Наследие

Девушка бежала до тех пор, пока лёгкие не обожгло невыносимым, ядовитым огнём. Окончательно выбившись из сил, она остановилась, тяжело опираясь ладонями о шершавый, сочащийся липкой смолой ствол вековой сосны, и попыталась перевести дыхание. Вокруг простирался дикий, первобытный Чёрный лес. И он пугал своей абсолютной, монотонной одинаковостью. В какую бы сторону Мира ни бросала свой лихорадочный взгляд, везде её встречали одни и те же бесконечные шеренги угрюмых елей, исполинские замшелые папоротники и хаотичные завалы из прогнившего бурелома. Живая чаща словно безмолвно издевалась над ней: ни намёка на тропинку, ни единого просвета, который указывал бы дорогу обратно к вымирающей деревне или железнодорожной станции. Солнечные лучи с трудом пробивались сквозь плотный потолок хвои, ложась на сырую землю блёклыми, обманчивыми пятнами, по которым было решительно невозможно определить стороны света.

Только сейчас, когда безумный адреналиновый всплеск от побега немного утих, ведьма в полной мере осознала всю катастрофичность своего положения. Холодный лесной воздух мгновенно остудил её разгорячённую кожу. Она выскочила из избушки через форточку в одних лишь кроссовках, джинсах и лёгкой трикотажной майке — свою ветровку и сумку она в спешке оставила там, в гостевой спальне. У неё не было с собой абсолютно ничего: ни телефона, чтобы хотя бы посмотреть на мёртвый экран, ни документов, ни чёртова перцового баллончика.

— Идиотка… Какая же ты идиотка, Мира, — злобно, до хруста сжав челюсти, принялась она бубнить себе под нос, рассержено вытирая тыльной стороной ладони липкий пот со лба. — Взрослая девка, а повела себя как глупая истеричка. Прыгнула в окно без плана, без вещей. Браво, Яковлева, это триумф твоей хвалёной расчётливости.

Осознание того, что она окончательно и бесповоротно заблудилась в чужом, враждебном лесу, тяжёлым обручем сдавило грудь. Девушка огляделась, судорожно выискивая хоть какой-то выход, и её взгляд зацепился за старую раскидистую ель, чьи толстые, узловатые нижние ветви свисали почти до самой земли. Не долго думая, поддавшись очередному порывистому импульсу, она упрямо схватилась руками за грубую, колючую кору и принялась карабкаться вверх. Это было физически тяжело: сухие сучки больно царапали предплечья, ладони мгновенно покрылись липкой смолой, а ткань джинсов с противным шуршанием шоркалась о ствол, когда Мира с трудом подтягивала своё тело выше и выше, цепляясь за прочные уступы. Она поднялась почти на высоту третьего этажа, рискуя в любую секунду сорваться вниз, и с замиранием сердца посмотрела вдаль. Но её отчаянная попытка разглядеть хоть что-нибудь с высоты с треском провалилась. Вокруг, до самого горизонта, простиралось бесконечное, холмистое зелёное море. Кроны соседних деревьев были слишком густыми, плотными и высокими, они надёжно, глухой стеной скрывали под собой всё: и заимку лешего, и железнодорожные пути, и саму цивилизацию.

Мира разочарованно выругалась и с огромным трудом, едва не соскальзывая, сползла обратно на землю. Когда её кроссовки наконец коснулись сырого мха, она обессиленно прислонилась спиной к стволу, тяжело дыша. Её сердце бешено колотилось в самые рёбра. Пытаясь унять дрожь в коленях, девушка поняла: она больше не может позволить себе так беспечно и хаотично бродить по этой чаще, подчиняясь одним лишь эмоциям. Да, всю свою сознательную жизнь она была сказочно везучей. Но сейчас, в глубине Чёрного леса, никто и ничто не могло гарантировать ей, что из-за ближайшего куста на неё не выскочит какой-нибудь дикий зверь — голодный волк или потревоженный медведь. И самое жуткое, о чём девушка сейчас размышляла с нарастающим внутренним холодком. Макошь. Великая Пряха, которая из-за её упрямого отказа исполнять ведьмачий долг рода уже начала медленно, безжалостно затягивать свой мёртвый узел вокруг их семьи.

