Развод в 45. Бабник с воза - счастье в дом!

— Вчера. В начале восьмого вечера.

— Останови машину.

— Вероника, мы почти выехали на трассу…

— Останови машину. Сейчас же, — я произнесла это тем самым тоном, от которого у старших медсестер в клинике обычно холодели руки.

Глеб не стал спорить. Он включил поворотник, и тяжелый внедорожник, хрустя гравием, съехал на широкую обочину, остановившись у самого края обрыва. Внизу мерно шумело утреннее море, разбиваясь о серые валуны. Вдали белел парус одинокой яхты. Идеальная, умиротворяющая картина, которая совершенно не вязалась с тем, что сейчас происходило в моей голове.

Глеб заглушил мотор и повернулся ко мне. В его глазах не было ни тени удивления или испуга. Он ждал.

Я положила планшет на приборную панель, чтобы не выдать легкую дрожь в пальцах.

— В девятнадцать четырнадцать я только готовилась к нашему свиданию, — сказала я, глядя ему прямо в лицо. — Я не просила тебя устанавливать за ним слежку. Я вообще не знала о сделке Коршунова до ночного звонка отца. Почему твои люди пасли моего бывшего мужа в частном секторе до того, как я обратилась к тебе за помощью?

Тишина в салоне стала осязаемой. В моей груди медленно, болезненно сжимался ком. Двадцать пять лет я доверяла человеку, который в итоге вонзил мне нож в спину. Неужели я, едва оправившись, снова впустила в свою жизнь мужчину, ведущего двойную игру?

— Был ли наш вчерашний ужин частью твоей оперативной разработки, Глеб? — я задала этот вопрос, чувствуя, как на языке оседает привкус горечи. — Отвечай прямо. Я слишком устала от вранья, чтобы выслушивать красивые легенды.

Глеб не отвел взгляда. Его лицо, с резкими линиями скул и глубокой морщинкой между бровей, оставалось спокойным. Он тяжело вздохнул, положив руки на руль.

— Нет. Ужин был ужином. А вот мое появление в «Морской жемчужине» — действительно не случайность, — он произнес это без малейшей попытки оправдаться.

Я откинулась на спинку сиденья, чувствуя, как невидимая рука сжимает мое горло.

— Значит, тебя наняли. Кто? Коршунов? Конкуренты?

— Твой отец, Ника.

Это имя ударило меня словно током.

— Мой отец? — переспросила я, не веря своим ушам. — О чем ты говоришь?

Глеб повернулся ко мне всем корпусом, сокращая дистанцию.

— Девять лет назад твой отец вытащил меня с того света. Буквально. У моей службы был серьезный конфликт интересов с одной финансовой группировкой. Меня подставили, и я получил пулю, которая едва не стоила мне возможности ходить. Твой отец тогда поднял свои старые связи по медицинской линии, перевез меня в лучшую клинику и оплатил половину сложнейших операций. Он никогда не просил ничего взамен. До прошлого месяца.

Я слушала его, боясь пропустить хотя бы слово. Отец никогда не рассказывал мне об этом. Но он всегда был таким — решал проблемы молча, не требуя оваций.

— Три месяца назад, — продолжил Глеб, — твой отец связался со мной. Он опытный бизнесмен, Вероника. Он начал замечать странности в финансовой отчетности санатория. Мелкие нестыковки, изменения в маршрутизации транзакций, подозрительную активность Эдуарда на переговорах, куда он ездил один. Отец заподозрил, что твой муж готовит вывод активов. Но у него не было прямых доказательств.

— Почему он не сказал мне? — вырвалось у меня. Обида на отца кольнула сердце, но тут же растворилась в понимании.

