Развод в 45. Бабник с воза - счастье в дом!

Я посмотрела на закатное солнце, бьющее в окно. Адвокат был прав. Эдуард всегда любил красивую жизнь, а красивую жизнь нужно было оплачивать.

— Инна, завтра же утром подготовьте обновленные соглашения о неразглашении для всего топ-менеджмента и руководителей отделений, — распорядилась я. — Александр Сергеевич, составьте жесткий драфт. Штрафные санкции должны быть такими, чтобы никому даже в голову не пришло общаться с моим бывшим мужем. На сегодня всё. Спасибо вам обоим.

Когда за ними закрылась дверь, я взглянула на часы. Половина седьмого.

Дом встретил меня гулкой пустотой. Я прошла мимо холла, где еще витал едва уловимый, въевшийся в обивку мебели запах тех самых роз с юбилея, и поднялась в свою спальню. Распахнув дверцы огромного встроенного шкафа, я замерла, оглядывая ряды вешалок.

Серый кашемир. Темно-синий шелк. Строгие костюмы, платья-футляры, идеальные блузки, застегнутые под самое горло. Четверть века я одевалась так, чтобы соответствовать статусу. Сначала — чтобы серьезные инвесторы не смотрели на меня как на юную девочку-врача. Потом — чтобы подчеркнуть респектабельность «жены директора». Мой гардероб был моей броней.

«Вы превратили себя в функцию», — вспомнила я слова Глеба, сказанные им несколько часов назад.

Моя рука, потянувшаяся было к привычному бежевому платью прямого кроя, замерла в воздухе. Я сдвинула ряд строгих чехлов в сторону. В самой глубине шкафа висело оно. Платье глубокого изумрудного оттенка, из тончайшего струящегося шелка, с открытыми плечами и V-образным вырезом. Я купила его год назад в Италии, в порыве какого-то необъяснимого вдохновения, но так ни разу и не надела. Эдуард тогда сказал, что для моего статуса главврача этот цвет слишком «вызывающий».

Я сняла платье с вешалки. Ткань скользнула по пальцам прохладной водой.

Через час я стояла перед высоким зеркалом. Изумрудный шелк мягко облегал фигуру, подчеркивая линию талии и открывая ключицы. Я отказалась от привычного строгого пучка. Распустила волосы, позволив им тяжелой, темной волной лечь на плечи. Нанесла на запястья каплю любимых духов — терпких, с нотками бергамота и сандала. Никакой массивной ювелирки, лишь тонкая золотая цепочка.

Из зеркала на меня смотрела не владелица санатория. На меня смотрела женщина, которая внезапно осознала, что она всё еще чертовски привлекательна и свободна.

Ровно в восемь ноль-ноль я услышала мелодичный звонок в дверь. Не гудок клаксона с улицы, заставляющий торопливо выскакивать из дома, как это любил делать Эдуард, не желая выходить из своей машины. Глеб ждал меня у порога.

Я открыла дверь.

Глеб стоял на крыльце. На нем не было нарочито-вычурного костюма. Темно-синие джинсы, качественная черная футболка, подчеркивающая широкую грудную клетку, и неформальный пиджак графитового цвета. Никаких огромных букетов, которыми обычно откупаются виноватые мужья. В его облике не было суеты. За воротами мягко урчал двигателем тяжелый, черный внедорожник.

На секунду наши взгляды встретились. Я увидела, как дрогнули его ресницы, как потемнела радужка глаз, когда он окинул меня взглядом от распущенных волос до подола изумрудного платья. В этом взгляде не было сальной оценки или дешевого флирта. Это было искреннее, глубокое мужское восхищение, от которого у меня перехватило дыхание.

— Вы невероятная, Вероника, — произнес он. Голос звучал чуть глуше обычного. Это был не комплимент. Это констатация факта.

— Спасибо, — я улыбнулась, чувствуя, как краска слегка касается щек. Давно забытое, почти девчоночье чувство. — А вы, Глеб Викторович, пунктуальны.

— Глеб, — он мягко поправил меня, предлагая локоть. — Сегодня никаких отчеств. Оставим их для медицинских карт.

Ресторан, который он выбрал, находился в старой части города, вдали от шумных туристических набережных. Мы сидели на открытой террасе, увитой густыми лозами цветущей глицинии. Крупные лиловые кисти свисали прямо над нашими головами, источая тонкий, сладковатый аромат. С моря дул легкий бриз, принося свежесть и звук накатывающих на гальку волн. На столе горела небольшая свеча в стеклянной колбе, отбрасывая теплые блики на наши лица.