«Если богиня Судьбы действительно разгневана на меня за эгоизм, — подумала ведьма, и по её коже пробежали крупные, осязаемые мурашки, — то мой личный лимит удачи вполне мог исчерпаться прямо в эту секунду». В этот самый момент за её спиной, в густых зарослях дикой малины, отчётливо и пугающе громко хрустнула тяжёлая сухая ветка, заставив девушку сильно вздрогнуть. Сердце испуганной птицей заколотилось в горле. Мира осторожно поднялась с места, не имея ни малейшего желания узнавать, кто или что находилось с ней так рядом. Она осторожно скользнула в сторону, стараясь ступать как можно тише, и принялась петлять между глубокими оврагами и раскидистыми корнями.

Замерев вскоре у поваленного грозой ствола и напряжённо прислушиваясь, девушка наконец остановилась. Вокруг стояла тяжёлая, давящая лесная тишина. Мира попыталась перевести дух, порывисто взмахивая краем тонкой майки, чтобы хоть немного остудить раскрасневшееся лицо. Её тело буквально горело от дикого стресса, паники и физической усталости, а одежда насквозь пропиталась липким потом.

— М-да, так меня по запаху даже слепой ёжик выследит, — усмехнулась ведьма с горькой иронией, устало прислонившись к дереву.

Она прекрасно понимала, что после такого безумного кросса буквально разносит свой человеческий запах по всей чаще, превращаясь в идеальный, желанный обед для любого местного зверья. Девушка решила в корне сменить тактику. Вместо слепого, панического бегства она пошла прямо, размеренным шагом, внимательно прислушиваясь теперь не только к шорохам вокруг, но и к своему собственному чутью. Невыносимое, липкое ощущение, что за ней неотступно следят чьи-то чужие, немигающие глаза, не отпускало её ни на секунду. Если Лесь действительно был хозяином леса, видит ли он её страдания прямо сейчас? Мысль о том, что этот Лесной царь сейчас где-то насмешливо, лениво наблюдает за её жалкими попытками спастись, заставила девушку выдать трехэтажную порцию ругательств. «Издевается надо мной, скотина!» — злобно думала она, продираясь сквозь заросли уже практически без сил.

Мира потеряла счёт времени. Она не знала, сколько часов уже шла напролом, но ноги безжалостно, свинцово гудели, а каждый шаг давался с огромным трудом. Главная проблема диких лесов заключалась в том, что ты никогда не знаешь, правильно ли ты вообще идёшь. Внутренний компас молчал, и складывалось стойкое, пугающее ощущение, что она с каждым километром уходит вглубь леса всё дальше и дальше от цивилизации.

— Чёрт! — глухо ругалась она, в очередной раз распихивая колючие кусты руками. Это определённо точно был самый худший, самый провальный день в её жизни.

В какой-то момент ведьма с нарастающим ужасом заметила, что редкие солнечные лучи больше не слепят глаза сквозь кроны, а тени от вековых елей вытянулись, сливаясь в сплошную серую массу. Близился закат. За всё это время, не считая нескольких пугливых белок, лесных птиц и одного серого зайца, который её саму до жути напугал, внезапно промелькнув через кусты прямо под ногами, больше никакого крупного зверья девушка так и не встретила. Однако это ни капли не успокаивало. Напротив, паника подступала к горлу с новой силой. Близилась глухая, лесная ночь, а она всё ещё была одна в Чёрном лесу. Без спичек, без тёплой куртки, без оружия. И о чём она сейчас точно не хотела думать — так это о лесных насекомых, которые с наступлением темноты полезут из всех щелей.

— Не обращай внимания, Мира. Не думай об этом, иначе твой хвалёный щит везучести окончательно перестанет работать, — вслух успокаивала она себя, пытаясь удержать остатки самообладания.

Понимая, что оставаться на земле в кромешной темноте — это чистое самоубийство, девушке вновь пришлось искать спасение на высоте. Кое-как, с трудом переставляя неслушающиеся ноги, она забралась на крепкое, ветвистое дерево с широкими, надёжными сучьями. Кора безжалостно царапала кожу, но выбирать не приходилось. Сейчас она сидела на толстой ветке, высоко над землёй, недовольно и тоскливо рассматривая свои некогда приличные городские джинсы. На коленях и на внутренней стороне ног ткань полностью прошоркалась и забилась древесной пылью, а сквозь дыры виднелись свежие ссадины. Лес постепенно погружался во тьму.

