Наследие

Shirotori

Наследие

Глава

Персонажи:

Мирослава — вещая (ведьма)

Алина — подруга-студентка

Всеволод — вещий (брат-ведьмак)

Лесь — леший

Купава — речная русалка

Бора — водяной

Воронков — ворон (вестник смерти)

Тина — кикимора

Артур — переруг

Лилея — болотница

Сварга (зона вне времени)

Род — создатель вселенной

Макошь — богиня Судьбы и Пряха мироздания

Доля — Пряха лада, света и удачи (дочь Макоши)

Недоля — Пряха хаоса, увядания и потерь (дочь Макоши)

Правь (закон и порядок)

Сварог — кузнец, сковал землю и установил законы (сын Рода)

Числобог — бог времени, букв, циклов (сын Рода)

Белобог — бог света, удачи, добра (сын Рода)

Перун — бог грома и молний, покровитель воинов (сын Сварога)

Стрибог — бог ветра (сын Сварога)

Хорс — бог солнечного диска и круговорота времени (сын Сварога)

Семаргл — бог пламени, луны, подземных костров (сын Сварога)

Вырий (рай и сердце весны)

Даждьбог — бог солнца и плодородия (сын Сварога)

Лада — богиня гармонии, любви, красоты, материнства

Жива — богиня юности и расцвета природы (дочь Лады)

Лель — бог юности, влюблённости (сын Лады)

Полель — бог брачных уз (сын Лады)

Леля — богиня девичьей искренности и чистоты (дочь Лады)

Явь (мир людей)

Велес — бог мудрости, магии, зверей (сын Рода)

Ярило — бог страсти, мужской силы (сын Велеса)

Навь (мир духов)

Морок — бог лжи и иллюзий (сын Чернобога)

Кривда — богиня лжи и искажения реальности (дочь Чернобога)

Пекло (мир тьмы)

Чернобог — владыка хаоса и тьмы (сын Рода)

Вий — бог подземного мира, паралича

Марена — царица смерти, зимы, хвори

Кощей — бог окостенения (сын Чернобога)

Ний — бог-судья заложных душ (сын Вия)

Желя — ведает вечной скорбью (дочь Марены)

Карна — отвечает за круговорот перерождения (дочь Марены)

В триста четвёртой аудитории главного корпуса царил полусонный, стерильный уют. Сквозь огромные арочные окна лился мягкий полуденный свет, подсвечивая танцующие в воздухе пылинки. За окном шумел аккуратный университетский сквер, но сюда, на третий этаж, долетал лишь тихий шелест автомобильных шин с проспекта. Атмосфера была абсолютно умиротворённой. На задних рядах кто-то тихо шуршал обёрткой от шоколада, кто-то листал ленту в телефоне под партой. Монотонный, убаюкивающий голос лектора разносился под высоким потолком, превращая сложнейшие лингвистические термины в белый шум: — ...таким образом, падение редуцированных гласных «ер» и «ерь» в древнерусском языке привело к радикальной перестройке всей фонологической системы. Происходит закон открытого слога, формируются новые фонетические чередования, которые мы наблюдаем и по сей день...

Мира сидела у окна, подперев подбородок ладонью. Её взгляд блуждал по кронам старых тополей за стеклом. Девушка старательно вслушивалась в бубнёж профессора, прячась за этой филологической рутиной. Древнерусский язык был мёртвым, безопасным, запертым в старинных фолиантах. Это было именно то, что ей нужно. Здесь, среди аккуратных конспектов, не было места тёмным статичным силуэтам, которые в последнее время всё чаще мерещились ей в сумерках. Резкий, дребезжащий звонок с лекции заставил всех вздрогнуть. Аудитория мгновенно ожила: заскрипели стулья, зашуршали замки рюкзаков.

— Ну наконец-то... Я думала, у меня мозг расплавится от этих гласных, — весело защебетала Алина, её одногруппница, подхватывая сумку. — В столовой сегодня должны быть те черничные маффины.

— Возьми и мне парочку, вечером чай попьём, — Мира выдавила лёгкую, привычную улыбку, поправляя полы своего идеального, строгого брючного костюма кремового цвета. — Через сорок минут я должна быть в ресторане. Опять банкет намечается, управляющий обещал содрать три шкуры, если опоздаю.

