестнул меня по лицу.

Я вскинула руку, чтобы пригладить растрепавшиеся волосы, и почувствовала, как что-то тонкое и холодное соскользнуло с моей шеи.

Раздался сухой металлический щелчок. Замок цепочки, поврежденный или просто не выдержавший напряжения, лопнул.

Серебряный кулон, мой оберег, подарок отца, скользнул по ткани джинсовки и упал на гранитные плиты.

— Нет! — вскрикнула я, бросаясь вперед.

Кулон, словно живой, покатился к самому краю набережной. Еще секунда — и он исчезнет в темной, мутной воде Невы. Я видела, как он подпрыгивает на неровностях камня, приближаясь к бездне.

Я уже почти коснулась его пальцами, когда чья-то туфля — изящная, из дорогой замши — мягко, но уверенно прижала цепочку к плите.

Я замерла, стоя на коленях и тяжело дыша. Прямо перед моим лицом была кромка чужого пальто — кашемирового, цвета горького шоколада.

— Осторожнее, девочка. Вы могли упасть, — голос был тихим, мелодичным и удивительно спокойным.

Я подняла голову.

Надо мной стояла женщина. Она была так красива той особенной, петербургской красотой, которая кажется одновременно хрупкой и вечной. Бледная кожа, тонкие черты лица, безупречная укладка каштановых волос, которые ветер трепал с какой-то почтительной осторожностью. На её шее мягко мерцала нитка идеально ровного жемчуга.

Но поразило меня не это. Глаза. Они были цвета грозового неба, такие же, как у моего отца. И в то же время — абсолютно мои.

Женщина наклонилась, подняла кулон и протянула его мне на ладони. Её рука в тонкой кожаной перчатке заметно дрожала.

— Держите. Это очень красивая вещь. Старая работа?

Я поднялась с колен, отряхивая джинсы. Мои пальцы коснулись её ладони, когда я забирала кулон, и по телу словно прошел разряд статического электричества. Волоски на руках встали дыбом.

— Спасибо... Огромное спасибо. Это подарок папы. Я бы себе не простила, если бы потеряла его.

Женщина не уходила. Она смотрела на меня так, будто пыталась разгадать сложную шараду. Её взгляд скользил по моему лицу, по волосам, возвращался к кулону.

— У вас сломался замок, — заметила она, и в её интонации проскользнуло что-то странное… почти материнское. — Давайте я помогу. Если просто завязать узлом, вы его точно потеряете.

Она вынула из сумочки маленькую английскую булавку — золотую, крошечную.

— Повернитесь, пожалуйста.

Я послушно повернулась спиной. Её пальцы коснулись моей шеи, и я невольно вздрогнула. У неё были ледяные руки, но от самой женщины исходило тепло, которое я не могла объяснить. Она пахла не только дорогими духами, но и чем-то еще… чем-то знакомым из самого глубокого детства. Запахом чистого белья и сухих трав.

— Вы не местная, да? — спросила она, возясь с цепочкой. Её голос доносился откуда-то сверху, обволакивая меня.

— Да. Я только вчера приехала. Поступила в университет.

— Откуда же вы?

— Из деревни, из-под Твери. Малаховка, — ответила я, не понимая, зачем пускаюсь в подробности с незнакомкой.

За спиной воцарилась тишина. Руки женщины на моей шее замерли.

Я почувствовала, как её пальцы судорожно сжались, едва не уколов меня булавкой. На мгновение мне показалось, что она перестала дышать.

— Малаховка… — эхом отозвалась она. Голос стал глухим, почти безжизненным, словно из него разом выкачали весь воздух. — Какое… странное название. Красивое.

Она закончила возиться с замком и отступила на шаг. Я обернулась. Женщина выглядела так, будто увидела привидение. Её бледность стала пугающей, почти меловой, а глаза расширились, впитывая в себя серый свет набережной.

— Вам плохо? — я сделала шаг к ней, движимая безотчетным порывом помочь. — Может, присесть? Здесь есть скамейка.

— Нет-нет, — она быстро вскинула руку, будто отгораживаясь от меня. — Просто… спазм. Голова закружилась от ветра. Не обращайте внимания.