Я готовилась к тому, что мне придется обсуждать Эдуарда. Объяснять ситуацию, оправдываться за то, как я могла допустить подобное. Но Глеб даже не произнес его имени.

— Как ваша спина? — спросила я, когда официант разлил по бокалам ледяное белое вино. Привычка врача всё равно брала свое.

— Благодаря вашим специалистам — гораздо лучше, — Глеб поднял бокал. — Но давайте договоримся, Вероника. Сегодня мы не говорим о позвонках, санаториях, серверах и мусоре, который вы оставили за порогом своего дома. Сегодня я хочу узнать женщину, которая предпочитает изумрудный цвет всем остальным.

Мы чокнулись. Звон тонкого хрусталя растворился в шуме цикад.

Разговор потек удивительно легко. Глеб умел слушать так, как никто другой. Он не перебивал, не пытался перевести тему на себя. Я рассказала ему о детях — о Максиме, который бредит архитектурой, и об Алине, покоряющей Дубай. Рассказала о том, как отец учил меня не сдаваться, когда я завалила первую сессию в мединституте.

В ответ Глеб приоткрыл свою жизнь. Без хвастовства, без надрыва.

— Я ушел из структуры три года назад, — рассказывал он, глядя на пламя свечи. — Понял, что перестал видеть разницу между живыми людьми и строчками в оперативных сводках. Выгорел. Жена этого не поняла. Ей нравился мой статус, генеральские перспективы. Когда я сдал удостоверение и ушел в коммерческую безопасность, она ушла к человеку, который всё еще носил погоны.

— Мне жаль, — искренне произнесла я.

— Не стоит, — он усмехнулся, и в морщинках у его глаз промелькнуло тепло. — Это было честно. Хуже, когда люди живут десятилетиями, улыбаясь друг другу за завтраком, а внутри — пустота. Я искал что-то настоящее. И, кажется, нашел.

Он посмотрел мне прямо в глаза. Я не отвела взгляд. Воздух между нами стал плотным, искрящимся. В какой-то момент, когда я потянулась за салфеткой, наши пальцы случайно соприкоснулись. От этого легкого, секундного трения по коже прошел разряд. Я не отдернула руку. Глеб тоже. Его пальцы мягко скользнули по моей кисти, едва ощутимо коснувшись пульса на запястье.

Я поняла, что Эдуард никогда не был мне опорой. Он был лишь красивым фасадом, который я сама же и подпирала. А человек, сидящий напротив, был фундаментом. Монолитом, рядом с которым мне больше не нужно было притворяться железной.

Ужин пролетел как одно мгновение.

Обратный путь мы проделали в комфортном, уютном молчании. В салоне внедорожника тихо играл блюз. Глеб уверенно вел машину, а я смотрела на его профиль, освещаемый пролетающими мимо фонарями, и чувствовала себя живой.

Он остановил машину у моих ворот, вышел и открыл мне дверь, подав руку. Мы медленно дошли до крыльца.

Сверчали ночные насекомые. Луна серебрила поверхность моря вдали. Мы остановились у дверей.

— Спасибо за вечер, Глеб, — я повернулась к нему. Мой голос дрогнул, выдав волнение. — Это было… именно то, что мне было нужно.

Он стоял очень близко. Я чувствовала его дыхание на своей щеке. Он не стал форсировать события, не попытался нагло поцеловать меня в губы, как сделал бы любой самоуверенный самец. Вместо этого он поднял руку, медленно провел костяшками пальцев по моей щеке, заправив выбившуюся прядь волос за ухо, и легко, почти невесомо, коснулся губами моего виска.

— Доброй ночи, Вероника, — прошептал он. — Отдыхай. Завтра будет новый день.

Он спустился с крыльца только тогда, когда я открыла дверь и вошла в прихожую.

Закрыв замок, я прислонилась спиной к прохладному дереву двери, скинула туфли на высоких каблуках и закрыла глаза. Губы сами собой растянулись в счастливой улыбке. Внутри меня разливалось долгожданное тепло.

Тишину дома разорвал резкий, пронзительный звон мобильного телефона.

Я вздрогнула, выныривая из своего состояния. На экране светилось имя отца. Половина двенадцатого ночи. Он никогда не звонил так поздно, если только не случалось катастрофы.

Улыбка мгновенно стерлась с моего лица. Я нажала кнопку ответа.

