Развод в 45. Бабник с воза - счастье в дом!

Я смотрела на этот экран, чувствуя, как ледяной пот выступает вдоль линии роста волос. Форматирование базы данных. Для любого другого бизнеса это означало бы колоссальные убытки, потерю клиентов, судебные иски. Но мы были медицинской клиникой. В этих серверах хранились не просто номера телефонов богатеньких постояльцев. Там лежали схемы титрования препаратов для гипертоников. Аллергопробы. Детальные протоколы реабилитации пациентов после тяжелейших инсультов. Расчеты дозировок, от которых зависели чужие жизни.

Эдуард знал это. Запуская процесс уничтожения, он осознанно ставил под угрозу жизни десятков людей, доверивших нам свое здоровье. Только ради того, чтобы посмотреть, как я буду корчиться на руинах.

— Я не могу перехватить права! — Денис в отчаянии ударил кулаком по столу, едва не опрокинув остывший кофе. — Токен генерирует плавающие ключи каждую секунду. Система нас не пускает, она считает его легитимным администратором, а нас — вирусной атакой! Два с половиной процента…

Паника в кабинете стала почти осязаемой. Она пахла нагретым пластиком мониторов и страхом. Я открыла рот, чтобы отдать приказ звонить провайдеру, но слова застряли в пересохшем горле. Провайдер ответит через десять минут. За это время скрипт сожрет ядро архива.

Глеб не произнес ни слова. Никаких киношных фраз, никакого стука по клавишам в попытке переиграть цифрового вора. Он просто шагнул к столу, схватил Дениса за воротник рубашки и одним рывком поднял его с кресла.

— Где серверная стойка с выходом на внешний магистральный канал? — голос Глеба прозвучал так, что даже у меня заложило уши. Это был голос человека, привыкшего отдавать приказы под грохот снарядов.

— В… в соседнем помещении, за смежной дверью! — пролепетал сисадмин, болтаясь в его захвате.

— Ключ. Живо.

Денис дрожащей рукой вытащил из кармана магнитную карту. Глеб выхватил её, отшвырнул парня в сторону дивана и бросился к неприметной белой двери в углу моего кабинета. Замок пискнул, створка распахнулась, выпустив гул мощных кулеров охлаждения.

Я бросилась следом, замерев на пороге. Глеб не стал искать нужные команды на терминале внутри тесной, заставленной оборудованием комнаты. Он безошибочно вычислил главный коммутатор, к которому сходились толстые оптические патч-корды, связывающие санаторий с внешним миром.

Его пальцы, широкие и жесткие, сомкнулись на толстом пучке проводов. Мелькнуло мощное движение плеч под натянувшейся тканью серой футболки. Раздался сухой, уродливый хруст пластиковых фиксаторов. Глеб рванул кабели на себя, выдирая их из разъемов с такой яростью, что пара портов вылетела вместе с креплениями.

В серверной мгновенно завыла сирена локальной ошибки, замелькали красные аварийные диоды.

Глеб тяжело выдохнул, отбрасывая изуродованные концы оптоволокна на антистатический пол. Он обернулся ко мне. Грудь его тяжело вздымалась, на виске блестела капля пота.

— Всё, — хрипло бросил он. — Твой санаторий в глубоком оффлайне. Никакого внешнего доступа. Ни туда, ни оттуда.

Из кабинета донесся сдавленный голос Дениса:

— Процесс прерван. Соединение с хостом потеряно. Ошибка скрипта. Форматирование остановлено на двух целых и семи десятых процента. Мы… мы потеряли только архив старых бухгалтерских накладных за прошлый год. Медицинское ядро не задето.

Я медленно, словно сквозь толщу воды, вернулась в свой кабинет и опустилась в кожаное кресло. Колени предательски дрожали. Тишина, нарушаемая лишь приглушенным писком аварийных бесперебойников, казалась оглушительной.

В этот самый миг внутри меня рухнула последняя, самая глубокая, самая прочная стена, за которой я неосознанно прятала остатки уважения к человеку, носившему фамилию моего мужа. Двадцать пять лет я делила стол и постель не просто с эгоистом и изменщиком. Я спала рядом с чудовищем. С мелочным, беспринципным существом, которое ради удовлетворения собственного уязвленного самолюбия было готово стереть назначения для кардиобольных, удалить графики приема химиотерапии для тех, кто восстанавливался у нас после онкологии. Эдуард не меня хотел уничтожить. Он был готов пойти по трупам.