Она достала из сумочки платок — тонкий батист с вышитой лилией — и прижала его к губам. Я смотрела на её руки и не могла отвести взгляда. Длинные, изящные пальцы, безупречный маникюр. И ни одного шрама. У мамы Вали руки были другими — сильными, рабочими, отмеченными огнем. Эта женщина казалась существом из другого мира, сделанным из фарфора и шелка.

— Как тебя зовут, девочка? — вдруг спросила она.

Она смотрела на меня с такой жадной, болезненной нежностью, что мне стало не по себе. Словно она пыталась запомнить каждую черточку моего лица, каждую ресничку.

— Арина.

Женщина закрыла глаза и едва заметно качнулась.

— Арина, — повторила она, пробуя имя на вкус, как редкое вино. — Красивое имя. Очень.

В этот момент к набережной, мягко шурша шинами по асфальту, подкатил массивный черный «Мерседес». Из машины вышел мужчина — высокий, серый, с лицом, которое невозможно запомнить. Он двигался бесшумно и быстро, как тень.

— Ева Николаевна, пора ехать. Павел Андреевич беспокоится, — произнес он, бросив на меня короткий, колючий взгляд.

Женщина — Ева — вздрогнула, и маска ледяного петербургского спокойствия мгновенно вернулась на её лицо. Она выпрямилась, поправила жемчужную нить на шее.

— Да, Семён. Иду.

Она снова посмотрела на меня. На долю секунды мне показалось, что она хочет что-то сказать. Что-то очень важное, ради чего она готова была бросить этот дорогой автомобиль и своего водителя. Но она лишь слабо улыбнулась.

— Береги свой кулон, Арина. Это… ценная вещь. И будь счастлива в этом городе. Он не всегда такой холодный, каким кажется.

Она повернулась и пошла к машине. Семён почтительно открыл перед ней дверцу. Я стояла, сжимая в руке серебряный кулон, и смотрела, как она исчезает в недрах кожаного салона.

Автомобиль плавно тронулся с места.

Я всё еще стояла на набережной, чувствуя, как ветер забирается под куртку. В голове был какой-то шум, словно я только что вышла из-под ледяного душа. Почему я рассказала ей про Малаховку? Почему позволила этой незнакомке трогать цепочку? Папа бы точно не одобрил. Он всегда говорил, что в Питере нельзя доверять никому, особенно «гладким» людям.

Я подняла кулон и посмотрела на него. Металл всё еще хранил тепло её пальцев.

В машине было тихо и пахло дорогим деревом. Таисия — теперь уже Ева — прижалась лбом к холодному стеклу окна. Сердце в груди билось неровно, сбиваясь с ритма, как раненая птица.

«Малаховка. Тверская область. Арина».

Имена падали в её сознание, как тяжелые камни в колодец, поднимая со дна ил воспоминаний, который Павел так долго и тщательно укладывал.

Она видела эту девочку в зеркало заднего вида. Арина стояла у парапета, ветер трепал её волосы, и в какой-то момент она подняла руку, чтобы убрать мешающую прядь с глаз. Жест был таким знакомым, таким её собственным, что Таисия едва не закричала.

Она видела себя. Только ту, из другой жизни. Которую не резали скальпелем, не травили таблетками и не одевали в жемчуг, как куклу.

— Ева Николаевна, вы в порядке? — голос Семёна прозвучал как удар хлыста. — У вас пульс участился, я вижу по датчику на вашем браслете.

Таисия опустила взгляд на изящный золотой ремешок на запястье. Павел контролировал даже её сердцебиение.

— Всё хорошо, Семён. Просто… город сегодня слишком серый. Устала.

Она закрыла глаза, стараясь удержать в памяти лицо девушки. Эти глаза — цвета грозового неба. Глаза, которые она видела каждое утро в зеркале, но которые сегодня впервые посмотрели на неё с любовью и страхом.

«Это не воображение, — пульсировало в висках. — Горохов лгал. Павлик лгал. У меня был ребенок. У меня была жизнь в этой… Малаховке».

Она прижала ладонь к груди, прямо поверх жемчуга. Под пальцами она чувствовала не холод камней, а фантомную тяжесть серебряного кулона, который она только что держала в руках. Точно такого же, какой она видела на своем собственном фото — том единственном, которое Павел разрешил ей оставить.