Когда солнце окончательно скрылось за горизонтом, а бушевавшая в жилах кровь наконец успокоилась, девушку мгновенно настиг жестокий озноб. Без защиты её кожа моментально покрылась гусиной коркой из-за подступающего, леденящего ночного воздуха. Мира сидела на жёсткой ветке, крепко обхватив колени руками и судорожно всматриваясь в кромешную темноту, старалась не дрожать. Тени вокруг сгущались с пугающей скоростью, превращая знакомые очертания деревьев в уродливые, изломанные фигуры. Ночной морок вступал в свои полные права, заставляя ведьму то и дело вздрагивать от волн подступающей, удушливой паники. Теперь каждый силуэт, каждый корявый сук в темноте начинал казаться ей враждебным, живым существом, затаившим дыхание перед броском.

— Только не сейчас… Пожалуйста, только не сейчас, — едва слышно выдавила девушка, в отчаянии зарываясь лицом в колени.

Она крепко зажмурилась, но темнота под закрытыми веками не принесла облегчения. Кровь с силой прилила к ушам, противно и тонко пища в барабанных перепонках от дикого перенапряжения. Так бывало с ней иногда — редкие, но меткие приступы иррационального, животного страха, когда она вдруг ни с того ни с сего начинала до дрожи бояться темноты вокруг себя. В раннем детстве эта паника была по-настоящему чудовищной. Маленькая Мира часто плакала ночами навзрыд просто от того, что ей в очередной раз померещилось какое-то шевеление в углу комнаты. С возрастом она силой воли приучила себя быть храброй. Она годами вбивала себе в голову прагматичную мысль: в темноте нет абсолютно ничего страшного, это всего лишь отсутствие света, списывая картинки на разыгравшееся воображение. Однако теперь тяжёлые слова брата продолжали свинцовым грузом давить на её разум. Защитная стена из скепсиса рухнула. Если все те чёрные тени, которые она видела в течение жизни, на самом деле были настоящими… могут ли они, почувствовав её слабость, прийти за ней прямо сюда, в это безлюдное сердце Чёрного леса?

Прекрасно понимая всё своё отчаянное, уязвимое положение, девушка до крови прикусила губу, изо всех сил стараясь концентрироваться на осязаемых физических ощущениях — на саднящих коленях, холодной древесной коре под спиной — а не на липком ментальном страхе. Но подсознание сыграло с ней злую шутку. Перед глазами в темноте внезапно вспыхнули изрезанные, покрытые грязными бинтами руки Севы. Эта картинка тихой, ноющей болью отозвалась в груди ведьмы, наводя на навящивые, липкие мысли, что именно так брат и справлялся со всеми своими дикими страхами столько лет. Мира оказалась в ментальной ловушке. Она не могла заставить себя открыть глаза, безумно боясь увидеть истинное лицо ночного леса, но и продолжать смотреть на изнанку собственной души, разорванной чувством вины, она больше не имела сил. Девушка буквально застряла на этой тонкой, невидимой границе — запертая между Явью и Навью.

— Мира… — донеслось до её ушей собственное имя со стороны, родившись из самого сердца ночной глуши.

Девушка резко вздрогнула. Тяжёлые, липкие мысли, терзающие её разум секунду назад, в один миг исчезли. Она сосредоточилась на звенящей тишине вокруг и отчаянно вслушиваясь в темноту.

— Мира, — вновь повторилось откуда-то из тумана, отчего ведьма в панике с силой закрыла уши ладонями, зажмуриваясь до цветных пятен.

Её пробивала крупная дрожь. Внутренний голос испуганно кричал: «Неужели тени всё же выследили меня? Неужели они пришли за мной, чтобы забрать долг крови?»

— Ты спишь там, обезьянка? — вдруг послышался знакомый, лениво-весёлый голос, начисто ломающий всю жуткую атмосферу. — Реально собираешься провести здесь всю ночь на жёрдочке? Слезай давай, не майся дурью.

Девушка осторожно, превозмогая сковывающую панику, открыла глаза и посмотрела вниз, сквозь густые еловые лапы. В глубоких ночных сумерках у подножия ствола действительно стоял высокий силуэт, но лица в этой темноте она разглядеть не могла. Новая крупная дрожь пробежала по телу. Мозг отказывался соображать: она не понимала, карающая ли это тень, галлюцинация или ещё какой-нибудь опасный лесной дух. Она смотрела на силуэт сверху вниз, теперь уже намертво, до боли в пальцах вжавшись спиной в шершавую кору дерева.

— Так и будешь молчать? Не ответишь мне? — спросил парень совершенно спокойно.

