Развод в 45. Бабник с воза - счастье в дом!

— Да… сказал, что банки заблокированы из-за твоих исков.

— Именно. И если ты отправишь ему хоть рубль, ты просто спонсируешь его дальнейшее вранье. Никакой опасности для его жизни нет. Он стоит сейчас живой и невредимый во дворе одной предприимчивой дамы, которой он задолжал за жилье. Максим, я всё объясню тебе позже. Пришлю документы, если потребуется. Но сейчас — ничего не переводи. Просто заблокируй этот номер. Ты мне веришь?

В трубке повисла долгая, мучительная тишина. Я слышала только его прерывистое дыхание. В этот момент решалось всё: останется ли мой сын на моей стороне или Эдуард сумеет вбить клин между нами.

— Верю, — наконец глухо отозвался Максим. — Просто… это всё так дико, мам. Как будто мир перевернулся.

— Мой мир перевернулся еще вчера утром, родной. Держись. Я скоро позвоню.

Я отключилась и почувствовала, как силы покидают меня. Телефон выпал из рук на кожаное сиденье. Глеб, не отрывая взгляда от дороги, накрыл мою ладонь своей. Его рука была горячей и тяжелой. Этот простой жест заземлил меня, не давая соскользнуть в истерику.

— Ты всё сделала правильно, — негромко произнес он. — Он — паразит. А паразиты всегда пытаются зацепиться за самое нежное.

— Он звонил с телефона Тамары, — я посмотрела на Глеба. — Значит, она его еще не вышвырнула?

— Вышвырнула, — Глеб покачал качнул головой. — Мои ребята остались там «присмотреть». Как только мы отъехали, она выкинула его за калитку. Но, видимо, позволила сделать один звонок в обмен на его золотые запонки или еще какую-то мелочь, которую он утаил. Теперь он на улице. Но есть кое-что поважнее, Ника.

Я внутренне подобралась.

— Юля. Твоя служба безопасности зафиксировала попытку входа в маркетинговую базу санатория под её старым паролем. Видимо, Эдуард в свое время дал ей расширенные права доступа, а мы в суете не успели обновить все уровни защиты для рядового персонала.

— Она не у Тамары?

— Нет. Она исчезла, как только я прижал того амбала Коршунова во дворе. Видимо, девочка сообразила быстрее Эдуарда, что корабль тонет, и нужно спасать шкуру. Причем спасать выгодно.

Через полчаса мы въехали на территорию «Морской жемчужины». У входа в главный корпус пышно цвели розы сорта «Пьер де Ронсар» — огромные, кремово-розовые чаши, напоминающие старинные гравюры. Их аромат, густой и сладкий, обычно успокаивал меня, но сегодня он казался слишком приторным, как ложь Эдуарда.

Я шла по коридорам, чувствуя на себе взгляды сотрудников. Шепотки за спиной стали тише, но не исчезли. Теперь в них слышалось не только любопытство, но и страх. Коллектив чувствовал: хозяйка вышла на тропу войны.

В кабинете меня уже ждал отчет службы ИТ. Попытка входа была заблокирована системой, но сам факт говорил о многом. Юля не просто убегала — она пыталась забрать с собой «приданое».

Я села в кресло, придвинула к себе ноутбук и набрала номер Алины. Дочь в Дубае была на три часа впереди.

— Мам? — Алина ответила сразу. Её голос был бодрым, деловым — она всегда была моей маленькой копией, только с еще более острыми зубами. — У тебя всё хорошо? Я видела сообщение в семейном чате, но Максим мне только что переслал какую-то дичь про отца.

— Алина, слушай…

Я рассказала ей всё. Без прикрас, без попыток смягчить углы. Алина слушала молча, лишь изредка переспрашивая детали о юридической стороне дела. Когда я закончила, она выдала реакцию, которой я не ожидала, но которой втайне гордилась.