Моя былая любовь к нему, даже воспоминания о ней, сгорели, не оставив после себя ни пепла, ни дыма. На их месте образовался абсолютный, стерильный вакуум.

— Денис, — мой голос прозвучал чуждо, надтреснуто. — Бери свой ноутбук. Иди в серверную. Изолируй все локальные узлы и вычищай эту заразу вручную. Пока система не будет девственно чистой от любых его следов, внешний интернет мы не поднимаем. Работаем по внутренней сети.

— Понял, Вероника Павловна. Сделаю всё в лучшем виде, — парень подхватил технику и пулей вылетел за смежную дверь, плотно закрыв её за собой.

Мы остались с Глебом одни.

Адреналин, который последние пятнадцать минут гнал кровь по венам с бешеной скоростью, начал резко отступать. Его место заняла тотальная, парализующая слабость. В горле пересохло так, словно я наглоталась раскаленного песка.

Я протянула руку к тяжелому хрустальному графину с водой, стоявшему на краю стола. Пальцы не слушались. Они мелко, противно дрожали. Я обхватила скользкое горлышко, попыталась приподнять графин, но он звякнул о край стакана, и прозрачная вода плеснула мимо, заливая полированное красное дерево моего рабочего стола, оставляя темные пятна на важных бумагах.

— Черт, — прошептала я, чувствуя, как на глаза наворачиваются злые, беспомощные слезы. Слезы не от страха, а от осознания собственной физической уязвимости в этот момент.

Большая, горячая ладонь легла поверх моих ледяных пальцев.

Глеб не стал вырывать графин или суетиться с салфетками. Он просто накрыл мою дрожащую руку своей, останавливая эту жалкую пляску. Его кожа была шершавой, теплой и невероятно надежной. От него пахло озоном, чистым мужским потом и какой-то первобытной силой, рядом с которой все мои проблемы вдруг показались решаемыми.

Он мягко, но непререкаемо разжал мои пальцы. Сам налил воду в стакан, до краев, и протянул мне.

— Пей, — тихо сказал он.

Я послушно взяла стакан обеими руками, как маленький ребенок, и сделала несколько жадных глотков. Вода казалась самым вкусным напитком на свете. Ледяной поток смыл ком в горле, возвращая способность дышать.

Я отставила пустой стакан и заставила себя посмотреть в лицо Глебу. Он стоял рядом, не отстраняясь. В его глазах не было ни капли жалости, которую я так ненавидела в подчиненных. Там было лишь спокойное, глубокое понимание.

Мне нужно было вернуть контроль. Вернуть свою броню главврача, за которой я привыкла прятаться от внешнего мира. Я выпрямила спину, одернула лацканы пиджака и попыталась придать своему лицу выражение строгой благодарности.

— Глеб Викторович, — начала я, и голос мой, хоть и окреп, всё равно звучал глуше обычного. — Я не знаю, как выразить вам свою признательность. То, что вы сейчас сделали… вы спасли мою клинику от катастрофы. Вы спасли репутацию и, возможно, свободу. Я понимаю, что такие услуги стоят дорого.

Глеб чуть склонил голову набок, внимательно слушая мою тираду. На его губах заиграла легкая, почти жесткая ироничная усмешка.

— Я распоряжусь, чтобы вас перевели в статус пожизненного VIP-клиента «Морской жемчужины». Любые процедуры, любое время проживания — за счет заведения. Кроме того, я готова оплатить ваш сегодняшний… консалтинг по тарифам лучших специалистов по кибербезопасности. Назовите сумму.

Улыбка Глеба погасла. Его взгляд потяжелел, став таким плотным, что, казалось, его можно было потрогать руками. Он сделал шаг назад, упираясь бедром в край моего стола, и скрестил руки на груди.

— Вы действительно думаете, Вероника Павловна, что я рвал эти кабели ради бесплатного массажа и путевки на море? — в его голосе прозвучали льдинки, которые мгновенно разбили мою выстроенную защиту.

Я растерялась.

— Нет, я просто… я должна как-то компенсировать ваше вмешательство. Вы пациент, я — владелица. Есть субординация, и я привыкла платить по счетам.

— Оставьте свои счета для налоговой и бывших мужей, Вероника, — отрезал он, и от того, как он произнес мое имя — без отчества, с легкой хрипотцой — по моей коже пробежала стайка мурашек. — Я не спасал вашу клинику. Плевать я хотел на ваши серверы и репутацию вашего бренда.

Он наклонился ко мне, и дистанция между нами сократилась до неприличного минимума.