Они весело вышли из прохладного корпуса на залитое солнцем крыльцо. Свежий воздух приятно ударил в лицо, студенты вокруг смеялись, кто-то курил в сторонке, обсуждая планы на вечер. Обычная, правильная, успешная жизнь. Мира уже собиралась попрощаться с подругой, как вдруг её взгляд зацепился за фигуру у старого раскидистого клёна на краю сквера. Сердце девушки пропустило тяжёлый, болезненный удар. По коже, начиная от затылка и вниз по спине, пробежал ледяной, парализующий мороз. Воздух вокруг словно разом потяжелел и запах сырости, болотной прели ударил в нос.

В тени дерева стоял парень. Худощавый, почти прозрачный от истощения. На нём были какие-то бесформенные, застиранные шмотки неопределённого цвета: растянутая грязная куртка, висящие мешком джинсы и потрёпанные кроссовки. Из-под глубокого капюшона торчали отросшие, сальные пряди тёмных волос. Он выглядел как бродяга, который случайно забрёл на территорию университета, или как наркоман в поисках очередной дозы. Но его взгляд... Взгляд был намертво прикован к Мире. Большие, глубоко запавшие глаза смотрели на неё с такой отчаянной, затравленной мольбой, что у девушки перехватило дыхание.

— Сивка?.. — едва слышно, одними губами выдохнула девушка.

Она вздрогнула, невольно сделав полшага назад. Прозвище из далёкого, похороненного детства само сорвалось с языка, царапнув горло.

— Всё нормально? — Алина с недоумением и испугом посмотрела на подругу, заметив, как та мгновенно побледнела, а её пальцы, сжимающие ремешок сумки, побелели от напряжения.

Блондинка проследила за её взглядом и брезгливо поморщилась. Парень у дерева выглядел по-настоящему опасно и отталкивающе. Настоящий маргинал. Девушка крепко, защищающим жестом вцепилась в руку Миры, словно боясь, что этот странный тип сейчас бросится на них.

— Кто это? Ты его знаешь? Боже, он так смотрит на тебя... Может, позвать охрану?

Мира судорожно сглотнула, заставляя свои онемевшие губы растянуться в натянутую, неестественную улыбку. Профессиональная привычка из ресторанного бизнеса — держать лицо, даже когда мир рушится.

— Да... нет, не бери в голову, — выдавила она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Всё в порядке, Лин. Это... это мой брат.

Та удивлённо округлила глаза, но не успела ничего сказать. Сева двинулся с места. Его походка была неровной, скованной, словно ему физически тяжело давался каждый шаг в этом шумном, чистом городском пространстве. Он подошёл к ним почти вплотную. Контраст был оглушающим, болезненным. Ухоженная, стильная Мира в костюме — и это бледное, пахнущее подвалом и дешёвым табаком существо, в которое превратился её когда-то самый близкий человек.

— Почему ты здесь? — резко, едва ли не шёпотом спросила девушка, перехватывая инициативу.

Она жёстко взяла брата за локоть — его рука под курткой показалась ей тонкой, как сухая ветка — и бесцеремонно повела его в сторону. Ей было невыносимо чувствовать на себе любопытные взгляды студентов. Они быстро скрылись за углом старой кирпичной пристройки, в глухом, заросшем переулке, где обычно разгружали машины с продуктами. Здесь их никто не мог увидеть. Напряжение между ними стало почти осязаемым, тяжёлым, как грозовое облако. Они стояли друг напротив друга и молчали. Пять лет. Почти пять лет тотальной, звенящей пустоты. Ни одного звонка. Ни одного сообщения. Из «сиамских близнецов», которые когда-то понимали друг друга без слов и засыпали под общие сны, они превратились в абсолютно чужих людей, живущих на разных планетах. Всё это время Мира лишь изредка узнавала новости о нём от дяди — отца Севы. Тот звонил редко, его голос всегда был полон глухой, усталой злости. Он окончательно потерял веру в сына, когда тот бросил техникум, связался с сомнительными личностями и загремел в психиатрическую лечебницу после того, как изрезал себе все руки.