— Просто… — отозвалась она робко, и её всегда уверенный, стальной голос сорвался на беспомощный шёпот. Наворачивающиеся на глаза слёзы предательски смазывали и без того зыбкие контуры леса вокруг. Она вновь крепко зажмурилась, утыкаясь лбом в колени. — Просто оставьте меня в покое… Все вы. Пожалуйста…

На мгновение звенящая, абсолютная тишина пронзила лесной воздух, а в следующую секунду вековое дерево под ней странно, противоестественно зашевелилось. Девушка вскрикнула и мёртвой хваткой вцепилась в толстый сук от неожиданности. Но ветка, словно живая гигантская ладонь, плавно и мягко опустилась вниз, к самой земле. Мира оказалась на прохладной сырой траве гораздо раньше, чем успела понять, что вообще произошло. Пространство вокруг неё снова послушно изогнулось по чужой воле. И вдруг её макушки коснулась большая, удивительно тёплая рука. Она судорожно подняла заплаканный взгляд. Прямо перед ней, на расстоянии полувздоха, было лицо Хозяина леса. В темноте его изумрудные глаза светились ровным, глубоким и мягким светом, напрочь лишённым прежней издёвки. Он внимательно, серьёзно смотрел ей прямо в глаза.

Пальцы вещей инстинктивно, судорожно вцепились в сырую землю, её всю колотило крупной, непрекращающейся дрожью. От пережитого страха, от скопившейся злости, от пронизывающего ночного холода. Она выглядела абсолютно беззащитной.

— Иди-ка сюда, — тихо, плавно потянулся к ней Леший, без лишних слов заключая её в свои широкие, надёжные объятия.

Он ничего больше не говорил. Не читал нотаций, не напоминал про её гордость и побег через форточку. Он просто молча сидел вместе с ней на сыром мху, укрыв её своей плотной, пахнущей корой и озоном накидкой из переплетённых узоров, и мягко, убаюкивающе поглаживал ладонью по спине, успокаивая. К огромному удивлению Миры, ей стало тепло достаточно быстро. Холод отступил мгновенно, словно её с головой окутало мягким, нагретым солнцем сухим мхом, а липкий ночной страх бесследно растворился в его объятиях. Это точно была не опасная тень. Это был Лесь. Сейчас этот парень полностью, без остатка занимал все мысли ведьмы, оттого она упрямо не хотела открывать глаза. Девушка просто до боли в груди не хотела признавать очевидный, бьющий по её эго факт: в итоге, вопреки всему её скепсису, рядом с этим паразитом ей оказалось гораздо лучше, безопаснее и теплее, чем одной в её выдуманном, правильном мире логики.

Леший аккуратно поднял её на руки и нёс всю дорогу обратно до заимки. Нельзя было точно сказать, сколько именно времени им понадобилось, чтобы вернуться сквозь ночную тайгу. В этих сильных руках и тёплой накидке само время будто замерло, растянувшись в бесконечность. Было так тихо и спокойно, что, казалось, вот-вот — и девушка просто уснёт у него на руках. Все её защитные барьеры, выстраиваемые годами в шумном мегаполисе, окончательно рухнули под натиском лесного уюта. Сейчас она была полностью во власти Хозяина леса, и это отчётливо, до единого вздоха ощущали оба. Лесь шёл размеренным, плавным шагом, баюкая её в своих руках, и не сводил с Миры заворожённого, пристального взгляда. Его поражала эта разительная, невероятная разница между колючей, яростной боевой ведьмой, которая ещё грозила выколоть ему глаза, и этой хрупкой, беззащитной девочкой, которая сейчас, свернувшись калачиком, доверчиво прижималась к его широкой груди.

Впереди среди расступившихся вековых елей наконец появилась та самая небольшая, заросшая травой поляна. Мира приоткрыла глаза и сквозь пелену усталости увидела силуэт покосившейся заимки — той самой избушки, из которой она так отчаянно и глупо старалась сбежать. Они подошли к ней вплотную, но Лесному царю даже не пришлось тянуться к дверной ручке. Пространство вокруг них послушно изогнулось: брёвна и стены избушки на мгновение смазались, разошлись в стороны, беззвучно впуская их обоих в свои потаённые чертоги. А в следующее мгновение девушка вновь оказалась в своей гостевой спальне. Лесь перенёс её сюда напрямую, минуя бесконечные петляющие коридоры и встревоженные, полные вопросов взгляды Севы или Купавы. Но даже в этой изоляции Мира буквально ощущала кожей то липкое, густое волнение, которое она оставила в этих стенах после своего порывистого побега через форточку. Заимка помнила её страх.