— Я спасал вас. Потому что мне физически больно смотреть, как красивая, умная и невероятно сильная женщина позволяет какому-то ничтожеству втаптывать себя в грязь. И я не беру денег с тех, кого защищаю по собственной воле.

Мой рот слегка приоткрылся. Я собиралась что-то сказать, как-то возразить, возвести обратно стену из профессиональной этики, но слова исчезли. Его прямота обезоруживала. В мире Эдуарда всё покупалось и продавалось: преданность, улыбки, даже годы брака, как выяснилось, имели свою цену. Глеб же разрушал эту парадигму одним своим присутствием.

Он молча выпрямился, подошел к подоконнику и забрал забытое там полотенце. Закинул его на широкое плечо и направился к выходу. Мой взгляд невольно скользнул по его фигуре, отмечая уверенную, лишенную суеты походку.

Возле двери он остановился. Медленно обернулся, окинув взглядом мой кабинет — идеальный, стерильный, похожий на дорогой склеп.

— Вы задыхаетесь в этом бункере, Вероника, — произнес он тем самым тоном, который не терпел возражений. — Вы превратили себя в функцию. А функциям не бывает больно, но они и не умеют жить.

Я сглотнула, не в силах отвести от него взгляд.

— Что вы предлагаете? — вырвалось у меня быстрее, чем я успела обдумать эту фразу.

На лицо Глеба вернулась та самая легкая, уверенная полуулыбка, от которой внутри меня всё перевернулось.

— Я не предлагаю. Я ставлю перед фактом. Сегодня вечером, в восемь часов, я заеду за вами. И мы поужинаем. Не в вашей диетической столовой, где все заглядывают вам в рот, а в городе. Нормальная еда, нормальное вино и шум моря.

Он открыл дверь, но прежде чем выйти в коридор, добавил:

— Как мужчина приглашает женщину, Вероника. Оставьте свою броню главврача здесь, в сейфе. Она вам сегодня не понадобится.

Дверь закрылась за ним с тихим, вежливым щелчком.

Я осталась одна. Тишина в кабинете больше не давила — она звенела от напряжения, оставленного его словами. Я посмотрела на свое отражение в темном стекле выключенного монитора. Строгий узел волос, глухой жакет, идеальная осанка. Доспехи, которые я носила так долго, что они приросли к коже.

Я медленно подняла руки и вытащила шпильки из прически. Тяжелые волосы рассыпались по плечам, мгновенно смягчая черты лица.

До восьми вечера оставалось семь часов. И впервые за долгие, очень долгие годы я поймала себя на мысли, что мне отчаянно хочется снять этот чертов деловой костюм и надеть самое красивое, самое легкомысленное платье, которое только найдется в моем шкафу.

Эдуард пытался стереть мою жизнь. Но, кажется, он лишь очистил место для того, чтобы она наконец-то началась.

Глава 7(Эдуард)

(от лица Эдуарда)

Два целых и пять десятых процента. Зеленая полоса загрузки медленно, словно издеваясь, ползла по черному экрану ноутбука.

Я сидел за шатким кухонным столом, покрытым липкой клеенкой с выцветшими подсолнухами, и не отрывал взгляда от монитора. В этой душной, пропахшей застарелым жиром летней кухне было нечем дышать. Сквозь мутное стекло крошечного окна пробивались лучи безжалостного южного солнца, освещая пыльную бугенвиллию во дворе, но я не замечал ни жары, ни убогости обстановки. Я смотрел на цифры.

Два целых и шесть десятых.

Мои губы сами собой растянулись в мстительной, злой усмешке. Я почти физически представлял, как сейчас мечется по своему стерильному кабинету Вероника. Как её хваленый «железный» контроль трещит по швам, когда она понимает, что вся её империя, её драгоценная «Морская жемчужина», превращается в цифровой пепел. Она думала, что может просто вышвырнуть меня, как провинившегося лакея? Заблокировать карты, выгнать с охраной, лишить всего?

Два целых и семь десятых.

— Ну же, давай, — прошептал я, постукивая пальцами по столешнице. — Еще немного, Ника. Сейчас ты поймешь, кто на самом деле держал этот бизнес в руках. Ты сама мне позвонишь. Будешь умолять, чтобы я всё вернул.

Экран мигнул. Зеленая полоса дернулась и замерла.

Я нахмурился, пододвигая ноутбук ближе. Секунда. Две. Пять. Ничего не происходило. А затем поверх черного окна терминала выскочила системная ошибка. Красный прямоугольник, режущий глаза.