В итоге мужчина просто сдался: оставил парню старую избушку в глухой деревне, а сам женился во второй раз и уехал путешествовать, решив наконец «пожить для себя» после стольких лет пахоты на неблагодарную семью. Девушка старалась держаться ровно. Она изо всех сил выстраивала внутреннюю стену, напоминая себе, как Сева сам разрушил свою жизнь, как снюхался с плохой компанией, пока она тащила на себе маму и старенькую бабушку. Он был эгоистом, бросившим её. Она должна была злиться, но внезапно щемящее, удушливое чувство жалости сковало её грудь, мешая дышать. Сквозь эту грязную куртку, сквозь серую, измождённую кожу и синяки под глазами на неё смотрело её детство. Этот парень предсказывал погоду по облакам, строил ей шалаши и плакал, когда они находили раненого стрижа. Теперь от того весёлого, искреннего мальчика не осталось ничего. Перед ней стояла пустая оболочка, затравленная и сломанная. Сева стоял, опустив голову, пряча запястья в карманах куртки. Его плечи мелко дрожали, то ли от холода, то ли от нервного тика.

— Мира... — тихо, хрипло проговорил он, наконец поднимая на неё глаза. — Извини, что пришёл. Я знаю, что ты не хотела меня видеть. Но мне... Я больше не справляюсь, сестра. Нужна твоя помощь.

Слова парня упали между ними, как тяжёлые дождевые капли в пыль. От этого тихого «сестра» внутри у девушки что-то болезненно перевернулось. Древняя, полузабытая ментальная связь, которая преследовала их с самого рождения и связывала прочнее любых кровных уз, сейчас словно ожила. Она физически давила на плечи, сгущала воздух в этом глухом переулке и просто перекрывала доступ к кислороду. Ей показалось, что стены университетской пристройки сдвинулись, отсекая их от остального, нормального города. Она инстинктивно скрестила руки на груди, выстраивая между ними привычную психологическую защиту. Мира медленно, цепко осмотрела брата с ног до головы, одновременно прислушиваясь к своему внутреннему чутью. Живые тени в углах молчали, но интуиция буквально кричала, что Сева принёс с собой шлейф чего-то тёмного, дикого и опасного. Но признать это — значило сдаться.

— О чём ты говоришь? — начала она осторожно, прощупывая почву. — Разве отец не высылает тебе денег? Что-то случилось с его переводами?

— Дело не в деньгах... — глухо выдохнул тот, даже не подняв головы. Сизый дым его прерывистого дыхания растаял на холодном воздухе.

— Лекарства кончились? — Мира сделала полшага вперёд, вглядываясь в его бледное лицо. — Твой психиатр... он сменил дозировку? Сева, если у тебя началось обострение, нужно ложиться в стационар, а не мотаться по электричкам.

Парень резко, рваным движением выдернул руку из кармана и мёртвой хваткой схватил сестру за локоть. Его пальцы были ледяными, жёсткими, как сухие корни. Он рванул её к себе, заглядывая прямо в глаза. Настойчивая, упрямая попытка оценить состояние брата с прагматичной, медицинской точки зрения явно выводила его из остатков душевного равновесия. Ему не нужны были таблетки, и её слепота его бесила. Мира ощутимо вздрогнула от такой резкой смены его настроения. Сердце заколотилось в горле. Она действительно не знала, как теперь реагировать на человека, который за пять лет разлуки стал ей абсолютно чужим. Изменился его запах, его пластика, его голос. Осталось ли вообще хоть что-то в этом измождённом, изрезанном теле от её прежнего брата? Или болезнь и наркотики выжгли его до основания, оставив лишь пустую, опасную оболочку?

— Я ещё не настолько опустился, чтобы клянчить у тебя гроши... — Сева вдруг криво, горько усмехнулся.

Он чуть ослабил хватку, и в этом диковатом, упрямом взгляде, в этой надтреснутой издевательской интонации девушка внезапно уловила те самые, родные нотки. Это был её Сивка. Наглый, колючий, любящий язвить вопреки любому здравому смыслу. На секунду морок чужака спал. И в следующий миг, не выдержав нахлынувших эмоций, она хорошенько ударила брата кулаком сначала по груди, чуть оттолкнув его от себя, а затем с размаху шлёпнула ладонью по затылку.