— Мам, если честно, я не удивлена, — холодно произнесла дочь. — Ты последние два года жила в какой-то розовой дымке, а я видела, как он ведет себя на общих ужинах. Его «инвесторы» пахли женским парфюмом, а отчеты, которые он мне показывал «просто так», были шиты белыми нитками. Я не говорила тебе, потому что видела, как ты счастлива. Думала, может, мне кажется.

— Значит, ты знала? — я почувствовала укол боли.

— Я подозревала, что он зажрался, — отрезала Алина. — Но то, что он полез в наши счета — это уже за гранью. Мам, не смей давать ему ни шанса. Если нужно, я подключу наших юристов здесь, мы проверим его возможные офшоры. И за Макса не переживай, я ему сейчас мозги вправлю. Он у нас романтик, но я напомню ему, на чьи деньги он покупает свои дорогущие маркеры для черчения.

Я положила трубку, чувствуя, как по венам разливается странная, горькая гордость. Моя дочь выросла хищницей. И сейчас это было именно то, что нужно.

Дверь кабинета открылась без стука. Вошел Глеб. Его лицо было непроницаемым, но в руках он сжимал планшет.

— Ника, посмотри, — он положил гаджет на стол и запустил видео. — Камеры наружного наблюдения клиники «Золотые пески». Это главный офис Коршунова.

На экране, в зернистом ч/б изображении, я увидела знакомую фигуру. Юля. На ней были темные очки и большой платок, повязанный на голову, но я бы узнала эту походку из тысячи. Она уверенно шла к центральному входу конкурентов. В руках она прижимала пухлую кожаную папку — ту самую, которую Эдуард всегда держал в своем сейфе «для особо важных дел».

— Видео снято пятнадцать минут назад, — Глеб встал рядом со мной, и я почувствовала, как от него исходит волна холодной ярости. — Её пустили без очереди. Судя по тому, как её встретили, Коршунов ждал именно её.

Я смотрела на экран, и в моей голове окончательно сложилась мозаика. Юля не была просто любовницей. Она была запасным планом Эдуарда, а теперь стала самостоятельным игроком. В той папке были не просто документы. Там был реальный компромат на наши закупки лекарств через посредников — серые схемы, которые Эдуард выстраивал годами, убеждая меня, что так «быстрее и выгоднее».

— Она принесла ему мою голову на блюде, Глеб, — тихо произнесла я, поднимая на него взгляд.

— Значит, мы сделаем так, чтобы Коршунов этой головой подавился, — Глеб коснулся моего плеча. — У нас есть фора. Пока они будут изучать документы, мы нанесем удар первыми. Но теперь ты должна понимать: Эдуард — это только начало. Настоящая война начинается сейчас.

Я кивнула, глядя на застывший кадр на экране. Розы в вазе на моем столе начали ронять лепестки, но я этого не замечала. Внутри меня больше не было боли. Только ледяное, расчетливое желание стереть в порошок каждого, кто посмел тронуть мою семью и мой дом.

Глава 13

Чернильный мрак за окном кабинета казался густым и липким, как мазут. В свете монитора лицо Глеба выглядело еще более суровым, глубокие тени залегли в складках возле рта. На экране замер стоп-кадр: Юля, поправляющая платок, заходит в логово Коршунова.

— Она принесла ему «черный ящик», Глеб, — я потерла виски, чувствуя, как под кожей пульсирует тупая, изматывающая боль. — Там не только базы. Там отчеты по закупкам медикаментов за последние три года.

Глеб медленно повернулся ко мне, не разрывая визуального контакта. В его взгляде не было осуждения, только холодный расчет, который сейчас был мне нужнее любых слов утешения.

— Рассказывай. Без купюр. Что именно Эдуард заставил тебя подписать?

Я горько усмехнулась, глядя на свои руки. Пальцы казались чужими.