— Потому что он знал, как сильно ты доверяешь мужу. Твой отец — мудрый человек. Он понимал: если он придет к тебе с пустыми подозрениями, это разрушит вашу семью, а Эдуард выставит его выжившим из ума стариком, который лезет в ваши дела. Ему нужны были железные, неопровержимые факты. Он попросил меня приехать под видом пациента. Моя травма спины — реальна, так что легенда была идеальной. Моей задачей было провести скрытый аудит и наружное наблюдение за твоим мужем, не привлекая внимания.

Я прикрыла глаза. Пазл складывался. Вот почему Глеб так быстро понял, что Эдуард оставил в системе цифровую «закладку». Вот почему его люди так легко вычислили Юлю и перехватили её фальшивые справки. Он не просто помогал мне — он выполнял свою работу. Мой отец, чувствуя угрозу, нанял лучшего пса-волкодава, чтобы тот охранял его дочь, пока она спала с открытыми глазами.

— Значит, — я медленно открыла глаза и посмотрела на Глеба, — всё это время я была просто объектом твоей охраны.

— Была, — согласился он, и в его голосе появилась та самая низкая, хриплая нота, которая вчера вечером заставила мое сердце биться чаще. — В первые несколько дней. Я наблюдал за тобой через камеры, читал отчеты, видел, как ты тащишь на себе целую империю. А потом я увидел, как твой муж вытирает о тебя ноги, пока ты гладишь ему рубашки.

Глеб подался вперед. Его большая, горячая ладонь легла на мое запястье.

— Я приехал сюда ради твоего отца, Вероника. Но остался я — ради тебя.

Его пальцы мягко погладили мою кожу, и от этого простого жеста по телу пробежала волна мурашек.

— Если бы я был здесь только по работе, я бы слил тебе отчет еще неделю назад и уехал, — его серые глаза смотрели в самую глубину моих зрачков. — Но когда ты выставила его за дверь… Когда я увидел, как ты держишь удар, когда понял, какая ты настоящая за всем этим своим фасадом главврача… Мой профессиональный интерес закончился. Вчерашний вечер не имел никакого отношения к твоему отцу. Я пригласил тебя, потому что хотел видеть женщину, рядом с которой я снова почувствовал себя живым. Я извиняюсь за то, что скрыл от тебя детали. Но я никогда не извинюсь за то, что защищал тебя.

Я молчала, впитывая каждое его слово. Мой мозг, привыкший анализировать всё до молекул, сейчас просто отключился. В мире Глеба не было места дешевым манипуляциям. Он признал свою вину в умолчании, не юля и не перекладывая ответственность. Это была взрослая, честная позиция мужчины, который берет на себя ответственность за свои поступки.

Остатки сомнений испарились, уступив место абсолютному, кристально чистому доверию.

Я перевернула руку ладонью вверх и переплела свои пальцы с его.

— Заводи мотор, Глеб, — тихо сказала я. В уголках моих губ появилась легкая улыбка. — Нам еще нужно нанести визит вежливости в частный сектор.

Он ответил мне такой же улыбкой, в которой читалось облегчение. Двигатель мощно заурчал, и внедорожник плавно вырулил обратно на трассу. Напряжение, висевшее между нами последние десять минут, исчезло. Теперь мы были не заказчиком и исполнителем. Мы были одной командой.

Чем дальше мы уезжали от центра города, тем сильнее менялся пейзаж. Элитные коттеджи с коваными оградами сменились унылыми рядами старых заборов, пыльными обочинами и бесконечными табличками «Сдаются комнаты у моря». Жара уже начала плавить асфальт, и в открытое окно врывался тяжелый запах перегретой травы и бензина.

Мы почти приблизились к границам старого района, когда тишину в салоне разорвал резкий звонок моего телефона.

Я взглянула на экран.

«Эдуард».

Я вопросительно посмотрела на Глеба. Он коротко кивнул, не сбавляя скорости.

Я нажала кнопку приема вызова и включила громкую связь. Я ожидала услышать очередную порцию яда. Угрозы, требования вернуть документы, высокомерный блеф про Коршунова — всё, что угодно, в стиле моего бывшего мужа.