«Error 404. Connection Lost. Host unreachable».

— Какого черта? — я судорожно ударил по клавише обновления.

Сервер не отвечал. Я запустил пинг — пакеты уходили в пустоту. Система была мертва. Денис, этот прыщавый недоучка-сисадмин, не мог обойти мой динамический токен. Это было технически невозможно! Я сам настраивал архитектуру безопасности, я завязал все узлы так, чтобы любая попытка сброса пароля блокировала консоль.

Мои пальцы запорхали по клавиатуре, вводя резервные команды, но каждый раз экран выплевывал одно и то же: связи нет.

До меня начало медленно, мучительно доходить. Они не взломали систему. Они просто физически отрубили магистральный кабель. Выдернули санаторий из розетки. Вероника на такое не способна, она даже роутер перезагрузить не может без чужой помощи. Денис слишком труслив, чтобы брать на себя ответственность за обрыв оптоволокна.

Кто тогда?

Я с силой захлопнул крышку ноутбука. Звук пластикового удара эхом разнесся по крошечной комнате. Мой козырь сгорел. Моя месть оборвалась на жалких двух процентах. У меня больше не было рычага давления. Я был пуст.

Адреналин, державший меня в напряжении последние полчаса, схлынул, оставив после себя тошнотворную слабость. И только теперь я снова ощутил реальность, в которой оказался.

Воздух в летней кухне был густым, как кисель. Пахло старым луком, сыростью и дешевым освежителем воздуха. На продавленной кровати в углу, уткнувшись в телефон, лежала Юля. Её ярко-розовое платье задралось, обнажая бедра, но сейчас этот вид не вызывал во мне ничего, кроме глухого раздражения.

— Эдик, у меня интернет вообще не грузит, — плаксиво протянула она, не отрывая взгляда от экрана. — И здесь жарко, как в аду. Сходи к этой толстой тетке, скажи, пусть даст нам вентилятор. И я хочу холодного просекко. У меня из-за этого стресса ноготь сломался, видишь?

Она вытянула руку, демонстрируя мне идеальный маникюр с едва заметной трещинкой на мизинце.

Меня затрясло.

— Просекко? — мой голос прозвучал хрипло, чуждо. Я медленно встал из-за стола. — Ноготь у нее сломался?

Юля удивленно моргнула, откладывая телефон.

— Эдик, ты чего кричишь?

— Я кричу?! — я сорвался на рев, шагнув к ней. — Мы сидим в этом вонючем клоповнике, без копейки денег, с заблокированными счетами, потому что ты, идиотка, решила поиграть в хозяйку жизни! Если бы ты не приперлась к нами домой я бы успел перевести активы! Я бы подготовил почву!

Юля мгновенно подобралась. Вся её капризная расслабленность исчезла, уступив место хищной, рыночной злобе. Она вскочила с кровати, скрестив руки на груди.

— Ах, я виновата?! — взвизгнула она. — Это ты мне врал! Ты пел мне сказки про то, что санаторий твой! Что жена — это просто глупая клуша, которая подписывает бумажки! А на деле ты оказался директором без портфеля. Голодранец, который жил на содержании у жены! Ты никто, Эдик! Пшик!

Слова ударили наотмашь. Я инстинктивно сжал кулаки, шагнув к ней, готовый заткнуть этот визгливый рот, но в этот момент хлипкая фанерная дверь с грохотом распахнулась, едва не слетев с петель.

На пороге стояла Тамара.

На ней всё тот же необъятный халат, на ногах — резиновые шлепанцы. В руках она держала оцинкованное ведро, из которого торчала деревянная ручка вантуза и моток толстой стальной проволоки.

— Ну что, голубки, наворковались? — её громогласный бас мгновенно заполнил комнату, заставив Юлю испуганно отступить к стене. Тамара перевела тяжелый взгляд на меня. — Значит так, Эдик. Бесплатных обедов в моем доме нет. Долг за тобой висит, аванса за жилье я не видела. Будем отрабатывать.

Я выпрямился, одернув помятую, пропитавшуюся потом брендовую рубашку. Нужно было брать ситуацию в свои руки. Я — дипломированный управленец, я вел переговоры с федеральными инвесторами. Я не позволю какой-то базарной бабе диктовать мне условия.