— Он убеждал меня, что мы «оптимизируем налоги», чтобы быстрее выкупить новое оборудование. Говорил, что через фирмы-прокладки томографы и реагенты обходятся дешевле на сорок процентов. Я верила. Господи, я просто хотела, чтобы в «Жемчужине» была лучшая лаборатория на побережье. Я подписывала счета, не глядя в названия поставщиков. Эдуард был моим мужем, Глеб. Я и представить не могла, что он подкладывает мне под руки не документы, а медленно тикающую бомбу.

— Коршунов не дурак, — Глеб отошел к окну, вглядываясь в ночной сад, где в свете прожекторов покачивались тяжелые алые гроздья роз сорта «Дон Жуан». — Он не побежит в полицию завтра утром. Эти документы для него — поводок. Он придет к тебе с предложением, от которого ты «не сможешь отказаться». Либо ты отдаешь ему контрольный пакет «Жемчужины» за копейки, либо он сливает кейс о контрабанде лекарств в прокуратуру.

— Я не отдам ему клинику, — мой голос прозвучал неожиданно твердо, почти стально. — Лучше я сама её сожгу.

— Сжигать не придется. Но нам нужен тот, кто строил этот фундамент до того, как в него вгрызся твой термит-переросток. Поехали, Ника.

— Куда? Сейчас три часа ночи.

— К твоему отцу. Если кто и знает, как выбить табуретку из-под ног Коршунова, то только Павел Петрович.

Дорога к родительскому дому заняла не более пятнадцати минут, но они показались мне вечностью. Южный воздух, пропитанный солью и ароматом ночной фиалки, врывался в приоткрытое окно, но я не могла дышать. В голове крутились воспоминания: Эдуард, три года назад, на этой самой террасе. Он обнимает меня за плечи, подносит бокал вина и мягко подсовывает папку. «Просто формальность, Никуш. Подпиши, и завтра у нас будет новый аппарат УЗИ». Я тогда еще поцеловала его в щеку, радуясь, какой он у меня хваткий. Дура. Какая же я была беспросветная дура.

Усадьба отца встретила нас тишиной и запахом старого камня. Павел Петрович ждал нас в библиотеке. Несмотря на час, он был в свежей рубашке, хотя и не застегнул верхнюю пуговицу. На столе стоял нетронутый стакан чая в серебряном подстаканнике.

— Заходите, — коротко бросил он, кивнув Глебу как старому соратнику. — Видел видео. Юлька — девка пустая, но жадная. Она не просто так к Валерке побежала.

Я медленно опустилась в кресло..

— Я подвела тебя, пап, — произнесла я, чувствуя, как кожа кресла холодит пальцы. — Я смотрела ему в рот, пока он обкрадывал нашу репутацию. Эдуард подкладывал мне счета на подпись, как конфеты в красивых обертках. А внутри была гниль. Теперь эта гниль в руках у Коршунова.

Отец медленно поднялся, подошел к книжному стеллажу и достал тяжелую папку, обтянутую синим бумвинилом. Он положил её на стол перед Глебом.

— В этом мире, Ника, всегда есть те, кто строит, и те, кто паразитирует. Я не говорил тебе раньше, не хотел разрушать твою картинку «счастливой жизни», но я никогда не доверял Эдику до конца. Твой муж всегда был слишком падок на быстрые деньги. Три года назад, когда вы начали закупать реагенты через тех посредников, я нанял независимого аудитора. Тихо. Без уведомления вашего офиса.

Я замерла, глядя на папку.

— И что там?

— Там доказательства того, — отец посмотрел мне прямо в глаза, и в его взгляде была такая бесконечная любовь и скорбь, что у меня перехватило дыхание, — что инициатива серых схем исходила исключительно от Эдуарда. Он не «экономил» деньги клиники. Он выставлял нам счета по рыночной цене, а разницу между официальной ценой и «серой» закупкой выводил на свои счета. То, что сейчас у Коршунова — это лишь верхушка айсберга. Валера думает, что держит тебя за горло, но он не знает, что Эдуард обманывал и его тоже.

Глеб быстро пролистал документы, его глаза профессионально выхватывали цифры и печати.