— Ну и какого чёрта тогда?! — в полный голос рявкнула она, давая волю скопившемуся страху и злости. — Припёрся в этих жутких тряпках в универ ко мне, людей напугал! У меня подруга чуть полицию не вызвала! Ты себя в зеркале видел, чучело?

Несмотря на острые, злые слова, которые она сыпала, парень сразу почуял в её тоне глубокое, тщательно скрываемое тепло. Это была их старая, детская манера общения — драться, ругаться, но стоять друг за друга горой. Сева тихо, искренне улыбнулся. Ему стало заметно легче от того, как она, сама того не замечая, изо всех сил старается сохранять с ним ту самую атмосферу взаимоотношений, которая была между ними раньше, до психушек, наркотиков и его падения.

— Да уж... — выдохнул он, медленно выпрямляясь и потирая ушибленный затылок. — Правду говорят, можно вывезти девушку из деревни, но вот деревню из девушки...

Он не успел договорить. Мира нахмурилась и снова хлёстко влепила ему ладонью по предплечью, заставляя замолчать.

— Ближе к делу, — строго отрезала она, поправляя завернувшийся рукав своего кремового пиджака. — Я смотрю, ты в полном порядке. Так в чём дело? Зачем приехал?

Сева мгновенно посерьёзнел. Улыбка сползла с его лица, оставляя лишь серую, мертвенную бледность под глазами.

— Мне нужно, чтобы ты вернулась в деревню.

— Ага, разбежалась, — отстранённо, с горькой иронией отозвалась девушка. Она круто развернулась на каблуках и зашагала прочь по переулку, в сторону шумного проспекта. — В отличие от тебя, Сивка, я птичка не вольная. У меня вообще-то есть работа и начальник, который штрафует за каждую минуту опоздания, а ещё учёба, сессия на носу и куча личных дел. Мне некогда играть в твои загородные квесты.

— Ты не понимаешь, — парень бросился следом и перегородил ей дорогу, вынуждая остановиться. — Мне нужна твоя помощь, Мира. Стал бы я тебя тревожить, стал бы тащиться сюда через всю область, если бы мог справиться сам?

Сева дышал тяжело, со свистом, его пальцы снова судорожно сжались на ткани куртки. Он смотрел прямо ей в глаза, неподвижно и страшно. И в этой глубине его расширенных зрачков девушка наконец прочла то, что он так долго пытался скрыть за своей привычной язвительностью. Там было странное, чёрное, абсолютное отчаяние человека, который стоит на самом краю бездны.

— Что бы там ни было, это может подождать, — жёстко оборвала его Мира. Она мёртвой хваткой схватила брата за исхудавшую руку и буквально поволокла за собой к выходу из переулка. — А вот моя подработка — нет. Деньги на голову с неба не падают, знаешь ли. Пошли.

Парень не сопротивлялся. Он послушно шёл следом, едва поспевая за её быстрыми, уверенными шагами.

В ресторане, куда они примчались в самый притык, Мире пришлось применить все свои навыки дипломатии. Ей стоило огромных усилий, ласковых улыбок и клятвенных обещаний уговорить строгое руководство пустить брата пересидеть на кухне. Она божилась, что он тихий, не принесёт никаких проблем и уйдёт сразу после закрытия. Затем девушка почти бегом бросилась к шеф-повару и попросила по-человечески накормить Севу чем-нибудь горячим за её счёт. Весь остальной вечер превратился для неё в безумный, изматывающий марафон. Сменив костюм на форменный фартук, она принялась носиться по залу. Вокруг неё звенели бокалы, гремела музыка, богатые клиенты капризничали, требуя то заменить приборы, то принести другое вино. А в это время парень внимательно, не отрывая взгляда, следил за ней через узкое раздаточное окошко кухни. Он вёл себя как невидимка: не мешался под ногами у поваров, не выходил в общие зоны, просто сидел в углу на перевёрнутом ящике из-под овощей и смотрел на сестру. Эти пять лет сыграли с ними злую, безжалостную шутку, разведя по разным полюсам жизни, но Сева видел — она почти не изменилась. Да, Мира стала старше, её осанка сделалась строже, а движения — профессионально плавными. Но её взгляд по-прежнему оставался бойким, колючим, готовым в любую секунду отразить удар. Она выживала в этом сытом, глянцевом городе точно так же, как когда-то выживала среди деревенской разрухи.