Но из динамика вырвался лишь тяжелый, сбитый шепот, в котором сквозила чистая, неконтролируемая животная паника.

— Ника… Ника, ради Бога, не бросай трубку! — голос Эдуарда дрожал так сильно, что слова сливались в неразборчивую кашу. — Выслушай меня…

— Я слушаю тебя, Эдуард, — ледяным тоном ответила я. — Как прошла сделка с Коршуновым?

На том конце послышался сдавленный всхлип, за которым последовал грохот, будто кто-то ударил в железную дверь.

— Ника, они узнали, что торги заморожены! — задыхаясь, зашептал он. Фоном слышался странный гул и капающая вода. — Они поняли, что план сорвался… Этот амбал Коршунова и Тамара… Они заперли меня. Я в подвале под её домом.

Глеб резко нажал на тормоз, сбрасывая скорость, и его лицо мгновенно превратилось в непроницаемую маску оперативника.

— Эдуард, что за бред ты несешь? — нахмурилась я, хотя интуиция уже вопила о том, что это не спектакль.

— Они забрали мой паспорт! — голос бывшего мужа сорвался на истеричный писк. — Коршунов в бешенстве из-за того, что его взяла на карандаш прокуратура. Он требует компенсации за подставу. Тамара сказала, что я из этого подвала не выйду. Они… Ника, они принесли бумаги! Они заставляют меня подписать дарственную на мою супружескую долю в санатории на подставное лицо! Если я не подпишу, они сказали, что закопают меня в той самой сливной яме, которую я вчера чистил!

Я замерла, чувствуя, как по спине пробегает мороз. Эдуард был трусом и лжецом, но сейчас он был в ужасе. Он переоценил свои силы, решив сыграть в криминальные игры с людьми, для которых человеческая жизнь не стоила и ломаного гроша.

— Вытащи меня отсюда, Ника, умоляю! — зарыдал в трубку человек, с которым я прожила двадцать пять лет. — Я всё отдам! Я подпишу тебе любой отказ! Только не дай им меня убить! Они сейчас вернутся, они…

Связь оборвалась с резким щелчком, оставив после себя лишь глухие короткие гудки.

Я медленно опустила телефон на колени и посмотрела на Глеба. Внедорожник медленно катился по пыльной дороге частного сектора.

Наш план «просто поговорить» и окончательно закрыть вопрос с бывшим мужем рассыпался на глазах. Тамара и Коршунов перешли черту, отделяющую грязный бизнес от уголовщины. И теперь мы ехали не на деловую встречу. Мы ехали в эпицентр криминальной разборки.

Глеб молча выключил громкую связь на своем коммуникаторе, перевел коробку передач в спортивный режим и вдавил педаль газа в пол. Черный джип хищно рыкнул двигателем, ускоряясь по направлению к дому Тамары.

Война только что вышла за пределы кабинетов. И, судя по профилю Глеба, он был к ней абсолютно готов.

Глава 11

Тяжелый внедорожник Глеба пожирал километры раскаленного асфальта, стремительно приближаясь к окраинам старого района. Сквозь тонированные стекла солнце казалось тусклым, а мощный климат-контроль наполнял салон спасительной прохладой, пахнущей кожей и терпким мужским парфюмом.

Мой пульс отбивал рваный ритм где-то в горле. Еще двадцать минут назад я считала, что партия выиграна, Коршунов разбит, а мой бывший муж навсегда останется неприятным, но безопасным воспоминанием. Но звонок Эдуарда, его скулящий, панический шепот из какого-то подвала смешали все карты. Я смотрела на профиль Глеба. Его челюсти были плотно сжаты, взгляд неотрывно следил за дорогой. В его движениях не было ни суеты, ни лихорадочной спешки — только выверенная, ледяная концентрация человека, привыкшего въезжать в эпицентр чужих проблем.