— Да, пап?

— Ника, ты стоишь или сидишь? — голос отца звучал так, будто он пробежал марафон и сейчас задыхался. Не от усталости. От бешенства.

— Я стою в прихожей. Что случилось?

— Полчаса назад мне позвонил мой старый друг из градостроительного комитета администрации, — слова отца падали тяжело, как камни. — Завтра утром на закрытом заседании будет рассматриваться заявка на выкуп муниципальной земли. Той самой, которая прилегает к нашему восточному крылу.

Я нахмурилась.

— Пап, мы же подали туда свой проект расширения еще месяц назад. Эдуард должен был отвезти финальную папку…

— Эдуард её никуда не возил, Ника! — рявкнул отец, и этот крик отразился от стен моего дома. — Наш проект снят с повестки. Заявку подал Валерий Коршунов. И знаешь, что самое интересное? Друг шепнул мне, что бизнес-план Коршунова — это калька. До запятой, до миллиметра, до каждой цифры сметы — это наш закрытый проект. Коршунов забрал нашу идею и перебил цену.

Воздух в легких мгновенно превратился в лед. Мои пальцы, еще минуту назад хранившие тепло рук Глеба, онемели.

Валерий Коршунов. Наш главный, самый беспринципный конкурент. Владелец сети «Золотые пески».

Пазл сошелся с тошнотворной ясностью. Александр Сергеевич был прав. Загнанная в угол крыса не просто укусила. Эдуард, сидя в своей грязи, продал нашу главную коммерческую тайну. Он передал Коршунову проект всей моей жизни.

Иллюзия покоя разбилась вдребезги. Война не закончилась. Она только перешла в новую, самую разрушительную фазу.

Глава 9

Голос отца пульсировал в динамике телефона, но слова доходили до сознания сквозь плотную, ватную пелену. Я стояла в прихожей своего дома, прижимая трубку к уху, и чувствовала, как остатки тепла от прикосновений Глеба стремительно испаряются с моей кожи, сменяясь ледяным, колючим ознобом.

Месяц назад. Эдуард не отвез папку с финальным проектом расширения нашей клиники месяц назад.

Это не было импульсивной местью уязвленного самца, выставленного за дверь с чемоданом. Это был холодный, выверенный расчет. Он ужинал со мной, спал в моей постели, выбирал галстуки к юбилею, зная, что документы, которые мы с командой готовили полгода, лежат в сейфе нашего главного конкурента — Валерия Коршунова.

— Я выезжаю в санаторий, пап, — мой голос прозвучал так ровно, что я сама себя не узнала. — Поднимай Александра Сергеевича. Пусть берет все черновые копии, исходники, всё, что доказывает наше авторство. Буду через двадцать минут.

Я сбросила вызов. В прихожей тускло горел нижний свет. Мое отражение в зеркале — женщина в изумрудном струящемся шелке, с распущенными волосами и блеском в глазах — показалось мне издевкой. Романтический вечер закончился. Началось время корпоративной мясорубки.

Я взбежала по ступеням в спальню. Пальцы быстро нащупали скрытую молнию на спине. Изумрудная ткань мягко, с едва слышным шелестом скользнула по бедрам и упала на паркет, образовав у ног зеленую лужу. Я не стала её поднимать. Выхватив из шкафа темные, плотные джинсы, черную водолазку и удобные кроссовки, я оделась за минуту. Волосы, которые еще недавно так бережно поправлял Глеб, я стянула в жесткий, тугой узел на затылке. Униформа бойца. Броня, не стесняющая движений.

Ночная трасса, вьющаяся вдоль побережья, была пуста. Я гнала машину, не обращая внимания на спидометр. В открытое окно врывался густой, соленый запах моря, смешанный с ароматом цветущих олеандров, но сейчас он не пьянил. Он отрезвлял.

В кабинете санатория горел яркий, стерильный свет. Отец мерил шагами пространство от стола до панорамного окна. Несмотря на поздний час, его спина была неестественно прямой. На кожаном диване, обложившись папками и растирая покрасневшие глаза, сидел Александр Сергеевич. Юрист выглядел так, словно его только что вытащили из-под завала.

— Ника, — отец остановился, когда я вошла. — Торги назначены на половину девятого утра. Закрытое заседание градостроительного комитета. Коршунов заносит проект как свой собственный инвестиционный план. Земля уйдет ему.

— Александр Сергеевич, какие у нас легальные рычаги? — я подошла к столу, оперевшись на него двумя руками.