— Удивительная штука — время, — негромко отозвался брат, когда ближе к полуночи Мира в очередной раз проносилась мимо раздачи с подносом, полным грязной посуды. В его голосе проскользнула слабая, но тёплая усмешка. — Не знал, что ты умеешь быть такой вежливой. С этими буржуями ты прямо ангел.

Девушка лишь устало зыркнула на него, но промолчала. В этот момент душный, сладковатый запах ресторанной кухни — смесь жареного мяса, специй и дорогого парфюма — вдруг отступил. На секунду в нос ударила совсем другая ностальгия. Запах сырой скошенной травы, старого дерева, речной воды и сушёных трав, которые бабушка вешала под потолком.

Детство, проведённое рука об руку, не могло просто исчезнуть, как бы сильно Мира ни пыталась его из себя вытравить. Воспоминания накатывали тяжёлыми, удушливыми волнами. Сева родился недоношенным, слабым, постоянно болеющим мальчиком. И сколько она себя помнила, бабушка всегда повторяла одну и ту же фразу, въевшуюся под кожу намертво: «Ты старшая, Мира. Ты сильнее. Ты должна заботиться о брате, должна защищать его». И она защищала. Всю жизнь она была его щитом. Девушка постоянно вытаскивала маленького Севу из дворовых драк, до хрипоты спорила с местными парнями, которые пытались его дразнить, и всегда была опорой, когда его собственный отец срывался на крик. Но где-то глубоко внутри, под слоями этой вынужденной силы, взрослая Мира чувствовала жгучую, леденящую несправедливость. Размышляя об этом теперь, в свои студенческие годы, она понимала: в тот самый момент, в детстве, её просто лишили права быть слабой. Из неё насильно воспитали защитника, солдата, обязанного тащить на себе все невзгоды и проблемы семьи.

Это вечное, давящее чувство ответственности висело на ней пудовыми гирями. Именно поэтому она так отчаянно хотела уехать как можно дальше от своей глухой деревни. Она до ужаса, до дрожи в коленях не хотела прожить такую же серую, изломанную жизнь, как её обитатели. Переезд в город и учёба в университете были для неё не просто шагом в будущее, а побегом. Это была её личная, выстраданная свобода от той липкой грязи, которую она видела дома каждый день. Пьяные, бессмысленные лица соседей, вечные крики за забором, запах перегара и безысходности засели в её сознании с ранних лет: «С кем поведёшься, от того и наберёшься». А в их глухомани водиться было абсолютно не с кем. И теперешний, жалкий вид брата ненароком, но с жестокой очевидностью напоминал ей об этом правиле. Мира не винила его за такой выбор. Она не злилась на него за слабость, за наркотики, за то, что он сломался под гнётом общественного мнения. В конце концов, она просто смирилась с тем, что её Сивка оказался слишком хрупким для этого мира. Она выросла и приняла его поражение.

***

Смена наконец подошла к концу. В зале погасили основной свет. Мира, чувствуя, как отваливается поясница, сняла фартук, накинула свой элегантный пиджак и подошла к брату, который так и сидел в углу кухни, терпеливо дожидаясь её.

— Всё, лавочка закрыта, — тихо сказала она, устало потирая переносицу. — Пошли ко мне. Расскажешь нормально, что у тебя стряслось, из-за чего ты вдруг решил вспомнить о сестре.

Сева медленно встал с ящика. Его глаза в полумраке кухни блеснули странным, лихорадочным блеском. Слова и тон девушки отозвались в его душе острой, режущей болью. Он и сам прекрасно, до мельчайших деталей ощущал ту пропасть, что возникла между ними за эти пять лет. Она больше не видела в нём равного. Для неё он теперь был обузой, сломанной вещью из прошлого, которую жалко выбросить, но и девать совершенно некуда. Они вышли через служебный вход ресторана в прохладную тишину ночного города. Улицы уже опустели, редкие фонари выхватывали из темноты пустые тротуары, покрытые тонкой коркой дневной пыли.

— Живёшь одна? — негромко спросил парень, стараясь идти с ней в ногу по пустынным переулкам. Его голос прозвучал как-то сипло, теряясь в пространстве между кирпичными стенами домов. — Не страшно вот так бродить по ночам после работы?