— Открой бардачок, Вероника, — произнес он, плавно сбрасывая скорость перед глубокой рытвиной на дороге. — Там лежит твоя кожаная папка. Та самая, с отказом от имущественных претензий, которую вчера подготовил твой адвокат. Я забрал её с заднего сиденья твоей машины, когда мы пересаживались.

Я удивленно моргнула, потянулась к бардачку и действительно нащупала гладкую тисненую кожу.

— Зачем? Ты знал, что она нам понадобится?

— Я привык всегда иметь под рукой инструмент для фиксации результата, — Глеб коротко глянул на меня. — Мы едем не спасать твоего мужа, Ника. Спасатели носят другую форму. Мы едем забирать твое. Коршуновские шестерки сейчас злые, торги сорваны, а Эдуард для них — просто кусок отработанного мяса, который не принес обещанный результат.

Машина свернула на пыльную, немощеную улицу. Вдоль дороги тянулись кривые заборы из погнутого профнастила. Воздух здесь был другим: тяжелым, пропитанным запахом перегретой пыли, гниющих на солнце фруктов и пышно цветущей, но совершенно неухоженной бугенвиллии, чьи фиолетовые плети свисали прямо на проезжую часть.

Внедорожник остановился у знакомых обшарпанных ворот гостевого дома Тамары.

Глеб заглушил двигатель, но не спешил отстегивать ремень. Он повернулся ко мне, и его взгляд стал тяжелым, почти подавляющим.

— Слушай меня внимательно. Из машины не выходишь, пока я не дам знак. Двери заблокируются, как только я захлопну свою. Говорить буду я. Если что-то пойдет не так, ты просто сидишь здесь. Поняла?

— Поняла, — я кивнула, крепче сжимая в руках папку. Рядом с ним мне не было страшно. Я чувствовала себя так, словно меня накрыли непробиваемым куполом.

Глеб вышел. Замок мягко щелкнул, отрезая меня от уличного зноя. Сквозь лобовое стекло я видела, как он уверенно толкнул калитку и шагнул во двор.

Там его уже ждали. Навстречу Глебу, поигрывая связкой ключей, шагнул тот самый бритоголовый амбал, которого я видела на фотографии. На нем была черная спортивная футболка, плотно обтягивающая бугристые мышцы. Позади него, нервно теребя край своего цветастого халата, маячила Тамара. Её лицо, обычно багровое от властности, сейчас имело отчетливый землистый оттенок.

Амбал расправил плечи, преграждая Глебу путь. Я не слышала их слов сквозь толстое стекло автомобиля, но видела язык тела. Шестерка Коршунова попыталась «быкануть» — он резко подался вперед, явно собираясь толкнуть Глеба в грудь.

То, что произошло дальше, заняло от силы две секунды.

Глеб не стал принимать боксерских стоек или размахивать кулаками. Он сделал неуловимое, текучее движение. Его рука метнулась вперед, перехватывая запястье амбала. Короткий рывок на себя, поворот корпуса — и огромный мужик вдруг неестественно выгнулся, оседая на одно колено. Глеб стоял над ним, удерживая его руку в каком-то чудовищном, ломающем сустав выверте. Он наклонился и произнес несколько фраз прямо в ухо бритоголовому.

Я могла лишь догадываться, какие фамилии из прокуратуры и спецслужб, заморозивших сегодня утренние торги, Глеб сейчас перечислял.

Амбал побледнел так резко, что это было заметно даже с моего места. Он судорожно закивал. Глеб разжал пальцы, брезгливо оттолкнув его от себя. Охранник Коршунова подскочил на ноги, баюкая поврежденную кисть, и, не оглядываясь ни на Тамару, ни на дом, почти бегом бросился к задним воротам двора. Растворился, как дешевая иллюзия.

Тамара осталась одна. Вся её спесь сдулась. Она вжала голову в плечи, когда Глеб неспешно подошел к ней. Он что-то сказал, указывая на низкую, обитую железом дверь пристройки, ведущую, судя по всему, в погреб.