— Малаховка, — прошептала она одними губами, так, чтобы не услышал водитель.

Теперь она знала, куда ведут нити её снов. И никакие таблетки Павла больше не могли заглушить голос крови, который закричал в ней сегодня на берегу Невы. Глава её жизни, которую она считала вырванной и сожженной, внезапно вернулась к ней живым, теплым человеком.

И Таисия поняла: она сделает всё, чтобы эта глава не закончилась новой трагедией. Даже если ей придется пойти против человека, которого она привыкла считать своим богом и спасителем.

Глава 6(Павел)

(от лица Павла)

Город за панорамным окном моего кабинета напоминал вскрытую грудную клетку: пульсирующие артерии проспектов, всполохи неоновых огней, похожие на разряды дефибриллятора, и свинцовый холод Невы. Здесь, на двадцать четвертом этаже медицинского центра «Куприянов», тишина стоила дороже, чем любое оборудование. Это была тишина абсолютной власти.

Я посмотрел на экран планшета. Тонкая зеленая линия пульса Евы бежала ровно. Семьдесят два удара в минуту. Мой браслет на её запястье работал безупречно, транслируя мне её состояние каждые тридцать секунд. Она была дома. Она была в безопасности. Она была моей.

Я привык контролировать всё: от глубины разреза скальпелем до температуры вина в нашем погребе. Но сегодня внутри меня, где-то в районе солнечного сплетения, поселилось странное, колючее чувство. Как будто в идеально настроенном механизме поселилась соринка.

Я налил себе минеральной воды. Лед в стакане звякнул, напомнив мне о звуке, с которым пятнадцать лет назад лопались оконные стекла в Малаховке.

Тогда, в ту роковую ночь, я не планировал становиться преступником. Я просто хотел забрать своё.Я любил ее.Таисия была недосягаема,она видела перед собой только Мирона,этого бедняка,этого конюха...А меня, успешного,красивого из богатой семьи она видела лишь как друга.Меня это всегда бесило,я не понимал,почему она выбрала его.. Таисия была слишком хороша для той глухомани, для конюшен и для Мирона — этого прямолинейного солдафона, который умел только крутить хвосты коровам и отдавать честь. Она была жемчужиной, которую судьба по ошибке бросила в навоз.

Та ночь до сих пор стоит перед глазами..

Я вспомнил, как нашел её. Она лежала в траве, в стороне от полыхающего дома. Она была без сознания, лицо в саже, на руках — ожоги. Чуть поодаль, у самого крыльца, я видел Валентину,ее подругу. Та, шатаясь и задыхаясь от кашля, выносила из огня маленькую Арину, прижимая её к себе и закрывая своим телом от летящих искр.

Мне было плевать на Валентину. Мне было плевать на ребенка. В тот момент, когда рушилась кровля, я видел только Таисию. Я понял: это мой единственный шанс. Мирон в армии, деревня в панике, а она — уязвима и лишена памяти о том, что произошло секунду назад.

Я не повез её в местную больницу. Я погрузил её в свой внедорожник и гнал до самой Твери.

Горохов тогда работал старшим патологоанатомом в областном морге. Мы были знакомы по Москве, я знал о его «маленьких слабостях» — карточных долгах и любви к дорогим напиткам.

— Паша, ты с ума сошел? — шептал он мне в ту ночь, глядя на Таисию, которую я спрятал в его кабинете. — Её же будут искать! Это похищение!

— Её не будут искать, Валера, если они её похоронят, — я тогда положил перед ним сумму, на которую можно было купить половину Твери. — В морге всегда есть «подснежники». Невостребованные тела. Найди женщину её роста и телосложения. Обгоревшую, неопознанную — мне плевать. Сделай так, чтобы Мирон Антонов закопал в землю пустой символ, а я получил свою женщину.

Горохов колебался недолго. Через сутки «тело Таисии Антоновой» было официально опознано и подготовлено к выдаче родственникам. Ее хоронили в закрытом гробу и никто ничего не заподозрил.Мирон же прилетевший на похороны так был убит своим горем,что не видел вокруг ничего....А Горохов..... Я купил его совесть, его диплом и его будущее. И теперь он был привязан ко мне крепче, чем любым контрактом.