— Я давно перестала бояться темноты, — отозвалась девушка отстранённо, даже не повернув к нему головы. Её каблуки чётко и ритмично цокали по асфальту, отмеряя секунды их вынужденного совместного пути. — Ночь не причинит тебе вреда. Люди гораздо опаснее любых призраков в углах. Поэтому у меня в кармане всегда лежит перцовый баллончик.

Сева шмыгнул носом, понимающе кивнув. Он старался держать себя в руках, изо всех сил контролируя каждое движение, каждый вдох, отчаянно пытаясь казаться нормальным, обычным человеком. Но внутри его буквально трясло. В карманах куртки руки непроизвольно сжались в кулаки, так сиротливо и крепко, что забинтованные ногти до боли вонзились в ладони. Парень всё ещё не знал, как подступиться к главному, как объяснить сестре то, что с ним происходит на самом деле, чтобы она окончательно не приняла его за буйнопомешанного.

Они свернули к круглосуточному супермаркету, чья ярко-белая неоновая вывеска ядовито резала глаза после дорожной полутьмы. Зайдя внутрь, Мира сразу уткнулась в экран телефона, активно с кем-то переписываясь. Её пальцы быстро и глухо стучали по стеклу.

— Парень? — спросил брат со слабой, нарочито лёгкой улыбкой, кивнув на мобильный. Он пытался нащупать хоть какую-то тему, которая вернула бы им прежнюю близость.

— Подруга, — отозвалась та спокойно, даже не подняв взгляда от экрана.

Они подошли к витрине с готовой едой и полуфабрикатами. Девушка начала методично брать с полок упаковки, не обращая никакого внимания на озиравшихся с явным подозрением продавцов. Охранник у входа и вовсе не сводил с Севы напряжённого взгляда, готовый в любую секунду схватиться за рацию — слишком уж колоритно парень вписывался в образ магазинного воришки или неадекватного наркомана. Мира уверенно складывала продукты в корзину, которую заставила нести брата.

— Ты видел её сегодня у корпуса, это Алина, — продолжила сестра, закидывая в корзину пакет с молоком. — Мы вместе снимаем эту квартиру, делим оплату пополам. Поэтому веди себя прилично, когда придём. Она ничего о тебе не знает. Вообще ничего, Сева. И твой сегодняшний внешний вид, мягко говоря, оставляет желать лучшего. Извини за прямоту.

Для парня это заявление стало настоящим обухом по голове. Это действительно было огромной, непредвиденной проблемой. Как им тогда поговорить наедине, если в съёмной квартире будет находиться посторонний человек? При Алине он точно не сможет вывалить на сестру свою историю. Сева судорожно размышлял, перебирая в уме варианты и чувствуя, как к горлу подступает знакомый липкий комок паники. Он и сам прекрасно понимал, что поступил эгоистично и нечестно, вот так вот без предупреждения ворвавшись в её выстроенную, чистую, нормальную городскую жизнь. Сломал её личные границы, притащил за собой шлейф деревенской грязи. Но у него просто не было другого выхода. Сивка действительно дошёл до своего предела. Ему оставалось надеяться только на одно — что где-то глубоко под этим строгим кремовым пиджаком и маской деловой городской девушки сестра всё ещё не утратила то слепое, абсолютное доверие к нему, которое их когда-то так прочно связывало в детстве.

Они расплатились на кассе, и у ленты выдачи Мира просто молча, выразительно указала брату на тяжёлые пакеты. Прошли те времена, когда она безропотно волокла всё на себе, надорвав спину. За эти пять лет в городе она научилась важной штуке — быть слабой, когда это выгодно, и делегировать тяжести мужчинам, даже если этот мужчина едва держался на ногах. Сева, не проронив ни слова, покорно подхватил продукты. Его худые руки заметно тряслись от физического напряжения и подступающего абстинентного синдрома, но он упрямо молчал, не желая показывать слабость перед сестрой.

Когда они наконец переступили порог съёмной однокомнатной хрущёвки, на пороге их уже встречала Алина. Подруга явно нервничала: её плечи были напряжены, а в руках она крепко сжимала кружку с остывшим чаем. Для неё парень был не «любимым братом Сивкой из детских воспоминаний», а абсолютным незнакомцем с улицы — подозрительным, грязным и пугающим.