Леший аккуратно, стараясь не причинить боли, опустил её на мягкую кровать, а сам присел прямо напротив. В полумраке спальни его изумрудные глаза продолжали ровно светиться.

— Ну что, ведьма, довольна своим маленьким бунтом? — голос его был удивительно мягким, вкрадчивым и тихим, лишённым прежней суровой бескомпромиссности.

Девушка подняла на него свой привычный, недовольный взгляд из-под растрёпанной каскадной чёлки, но ничего не ответила. Знакомые, безупречно чистые стены комнаты и это до боли ехидное, но такое понятное лицо Леся постепенно, капля за каплей возвращали ей утерянное в чаще ощущение абсолютной безопасности. Парень тем временем плавным, неторопливым движением взял её за руку и бережно потянул на себя, внимательно осматривая покрытые смолой ссадины на предплечьях. А затем его вторая рука спокойно, уверенно легла на колено девушки, чуть отодвигая ногу в сторону, чтобы оценить остальные раны.

— Эй! — мгновенно зашипела Мира от неожиданности и смущения, резко отпрянув назад. — Прекрати сейчас же так себя вести! Ты не можешь касаться меня каждый раз, когда тебе вздумается! Понял?

— И как же мне тогда осмотреть твои раны? — искренне усмехнулся парень, ничуть не смутившись её бурной реакции. — Сама себя исцелить ты не сможешь, сила рода на хозяина крови не оборачивается. Мне нужно подготовить правильные мази, заварить травы. Поэтому перестань упрямиться и снимай штаны.

— Ещё чего! — в полный голос завопила девушка, взвившись и вскакивая с кровати на ноги, несмотря на гудящие от усталости мышцы. Её лицо мгновенно вспыхнуло пунцовым цветом. — Ты вернул меня в избушку? Вернул! Доволен? А теперь выметался из моей комнаты! Я сама о себе позабочусь!

Леший медленно, во весь рост встал с пола. Он не сводил своего неподвижного, изучающего взгляда с пылающего от возмущения лица ведьмы, словно забавляясь этой новой вспышкой её стального характера.

— Всё продолжаешь строптивиться и выпускать когти… — негромко вздохнул он, качнув головой, но в его интонации больше не было злости. — Ладно, будь по-твоему. Заставлять не буду.

Парень плавно развернулся и спокойно, бесшумно вышел из спальни, плотно прикрыв за собой массивную дубовую дверь и оставив девушку наедине со своими бушующими мыслями. Лицо Миры горело так, словно она полыхала огнём.

— «Штаны снимай»… — в ярости возмущалась она вслух, нервно расхаживая по комнате и пиная воздух. — Вот же бесстыдник лесной! Нахал допотопный!

По какой-то странной, совершенно необъяснимой причине вещую сейчас абсолютно не волновал тот факт, что её ноги были серьёзно ранены, покрыты глубокими ссадинами после карабканья по деревьям, а парень всего лишь хотел помочь. Его вечные подколы, невыносимое ехидство и эта абсолютная, подавляющая уверенность в собственном превосходстве просто на корню затмевали любой, даже самый искренний намёк на сострадание с его стороны. Мира заметалась по комнате в поисках своей сумки, чтобы у зеркала привести себя в порядок после этой безумной ночи.

***

Утром ведьма на неслушающихся, ноющих ногах пришла в ванную комнату. Каждый шаг отдавался тупой, пульсирующей болью. Ей еле-еле удалось стянуть с себя прошорканные, жёсткие от засохшей грязи джинсы, и увиденная картина заставила её поморщиться. Ноги были страшно, до мяса расцарапаны с внутренних сторон и спереди колючими еловыми ветками. Девушка налила прохладную воду в деревянный ушат, смочила чистую ветошь и, стиснув зубы, стала аккуратно протирать раны, смывая засохшие пятна крови и налипшую лесную смолу.

— Мира! — вдруг с хлопком распахнулась дверь, заставив ту сильно вздрогнуть и инстинктивно прикрыться холстом.

Это была Купава. Русалка буквально влетела в комнату, её длинные болотные волосы растрепались, а бледное лицо выражало крайнюю степень испуга. Она подбежала к ведьме, встревоженная и растерянная.

— Что случилось? Как ты? — запричитала она, оглядывая её ссадины.

— Приличия и личные границы для местных духов — это что, пустой звук? — недовольно буркнула та себе под нос, но сразу же обратила внимание на небольшую тёмную глиняную баночку в руке девочки. — Что это у тебя?