Юрист тяжело вздохнул, снял очки и потер переносицу.

— Вероника Павловна, будем реалистами. Никаких. Чтобы остановить торги по закону, нам нужно решение суда о наложении обеспечительных мер в связи с кражей интеллектуальной собственности. На подачу иска, назначение слушания и получение бумаги уйдет минимум неделя. Завтра утром комитет ударит молотком. Коршунов получит право аренды с последующим выкупом. Мы можем потом годами судиться, доказывая, что чертежи спального корпуса и план коммуникаций украдены, но землю мы потеряем навсегда.

— Значит, легальных белых рычагов нет, — констатировала я. Внутри не было паники. Был лишь сухой, математический расчет.

Я развернулась и вышла на террасу кабинета. Ночной воздух приятно остудил горящее лицо. Я достала телефон и нашла в списке вызовов номер, который звонил мне пару часов назад.

Гудки шли недолго.

— Вероника? — голос Глеба звучал бодро, без малейшего налета сонливости. Он ответил так быстро, словно держал телефон в руке.

— Мне нужен совет безопасника, Глеб. Не пациента и не… собеседника по ужину, — я говорила быстро, экономя время. — Эдуард месяц назад слил наш закрытый бизнес-план по расширению санатория. Завтра в восемь тридцать утра главный конкурент покупает прилегающую муниципальную землю под наш проект. Юристы бессильны, суд не успеет.

В трубке повисла секундная пауза. Я слышала только его ровное дыхание.

— Сварите крепкий кофе. Буду через двадцать минут, — коротко ответил он и отключился.

Я вернулась в кабинет. Отец вопросительно поднял брови.

— К нам едет специалист по решению нерешаемых проблем, — пояснила я, направляясь к кофемашине.

Глеб вошел ровно через девятнадцать минут. На нем была темная ветровка поверх той самой футболки, в которой он был на ужине. Он переступил порог моего кабинета, коротко кивнул отцу, безошибочно определив в нем хозяина старой закалки, и остановился напротив Александра Сергеевича.

— Вводные я понял, — Глеб не стал тратить время на светские расшаркивания. Он взял предложенную мной чашку эспрессо и повернулся к юристу. — На чем строится уникальность украденного бизнес-плана? Коршунов не идиот, он не понесет в администрацию просто картинки красивых зданий. Там должна быть экономическая или медицинская база, оправдывающая выделение земли без открытого аукциона.

Александр Сергеевич растерянно моргнул, не привыкший к такому напору.

— Там… там расчет рентабельности на основе уникальных грязевых ванн. Источник находится на стыке нашей и муниципальной территории. План завязан на специфические медицинские лицензии…

— Стоп, — Глеб поднял руку. Его глаза сузились. Он посмотрел на меня. — Вероника. Патенты на использование состава этих грязей и авторские методики реабилитации. На кого они оформлены? На ООО «Морская жемчужина»?

Я замерла, пораженная внезапной догадкой.

— Нет, — медленно произнесла я, чувствуя, как губы растягиваются в хищной улыбке. — Когда мы только начинали, отец настоял, чтобы все медицинские разработки регистрировались на мое имя как на физическое лицо. Патенты принадлежат лично мне.

Глеб поставил чашку на стол. На его лице появилось выражение абсолютного, безжалостного удовлетворения.

— Бинго. Коршунов купил у вашего идиота-мужа красивый фантик. И сейчас он несет этот фантик в администрацию.

Глеб достал свой телефон и отошел к окну.

— Александр Сергеевич, готовьте официальное письмо в прокуратуру и антимонопольный комитет, — скомандовал он на ходу. — Формулировка: подозрение в коррупционном сговоре должностных лиц с целью выделения муниципальных земель под проект, базирующийся на украденной интеллектуальной собственности, использование которой без лицензии правообладателя несет прямую угрозу здоровью граждан.

Юрист побледнел.

— Но прокуратура не успеет отреагировать до утра! Это бюрократия!

Глеб обернулся. В свете настольной лампы его лицо казалось высеченным из камня.

— Бюрократия — это для тех, кто заходит через парадную дверь, адвокат. Пишите бумагу. О том, чтобы она легла на нужный стол с нужной резолюцией ровно в восемь утра, я позабочусь лично. У меня остались… должники в этом ведомстве.