Тамара затряслась, торопливо выудила из кармана халата ключ и дрожащими руками принялась возиться с навесным замком.

Глеб повернул голову в сторону машины и коротко кивнул мне.

Я нажала кнопку разблокировки, распахнула дверь и шагнула в обжигающее марево южного полудня. Жара мгновенно облепила кожу, но внутри меня всё было сковано арктическим холодом. Я подошла к капоту внедорожника, положила на горячий металл кожаную папку и стала ждать.

Железная дверь подвала со скрежетом открылась. Из темного зева пахнуло сыростью и плесенью.

— Вылезай, герой, — брезгливо бросил Глеб.

На свет божий, щурясь и спотыкаясь о ступеньки, выполз Эдуард.

Мой желудок совершил болезненный кульбит. Передо мной стоял человек, чьи рубашки я когда-то отдавала в итальянскую химчистку. Сейчас его некогда дорогие брюки были перемазаны грязью и чем-то подозрительно похожим на машинное масло. Рубашка порвана на плече, на скуле наливался синевой свежий кровоподтек. От него несло страхом, немытым телом и затхлым подвалом.

Он заморгал, привыкая к яркому солнцу, и тут его взгляд сфокусировался на мне.

Его лицо преобразилось. Ужас сменился абсолютно безумной, щенячьей надеждой.

— Ника! — он хрипло выдохнул мое имя и рванулся ко мне, раскинув руки в грязных подтеках. — Ника, родная моя! Ты приехала! Ты спасла меня! Я знал, я знал, что ты не бросишь меня этим ублюдкам!

Он попытался схватить меня за плечи.

Я сделала шаг назад. Одно короткое, резкое движение. Мой взгляд был таким, что Эдуард споткнулся на ровном месте и замер, опустив руки. В его глазах отразилось непонимание. Он ждал спасительницу, жену, которая примчалась вытирать ему слезы. А перед ним стояла владелица клиники, к которой он только что пытался подослать киллеров для её бизнеса.

— Не прикасайся ко мне, Эдуард, — мой голос прозвучал так тихо, что Тамара у ворот испуганно вздрогнула. — И не смей называть меня родной.

— Ника, послушай, они заперли меня! Коршунов узнал, что торги отменили, он решил, что я его кинул! — затараторил он, проглатывая окончания слов, его била крупная дрожь. — Они хотели заставить меня переписать на них мою долю в «Жемчужине»! Они угрожали меня убить! Поехали домой, прошу тебя, увези меня отсюда!

Я смотрела на его трясущиеся губы и чувствовала лишь глубокую, профессиональную брезгливость. Опухоль. Злокачественное образование, которое я слишком долго отказывалась замечать.

— У тебя больше нет дома, Эдуард, — я отвернулась от него, подошла к внедорожнику и открыла кожаную папку, лежащую на капоте. Рядом положила свою тяжелую ручку. — Я приехала сюда не из жалости. Я приехала купить свой покой.

Эдуард растерянно перевел взгляд с меня на Глеба, который возвышался за моей спиной, словно гранитный монумент.

— Что… что это? — пролепетал бывший муж, глядя на ровные стопки документов.

— Это твой билет на свободу, — я указала на нижнюю строчку первого листа. — Коршунов не оставит тебя в покое, пока считает, что с тебя можно выдоить долю в моем санатории. Тамара не выпустит тебя со двора, пока ты не отработаешь долг, потому что ты оказался пустышкой. Твоя единственная защита — это абсолютная, задокументированная нищета.

Я взяла ручку и протянула её ему.

— Это полный отказ от супружеской доли. Отказ от претензий на медицинские патенты. Отказ от любых финансовых выплат. Ты подписываешь эти бумаги прямо сейчас, на этом капоте. Я заверяю их у нотариуса через час. И тогда ты становишься бесполезным для Коршунова. Они тебя не тронут, потому что с тебя больше нечего взять.