— Тамара, послушай меня, — я включил свой самый уверенный, снисходительный тон, который безотказно работал на планерках. — Я проанализировал твою бизнес-модель. У тебя отличная локация, но управление активами на нуле. Вы теряете тридцать процентов прибыли из-за простоев и отсутствия цифровизации. Я могу внедрить тебе CRM-систему, оптимизировать бронирование, настроить воронку продаж. Мы выведем твой гостевой дом на новый уровень. Ты будешь зарабатывать вдвое больше. Взамен — мы с Юлей живем здесь бесплатно, пока я не решу свои временные трудности с банковскими счетами.

Я замолчал, ожидая эффекта.

Тамара смотрела на меня секунды три. Её лицо оставалось непроницаемым. А затем она запрокинула голову и зашлась таким раскатистым, искренним хохотом, что на веранде затряслись стекла. Она смеялась до слез, хлопая себя по мощным бедрам.

Юля сжалась в углу, а я стоял, чувствуя, как краска стыда заливает шею.

— Ой, уморил… — Тамара вытерла выступившую слезу тыльной стороной ладони. — Воронка продаж! CRM-система! Эдик, ты совсем в своих кабинетах мозги усохли? Какая цифровизация? У меня бизнес на наличке и тетрадке в клеточку строится! Мне твои красивые таблички даром не сдались.

Она шагнула вперед и с грохотом бросила ржавое ведро прямо к моим ногам. Вантуз глухо стукнулся о линолеум.

— У меня за вторым уличным туалетом сливная яма забилась. Вода верхом прет, вонь на весь двор, отдыхающие жалуются. Бери проволоку, бери ведро и иди чисти.

Я уставился на грязный инструмент, не веря своим ушам.

— Ты в своем уме? — я медленно поднял на неё глаза. — Я не буду ковыряться в дерьме. Я не сантехник.

Тамара перестала улыбаться. Её лицо мгновенно стало жестким, как гранитная плита. Она сделала еще один шаг, нависая надо мной всей своей массой.

— Будешь, Эдик. Еще как будешь. Потому что твой паспорт лежит у меня в сейфе. А за воротами тебя никто не ждет. Не прочистишь яму до заката — вылетишь вместе со своей крашеной шваброй на улицу в том, в чем стоите. И поверь, местные менты вас даже за бомжей не посчитают, если я им пару слов шепну. Вперед.

Она развернулась и вышла, оставив дверь открытой.

Я стоял, тяжело дыша. Мои руки, привыкшие к тяжести дорогой перьевой ручки и руля немецкого внедорожника, дрожали. Я посмотрел на Юлю. Она с отвращением отвернулась к окну, обхватив себя руками. Ни поддержки. Ни сочувствия.

Стиснув зубы так, что заболели скулы, я наклонился, взял за грязную железную дужку ведро и поднял моток проволоки.

Следующие два часа превратились в изощренную, физическую пытку.

Южное солнце палило нещадно. Задний двор Тамары представлял собой лабиринт из старых сараев и кустов шиповника. Запах, исходивший от переполненной сливной ямы, заставил меня дважды согнуться пополам в рвотных позывах. Мои лаковые туфли увязли в зловонной жиже. Брюки от костюма, стоившего как годовая зарплата уборщицы в моем бывшем санатории, были безнадежно испорчены грязными брызгами.

Я орудовал жесткой проволокой, проталкивая её в забитую трубу. На ладонях, отвыкших от физического труда, мгновенно вздулись водянистые мозоли. Одна из них лопнула, и соленая грязь впилась в свежую рану, заставив меня зашипеть от боли. Пот заливал глаза, смешиваясь с грязью на лице.

— Ненавижу, — шептал я, яростно дергая проволоку. — Ненавижу тебя, Ника. Ненавижу.

Я винил её. Это она довела меня до этого скотского состояния. Она лишила меня всего одним звонком охране.

Внезапно труба глухо чавкнула, и застоявшаяся вода с омерзительным бульканьем пошла вниз, утягивая за собой зловонную пробку. Я обессиленно отвалился к нагретой деревянной стене сарая, тяжело дыша. Руки тряслись, спину ломило так, словно меня избили палками.

Я сидел прямо на корточках в грязи, когда услышал голос.

Голос доносился из открытого окна на втором этаже Тамариного дома, прямо над моей головой. Тамара говорила по телефону, и тон её был совершенно другим. Исчезли базарные, хабалистые интонации. Она говорила тихо, жестко, с четкими, рублеными паузами. Так говорят люди, которые делят реальные деньги.

— Да, Арсений Сергеевич. Я поняла. Долю занесу завтра, как договаривались. Проверка СЭС нам сейчас не нужна, сезон в разгаре.