Следующие несколько часов превратились в слаженный, напряженный танец. Пока Александр Сергеевич стучал по клавишам ноутбука, филигранно выверяя юридические формулировки, я готовила копии своих патентов. Глеб постоянно с кем-то созванивался на террасе. Он говорил тихо, короткими рублеными фразами, в которых проскальзывал жесткий металлический лязг человека, привыкшего повелевать судьбами.

В семь утра мы выпили еще по одной чашке кофе.

— Я еду в администрацию, — сказала я, забирая со стола тонкую кожаную папку с копией нашего заявления. — Я хочу смотреть в глаза Коршунову, когда эта бомба взорвется.

— Я буду ждать на парковке, — спокойно отозвался Глеб. — Внутрь вам лучше зайти одной. Это ваш триумф, Ника. Не будем смазывать картину присутствием посторонних мужчин.

Половина девятого утра. Кулуары градостроительного комитета пахли мастикой, старой бумагой и дорогим парфюмом собравшихся дельцов. Солнце безжалостно било сквозь высокие окна, освещая пылинки, танцующие в воздухе.

Я стояла у дверей зала заседаний, идеально держа спину.

Валерий Коршунов появился за десять минут до начала. Холеный, лощеный, в костюме-тройке, который кричал о его банковском счете громче любых слов. На его запястье поблескивал платиновый хронограф. Увидев меня, он ничуть не смутился. Напротив, его лицо расплылось в широкой, маслянистой улыбке.

— Вероника Павловна! Какая неожиданная и, признаюсь, приятная встреча, — он подошел ближе, источая удушливый запах селективного одеколона. — Слышал о ваших… семейных трудностях. Примите мои соболезнования. Развод — это всегда стресс для женщины.

Я посмотрела на него так, как обычно смотрю на неудачный лабораторный образец.

— Не стоит беспокоиться о моем стрессе, Валерий Игоревич. Я предпочитаю избавляться от балласта, а не коллекционировать его. В отличие от некоторых.

Коршунов тихо рассмеялся, обнажив ровные, ослепительно белые виниры.

— Бывшие мужья — отличный источник вдохновения, Вероника Павловна. И, как выяснилось, отличных идей. Вы ведь понимаете, зачем я здесь? Земля уйдет мне. Я задушу вашу «Жемчужину» новыми корпусами за пару лет. Продайте мне свой бизнес сейчас, добровольно. Я дам хорошую цену за бренд. Поверьте, это лучше, чем обанкротиться.

Я не отвела взгляд. Моя улыбка была настолько ледяной, что Коршунов на секунду перестал улыбаться, почувствовав неладное.

— Вы слишком самоуверенны для человека, который строит замки на ворованном песке, Валерий.

В этот момент двери зала распахнулись. Из них стремительно вышел председатель комитета. Его обычно румяное лицо сейчас было пепельно-серым. Руки, сжимавшие пластиковую папку, заметно дрожали. Он даже не посмотрел на Коршунова, хотя они были давними приятелями по гольф-клубу.

— Господа, — голос чиновника сорвался на хрип. — Заседание отменяется.

Коршунов сделал шаг вперед, его лицо исказила гримаса непонимания.

— Илья Петрович, что за шутки? У нас всё согласовано. Мой проект…

— Ваш проект, Валерий Игоревич, сейчас изымают следователи прокуратуры по экономическим преступлениям, — председатель вытер выступивший на лбу пот платком. — Поступил сигнал из антимонопольного комитета. Нарушение патентных прав, угроза здоровью населения и подозрение в инсайде. Торги по этому участку заморожены на неопределенный срок. И я бы на вашем месте сейчас звонил не мне, а своему адвокату.

Коршунов застыл. Платиновый хронограф на его запястье блеснул в луче солнца, но сейчас он казался дешевой побрякушкой на руке человека, который только что потерял миллионы. Он медленно, словно не веря своим ушам, повернул голову ко мне. В его глазах полыхала чистая, ничем не прикрытая ярость.

Я поправила воротник водолазки.

— Покупая краденое у нищих, Валерий, вы всегда рискуете испачкаться, — произнесла я тихо, но так четко, чтобы каждое слово впечаталось в его сознание. — Хорошего дня. И передавайте привет моему бывшему мужу, когда он придет к вам за остатком гонорара. Скажите ему, что банкет окончен.

Я развернулась и пошла по длинному коридору администрации. Мои кроссовки бесшумно ступали по мрамору, но внутри меня гремели фанфары. Это была чистая, абсолютная победа. Мой бизнес был защищен. Интеллектуальный капкан захлопнулся, отрубив Эдуарду и Коршунову руки по самый локоть.