Эдуард уставился на меня расширенными от ужаса глазами. До него медленно доходил смысл моих слов. Я не забирала его. Я отсекала его.

— Ника, ты не можешь так поступить… — из его глаз брызнули настоящие, жалкие слезы. Они прочертили светлые дорожки по его грязным щекам. — Двадцать пять лет! Я же останусь на улице! Мне некуда идти! Я умру под забором!

— Ты умер для меня в то утро, когда привел в мой дом свою девку, — мой голос не дрогнул. — А когда ты попытался стереть медицинские карты моих пациентов и продал проект Коршунову — ты похоронил себя сам. Подписывай. Или возвращайся в подвал. Тамара с удовольствием закроет замок.

Эдуард посмотрел на Тамару. Хозяйка двора, поняв, что её лишили «крыши», злобно оскалилась, выразительно поигрывая ключом. Затем он перевел взгляд на Глеба. В серых глазах безопасника была лишь ледяная пустота. Никакого сочувствия.

Дрожащей, непослушной рукой Эдуард взял ручку. Он склонился над капотом. Я слышала его прерывистое, свистящее дыхание. Чернила сухо зацарапали по бумаге. Первая подпись. Вторая. Третья. Он ставил крест на своей жизни, всхлипывая, как обиженный ребенок, у которого отобрали чужую игрушку.

Когда он расписался на последнем листе, ручка выскользнула из его пальцев и покатилась по горячему металлу.

Я молча собрала документы, аккуратно уложила их в папку и защелкнула замок.

— Паспорт его отдай, — негромко произнес Глеб, обращаясь к Тамаре.

Женщина молча выудила из кармана халата бордовую книжицу и швырнула её прямо в пыль под ноги Эдуарду.

— Прощай, Эдуард, — сказала я, открывая дверцу машины. — Надеюсь, мы больше никогда не пересечемся в этой жизни.

Я села в прохладный салон. Глеб обошел машину, сел за руль и завел двигатель. Мы медленно тронулись с места. Я смотрела в зеркало заднего вида. Эдуард стоял на коленях в пыли, сжимая в руках свой паспорт. Над ним, уперев руки в бока, возвышалась разъяренная Тамара, явно готовящаяся высказать ему всё, что она думает о неоплаченных счетах. Кармический круг замкнулся.

В машине повисла тишина. Я откинула голову на подголовник и закрыла глаза, чувствуя колоссальное, почти физическое облегчение. Словно из моей груди вытащили ржавый гвоздь.

— Ты в порядке? — тихо спросил Глеб, не отрывая взгляда от дороги.

— Да, — я глубоко вздохнула. — Теперь да. Спасибо тебе. Если бы не ты, я бы…

Я не успела договорить. В сумочке, лежащей на моих коленях, резко завибрировал телефон.

Я достала аппарат. Сообщение от Максима. Сердце почему-то тревожно дернулось. Я разблокировала экран и вчиталась в строчки, которые мгновенно стерли всё мое облегчение.

«Мам, отец только что звонил мне с какого-то чужого номера. Он рыдал. Сказал, что ты наняла бандитов, чтобы отобрать у него всё, и что ты пытаешься его убить. Просил срочно перевести ему все мои сбережения на криптокошелек, чтобы он мог сбежать из страны. Мам, что происходит?! Почему он в таком ужасе?»

Воздух застрял у меня в горле.

Я подняла глаза на Глеба. Мои руки сжали телефон так сильно, что побелели костяшки. Эдуард, ползая в грязи с чужого телефона Тамары, нанес свой последний, самый подлый удар. Лишившись денег, бизнеса и статуса, он решил ударить по единственному, что у меня осталось. По моим детям. Играя на их сыновней жалости, он пытался выставить меня чудовищем.

Война за имущество закончилась. Началась война за самое дорогое. И в этой войне я не собиралась брать пленных.