Я замер, стараясь даже не дышать. Арсений Сергеевич? Это имя было известно каждому бизнесмену в нашем районе. Местный «решала», человек с криминальным прошлым и обширными связями в администрации, который держал под контролем половину теневого сектора на побережье. Тамара не просто сдавала сараи отдыхающим. Она была встроена в жесткую систему.

— Что с Коршуновым? — голос Тамары стал еще тише, но я отчетливо слышал каждое слово. — Он всё еще хочет подмять под себя «Морскую жемчужину»?

При упоминании фамилии Коршунова меня прошибло холодным потом. Валерий Коршунов, владелец сети элитных клиник «Золотые пески», был главным, непримиримым конкурентом Вероники. Он годами пытался перекупить наши земли, пытался переманить персонал, но Вероника выстроила глухую оборону.

— Знаю, что не продают, — усмехнулась в трубку Тамара. — Но у меня тут, Арсений Сергеевич, птичка в клетке запела. Бывший муженек директрисы «Жемчужины». Да, тот самый Эдик. Выгнала она его, гол как сокол остался. Сидит у меня в сарае, дерьмо лопатой гребет.

Мое сердце пропустило удар. Она знала. Она всё это время знала, кто я такой и что со мной произошло. Вся эта игра с «помощью по старой памяти» была лишь способом взять меня за горло.

— Вы Коршунову передайте, — продолжила Тамара с откровенной издевкой. — Мужик дошел до ручки. За возможность отомстить жене и получить хоть какие-то отступные, он родную мать продаст. А уж коммерческие тайны, базы клиентов и финансовые дыры санатория — и подавно. Пусть Коршунов готовит прайс. Я Эдика сама к нему на блюдечке принесу. Главное, чтобы мой процент не забыли.

В окне скрипнула створка, разговор прервался.

Я сидел в грязной луже, обхватив руками колени. Мои ладони саднили, от одежды воняло нечистотами. Но внутри меня, сквозь унижение и животный страх перед этой женщиной, начала зарождаться холодная, расчетливая искра.

Мой удаленный доступ сгорел. Скрипт не сработал. Вероника защитила свои серверы.

Но ей не защититься от того, что я годами носил в своей голове. Я знал все слабости «Морской жемчужины». Я знал, какие поставщики работают в серую. Я знал, какие инвесторы готовы сорваться с крючка при малейшем скандале.

Я посмотрел на свои израненные руки. Тамара считала меня пешкой, которую она выгодно продаст. Пусть считает.

Я медленно поднялся, вытирая грязные ладони о испорченные брюки от Армани. Коршунов заплатит мне столько, что я смогу купить десять таких Тамар вместе с их гнилыми заборами.

Вероника хотела ампутации? Она её получит. Но резать по живому теперь буду я.

Глава 8

Перо тяжелой ручки «Паркер» скользило по плотной бумаге с сухим, царапающим звуком. Этот звук был единственным, что нарушало деловую акустику моего кабинета. Я методично, лист за листом, ставила свою подпись, отсекая Эдуарда от любых легальных финансовых артерий нашей семьи и бизнеса.

— Генеральная доверенность отозвана, нотариальное уведомление уже отправлено, — чеканил Александр Сергеевич, мой личный адвокат, педантичный мужчина с сединой на висках, аккуратно складывая подписанные листы в кожаную папку. — Доступ к корпоративным счетам заблокирован. Банки-партнеры уведомлены об изменении структуры права подписи. Что касается трастовых счетов Максима и Алины…

Адвокат сделал паузу, бросив взгляд на Инну, которая сидела на краю дивана, сжимая в руках планшет.

— Я лично провела многоуровневую блокировку, — тихо, но твердо отозвалась бухгалтер. — Криптотранзакция, которую он пытался провести, аннулирована службой безопасности биржи по нашему запросу. Деньги детей вернулись в исходную точку. Теперь для любых операций там требуется двойная физическая аутентификация. Моя и ваша, Вероника Павловна.

Я отложила ручку. Пальцы слегка затекли от напряжения.

— Отлично. Мы перекрыли ему кислород.

— Вероника Павловна, — Александр Сергеевич поправил тонкую оправу очков, и в его голосе прозвучала профессиональная тревога. — Вы действуете безупречно, но я обязан вас предупредить. Мы загнали крысу в угол. Лишившись легальных денег и доступа к серверам, Эдуард Викторович станет непредсказуемым. У него в голове осталась масса инсайдерской информации. Названия подрядчиков, схемы поставок, планы расширения. Без наличных на руках он может попытаться эту информацию монетизировать.