Выйдя на улицу, я полной грудью вдохнула утренний воздух. Жара еще не вступила в свои права. На парковке, прислонившись к дверце своего черного внедорожника, стоял Глеб.

Увидев меня, он не стал задавать вопросов. По моей походке всё было ясно. Но на его лице не было ответной торжествующей улыбки. Он оставался предельно собранным, а его взгляд был тяжелым и мрачным.

Я подошла к нему, чувствуя, как эйфория начинает уступать место новой тревоге.

— Мы их размазали, — сказала я, останавливаясь в шаге от него. — Проект заморожен. Коршунов в панике.

— Я знаю. Мои люди из ведомства уже отзвонились, — Глеб оторвался от машины и протянул мне свой планшет. — Торги мы остановили, Ника. Но это еще не конец. Твой бывший муж оказался гораздо изворотливее, чем мы думали.

Я опустила взгляд на экран. Это была фотография, сделанная откуда-то из укрытия, в высоком разрешении. Задний двор, обшарпанный забор из профнастила. Возле кустов шиповника стоял Эдуард. На нем была грязная, перемазанная чем-то темным рабочая одежда, волосы всклокочены. Он выглядел как бомж. Но в вытянутой руке он держал маленькую черную флешку, передавая её огромному бритоголовому амбалу в спортивном костюме — начальнику личной охраны Коршунова.

— Снимок сделан вчера вечером, — глухо произнес Глеб. — Эдуард не просто продал землю. Он нашел посредника, который вывел его напрямую на людей Коршунова в обход всех безопасных каналов. И этот посредник — некая Тамара. Женщина, которая держит в этом районе весь теневой рынок частной аренды и имеет прямые выходы на местный криминалитет.

Я смотрела на фотографию, и внутри меня снова начал разгораться холодный огонь. Эдуард, мой рафинированный, трусливый Эдуард, объединился с базарной мафией, лишь бы уничтожить меня.

— Где это снято? — спросила я, возвращая планшет.

— Старый район. Улица Южная. Гостевой дом этой самой Тамары.

Я подняла глаза на Глеба. Вчера вечером я сняла свою броню, чтобы стать просто женщиной. Но сегодня мне предстояло надеть её снова. Только на этот раз — не для светских бесед с инвесторами.

— Поехали, — жестко сказала я, открывая дверцу своей машины. — Кажется, мне пора нанести визит в частный сектор и посмотреть, в каком дерьме теперь плавает мой бывший муж.

Глава 10

Кожаное сиденье внедорожника мягко пружинило на поворотах, пока мы удалялись от здания городской администрации. Кондиционер бесшумно гнал прохладный воздух, смешанный с едва уловимым, терпким ароматом парфюма Глеба — древесной коры и черного перца. Адреналин, который еще полчаса назад кипел в моей крови во время триумфа над Коршуновым, начал медленно отступать. Его место занимала холодная, кристальная логика, свойственная мне после многочасовых операций.

Я опустила взгляд на планшет, который всё еще держала в руках. На экране застыла фотография: мой бывший муж, в перемазанной грязью одежде, протягивает черную флешку бритоголовому амбалу из службы безопасности «Золотых песков». Задний фон — обшарпанный забор из профнастила и кусты плетистой розы, чьи бордовые бутоны безвольно поникли от жары.

Мой палец машинально скользнул по экрану, вызывая свойства файла. В углу мелким белым шрифтом высветились метаданные снимка.

Дата: вчера. Время: 19:14.

Я смотрела на эти цифры, чувствуя, как внутри зарождается неприятный, сосущий холодок. Девятнадцать четырнадцать. Вчера в это самое время я стояла перед зеркалом в своей спальне, застегивая молнию на изумрудном платье. Я ждала Глеба, чтобы поехать на ужин. О том, что Эдуард месяц назад не сдал наш бизнес-план в комитет, я узнала от отца только в половине двенадцатого ночи. И только после этого, глубоко за полночь, я позвонила Глебу, попросив совета безопасника.

Как его люди могли сфотографировать факт передачи флешки в семь вечера, если на тот момент я еще ни о чем его не просила?

— Глеб, — мой голос прозвучал ровно, но в салоне машины он раздался с отчетливостью выстрела. — Во сколько, ты сказал, была сделана эта фотография?

Он мельком глянул на меня в зеркало заднего вида, плавно перестраиваясь в правый ряд.