Глава 12

В салоне внедорожника стало так тихо, что я отчетливо слышала мерный, едва уловимый гул климатической установки. Сообщение от Максима на экране смартфона казалось выжженным клеймом. Каждое слово — как удар наотмашь. «Мам, он рыдал… он просил денег… ты хочешь его убить…».

Я смотрела на эти буквы, и перед глазами всё плыло. Всего пять минут назад я чувствовала триумф. Я видела Эдуарда в пыли, раздавленного, лишенного зубов и когтей. Я верила, что поставила точку. Но этот человек, даже лежа в грязи, умудрился дотянуться до самого святого, что у нас было. До детей.

— Ника? — голос Глеба прозвучал низко и встревоженно.

Я молча протянула ему телефон. Мои пальцы были ледяными, несмотря на южную жару, бушующую за бронированным стеклом. Глеб быстро пробежал глазами текст. Его челюсти сжались так сильно, что на скулах заиграли желваки. Он не стал охать или выражать сочувствие — он сразу перешел в режим анализа.

— Он бьет по самому слабому звену, — Глеб вернул мне аппарат, его взгляд был жестким и прямым. — Ты перекрыла ему кислород, обрубила счета, выставила счета Коршунову. У него остался один ресурс — жалость Максима. Парень в Питере, далеко от эпицентра, он помнит отца как успешного бизнесмена, а не как вора из подвала Тамары. Эдуард это знает. Он пытается выдоить из собственного сына последние сбережения, прикрываясь страхом за жизнь.

— Это инфекция, Глеб, — я наконец обрела голос, хотя он и звучал так, будто я наглоталась битого стекла. — Он — ходячая инфекция. Я думала, что ампутировала его из своей жизни, но метастазы пошли глубже. Он готов разорить сына, лишь бы купить себе еще один день относительного комфорта.

Я понимала, что медлить нельзя. Максим — натура творческая, мягкая. Он пошел в деда, моего отца: архитектура, искусство, тонкие материи. Для него отец всегда был незыблемым авторитетом, оплотом стабильности. Если он сейчас переведет Эдуарду те деньги, которые я откладывала ему на обустройство студии, он останется ни с чем. И дело было даже не в сумме. Дело в том, что эта ложь сломает Макса навсегда.

Я нажала кнопку вызова. Сын ответил после первого же гудка.

— Мам? — голос Максима дрожал. Я почти видела его сейчас: взъерошенный, бледный, стоящий где-нибудь в коридоре академии. — Мам, господи, что происходит? Папа… он звонил с какого-то странного номера, там женщина какая-то на фоне орала, что время вышло. Он сказал, что ты наняла каких-то головорезов, что у него забрали всё, даже документы… Он просил прислать всё, что есть на карте. Сказал, что это вопрос жизни и смерти!

Я закрыла глаза, делая глубокий, медленный вдох. Мне нужно было стать хирургом. Прямо сейчас. Вскрыть этот гнойник, не взирая на то, как больно будет пациенту.

— Максим, послушай меня очень внимательно, — я старалась, чтобы мой голос звучал максимально спокойно, по-матерински тепло, но твердо. — Папа действительно в беде, но не в той, о которой он тебе рассказал. Никаких бандитов я не нанимала. Мы с ним разводимся. Вчера вскрылись факты… очень некрасивые факты. Он пытался украсть деньги с твоих и Алины счетов. Он обманул меня, обманул дедушку и пытался подставить клинику.

— Но он плакал, мам! — выдохнул Максим. В его голосе было столько отчаяния, что у меня защемило сердце. — Он никогда не плакал!

— Он плачет не по нам с тобой, Макс. Он плачет по своей потерянной кормушке, — я открыла глаза и посмотрела на дорогу. Мы уже выезжали из частного сектора, мимо проносились бесконечные кусты олеандров. — Человек, который звонил тебе, — это не тот отец, которого ты знал. Тот мужчина остался в твоих детских воспоминаниях. Сейчас с тобой говорил загнаный в угол манипулятор. Он просил деньги на криптокошелек?