— Коршунов рассчитывает на эффект внезапности, — Глеб захлопнул папку. — Он уверен, что Вероника Павловна испугается проверки СЭСа или налоговой и отдаст ему контрольный пакет акций в обмен на молчание.

— Что мы будем делать? — спросила я, чувствуя, как внутри зарождается странное, почти холодное предвкушение.

Отец оперся руками о стол.

— Мы применим тактику выжженной земли, дочь. Мы не будем ждать его звонка. Завтра в девять утра твой адвокат подает заявление в налоговую инспекцию и прокуратуру о «добровольном выявлении внутренних финансовых махинаций». Мы сами заявим о нарушениях. Да, нам впаяют огромный штраф. Да, репутация немного качнется. Но! После этого Коршунов со своей папкой пойдет не в прокуратуру, а по известному адресу. Его компромат станет мусором, потому что органы уже будут работать по нашему заявлению. Шантаж — это оружие, которое стреляет только в тишине. Мы поднимем такой шум, что Валера оглохнет.

Я посмотрела на отца, потом на Глеба. В библиотеке пахло старой бумагой и надеждой.

— Это риск, — прошептала я. — Нас могут закрыть на время следствия.

— Не закроют, — отрезал отец. — Ты — лучший врач побережья. Твой санаторий — градообразующее предприятие. Мы выплатим всё до копейки, но останемся свободными.

Я кивнула. Решение было принято.

Дорога обратно в санаторий прошла в молчании. Небо на востоке уже начало светлеть, приобретая грязновато-лиловый оттенок. Море казалось свинцовым, тяжелым. Глеб остановил машину у входа в административный корпус.

— Твой муж сейчас в «Голубом прибое», — вдруг сказал он, не глуша мотор. — Это дешевый мотель на трассе. Тамара выставила его через час после того, как мы уехали. Его не хотели пускать — от него несет подвалом и гнилью, а наличных у него нет. В итоге он отдал свои часы за право переночевать в номере без горячей воды.

Я представила Эдуарда в дешевом номере с казенными простынями. Человека, который морщился, если в ресторане подавали вино неправильной температуры.

— Мне его не жалко, Глеб. Совсем.

— И правильно, — он повернулся ко мне. Его рука легла на спинку моего сиденья, почти касаясь моих волос. — Он совершил роковую ошибку. Он решил, что ты — это его собственность. А собственность не умеет кусаться.

Мы стояли в ночном саду. Аромат роз сорта «Дон Жуан» стал гуще, слаще, почти одурманивающим. Глеб смотрел на меня так, словно видел не только мою броню, но и ту маленькую испуганную девочку, которой я была три часа назад.

— Иди, поспи хоть пару часов, — тихо произнес он. — В девять утра начнется цирк.

Я вышла из машины и долго смотрела, как красные габаритные огни его внедорожника растворяются в утреннем тумане.

Утро наступило внезапно. В девять ноль-ноль я уже сидела в своем кабинете. На столе стоял свежий кофе, но я к нему не притронулась. Мой рабочий телефон завибрировал на столе, извещая о входящем видеозвонке с неизвестного номера.

Я нажала «принять».

На экране появилось холеное, лоснящееся лицо Валерия Коршунова. Он сидел в своем роскошном кабинете, обшитом панелями из зебрано. За его спиной, словно дорогая декорация, стояла Юля. На ней был новый шелковый платок, а в глазах светилось торжество пополам с плохо скрываемой злобой.

— Доброе утро, Вероника Павловна, — маслянисто улыбнулся Коршунов. — Надеюсь, вы хорошо спали? Потому что у меня для вас есть новости, которые могут испортить ваш аппетит.

Он похлопал ладонью по кожаной папке, лежащей перед ним на столе.

— Ваша… помощница принесла мне весьма любопытные документы. Кажется, ваш муж, Эдуард Викторович, вел дела не совсем чисто. Контрабанда лекарств, поддельные счета, уклонение в особо крупных… Вы понимаете, что это значит? Репутация «Морской жемчужины» лопнет как мыльный пузырь, а вы смените этот кабинет на камеру.