— Лесь сказал, что ты была в лесу и сильно поранилась, — поспешно объясняла она, протягивая ёмкость, от которой пахло целебным сбором, хвоей и мёдом. — Вот он и отправил меня к тебе… Почему ты убежала? Там ведь очень опасно!

— Я заставила тебя так сильно поволноваться? Прости, пожалуйста… — виновато отозвалась ведьма, низко опуская голову и с силой выжимая мокрую тряпку обратно в ушат. — Просто мы с Лешим немного повздорили…

Мира перевела взгляд на встревоженную, преданно заглядывающую ей в лицо русалку и постаралась вернуть себе привычную маску спокойствия.

— В общем, не бери в голову, Купава… — мягко улыбнулась она девочке.

— Как же не брать? — расстроенно вздохнула та и присела рядом на корточки, внимательно разглядывая покрытые кровавыми полосами ноги ведьмы. — На тебя в чаще напал какой-то дикий зверь?

— Скорее это я коварно напала на старое дерево, — усмехнулась ведьма, вспоминая свой эпичный и абсолютно бесполезный подъём на ель. — Ничего страшного. Скоро всё пройдёт.

Водная дева, не слушая её отговорки, тут же аккуратно открыла баночку. Из неё по комнате разлился густой, дурманящий травяной аромат.

— Ты должна беречь себя, Вещая, — Купава мягко, почти невесомо коснулась промытых ссадин своими прохладными пальцами, осторожно накладывая плотную мазь на разорванную кожу. Боль от её прикосновения мгновенно утихла, сменившись приятным, покалывающим холодком. — Если ты заболеешь или погибнешь, что тогда останется делать нам, суседям? Кто нас защитит от человеческого яда? В этом Чёрном лесу вы с братом — самое ценное, самое дорогое, что у нас вообще есть… Если тебе что-то нужно, если тебе плохо или тяжело — просто попроси нас. Мы сделаем всё.

Эти простые, наполненные безграничным благоговением слова заставили девушку сильно вздрогнуть. Внутри неё словно оборвалась какая-то струна. Мира замерла, не сводя потрясённого взгляда с русалки у своих ног, которая с такой искренней, трепетной нежностью обрабатывала ей ссадины. В городе девушка привыкла, что она вечно всем должна: должна быть сильной, должна пахать в ресторане, должна писать конспекты, должна тащить на себе проблемы Севы и мамы. Никто и никогда в её взрослой жизни не заботился о ней самой, не называл её «самым ценным» и не просил просто довериться. А здесь это мифическое существо, пострадавшее от людей, готово было молиться на неё просто за то, что ведьма существует. Её броня из эгоизма и ярости окончательно растаяла, оставляя после себя щемящее чувство ответственности, от которой больше не хотелось бежать.

Для суседей ведьмы были сродни богам, а толковая, пробуждённая вещая — ценнее собственной жизни. От осознания этого простого, но оглушительного факта у девушки в горле встал тяжёлый, горячий ком. Мира сразу вспомнила покойного деда. В памяти вспыхнуло его вечно хмурое, испитое лицо и крики бабушки на веранде. Теперь, сквозь призму откровений Купавы, всё это деревенское прошлое предстало перед ней в ином, пугающем свете. Наверняка и этот невыносимый старик, и все лесные обитатели годами страдали из-за того, что мужчина упорно не принимал свою судьбу, глушил вещий зов Нави водкой и наотрез отказался передавать внукам хоть какие-то знания. Сейчас, когда деда не стало, обитатели леса остались по сути беспомощны, брошены один на один со смертоносным человеческим миром.

Грудь девушки тисками сдавило от подступающего, липкого стыда и грызущего чувства вины. Неужели она и впрямь должна добровольно отказаться от всего, чего с таким трудом достигла в городе, перечеркнуть свои амбиции и посвятить остаток дней этой скрытой от людей глуши? Ответа на этот вопрос у её прагматичного разума по-прежнему не было. Мира больше не проронила ни единого слова, полностью погружённая в свои глубокие тревоги, страхи и сомнения. Водная дева, чувствуя её молчаливое напряжение, вела себя удивительно чутко. Она осторожно помогла ведьме надеть чистую свободную рубаху из плотного льна, доходящую почти до колен, и бережно закатала её широкие рукава выше локтей, чтобы густая целебная мазь могла полностью впитаться в расцарапанную кожу.