Юля за его спиной самодовольно кивнула, победно глядя в камеру.

— Однако я человек миролюбивый, — продолжил Коршунов. — Я предлагаю обсудить цену вашего спокойствия. Перепишите на меня пятьдесят один процент акций санатория по номиналу, и эта папка… исчезнет. У вас есть час на раздумья. После этого я нажимаю кнопку «отправить» в сторону областной прокуратуры.

Я смотрела на него через экран монитора. Тишина в моем кабинете стала почти звенящей. Я видела, как Юля предвкушает мою истерику, как Коршунов ждет, когда я начну торговаться.

И тут я не выдержала.

Сначала это был просто смешок, но через секунду я уже смеялась в голос — искренне, до слез, откидываясь на спинку кресла.

— Вы… вы смеетесь? — Коршунов опешил, его лицо пошло багровыми пятнами. — Вы понимаете серьезность ситуации?!

Я вытерла выступившую слезу и подалась вперед, глядя прямо в камеру.

— Валерий Игоревич, простите. Просто вы так опоздали. Ровно пятнадцать минут назад мой адвокат в присутствии двух свидетелей сдал в канцелярию прокуратуры и налоговой инспекции полное признание о выявленных финансовых махинациях бывшего генерального директора. С приложением всех «серых» контрактов.

Улыбка Коршунова медленно сползла с его лица, открывая истинное выражение — растерянное и злое. Юля за его спиной вздрогнула и отступила на шаг.

— Мы инициировали добровольный аудит, Валерий, — продолжила я ледяным тоном. — Так что ваша папка теперь — просто макулатура. Органы уже в курсе. И я очень сомневаюсь, что они обрадуются вашему визиту с «крадеными документами». Скорее всего, вам зададут вопрос, почему вы скрывали факт преступления и пытались использовать его для шантажа.

Я увидела, как у Коршунова задергался глаз.

— Вы блефуете! Вы не могли… Вы же сами пойдете под суд!

— Я пойду как свидетель и пострадавшая сторона, — я улыбнулась своей самой профессиональной улыбкой. — А вот Эдуард… Эдуард сядет. И Юля, кстати, тоже — как соучастница, ведь она работала в отделе маркетинга и визировала часть этих липовых отчетов.

Юля побледнела до синевы, её рот смешно приоткрылся.

— Хорошего дня, господа, — сказала я и нажала на кнопку отбоя.

Я откинулась в кресле и закрыла глаза. Мои руки больше не дрожали. Первый раунд был выигран вчистую. Но я знала: Коршунов не простит унижения. А Эдуард… Эдуард только что перестал быть моим мужем и окончательно превратился в мишень.

В дверь постучали. Коротко. По-хозяйски.

— Можно? — раздался баритон Глеба.

Я открыла глаза. Он стоял на пороге, и в его руках был не планшет, а огромная охапка цветов. Но не роз. Это были простые, пахнущие полем и свободой ромашки.

— С победой, Вероника, — сказал он.

И в этот момент я поняла: ампутация прошла успешно. Пациент будет жить. И, кажется, эта жизнь будет гораздо интереснее прежней.

Глава 14

Огромная охапка ромашек на моем столе выглядела почти вызывающе. Простые белые лепестки с ярко-желтыми сердцевинами, пахнущие июльским лугом и разогретой солнцем травой, — они никак не вязались со стерильной белизной моего кабинета и тем более с тем холодным пожаром, который я только что устроила в прямом эфире для Коршунова.

Глеб стоял у окна, скрестив руки на груди. Солнце золотило его затылок, и в этом свете он казался еще более массивным, надежным. Я смотрела на его широкую спину и чувствовала, как внутри меня медленно, по капле, тает ледяной панцирь.

— Ромашки? — я чуть улыбнулась, проводя пальцами по шерша