Кровница Зверя. Осторожнее с мечтами

Ах, так? В эту игру можно играть вдвоем.

Я захлопнула ноутбук и протянула его Максу. Тот исчез с ним быстрее, чем я успела разжать пальцы. А сама подняла взгляд на камеру. Посмотрела пристально, зная, что он видит. И облизнула губы медленно, с нажимом, представляя, что это его губы. И скромненько опустила глазки. Хихикнула про себя. А вот нечего меня так коварно возбуждать, обещая бессонную ночь. Остаток дня я провела в блаженном безделье: смотрела ролики, вышивала, сидя на веранде в плетеном кресле, наблюдая, как солнце садится за верхушки сосен. Август, но вечера уже прохладные, Ольга принесла плед, и я завернулась в него, как в кокон.

Уже начало темнеть, когда я услышала звук лопастей вертолета. Внутри что-то екнуло — и распустилось теплом. Я не вскочила. Не побежала. Осталась ждать, сцепив пальцы под пледом. Прошло, наверное, с полчаса, когда он вышел на веранду через балконную дверь. Я встала. Почувствовала почему-то неловкость, глупую, необъяснимую, как будто мы впервые видим друг друга. Улыбнулась:

— Привет.

— Елена.

Он, видимо, никакой неловкости не испытывал. Потому что в несколько стремительных шагов оказался рядом, обхватил за талию, приподнял и вжал в стену. Всем телом, всей тяжестью. Ладонь скользнула на затылок, запрокидывая мне голову.

— Девочка моя, — выдохнул он мне в губы.

И поцеловал. Так, что внутри всё оборвалось и полетело вниз. Вторая рука лежала на пояснице, не давая пошевелиться, он чуть усиливал нажим, и я ощущала каждый его вдох, каждый удар сердца через ткань. Внутри поднялась темная, горячая волна. Я обхватила его за шею, отвечая на поцелуй. Алекс оторвался от моих губ и спустился ниже к шее, плечам, груди. Не отпуская, не давая перехватить инициативу. Он подхватил меня под бедра.

— Камеры… — пискнула я, вспомнив.

Он оторвался на секунду. Заглянул мне в глаза — зрачки расширены, радужка почти черная. Пальцы нежно прошлись по скуле.

— Ни одна из них здесь сейчас не работает. Расслабься, малышка. Доверься мне. Его колено вклинилось мне между ног.

Не отодвигаясь ни на миллиметр, он снял с себя рубашку. Провел ладонями по моим плечам, спуская полы халата. Я вздрогнула от контраста.

Он не спешил. Доводил ласками неумолимо, до исступления — заставляя выкрикивать его имя и молить о пощаде. Но пощады не было. Мне казалось — еще секунда, и я расплавлюсь от желания, растворюсь, перестану существовать.

Наконец он приподнял меня и вошел — медленно, не отпуская мой взгляд. Я снова закричала, выгибаясь, вцепляясь пальцами в его плечи, путаясь в его волосах. Его руки удержали, уберегая спину от жесткой поверхности.

— Ты моя горячая девочка, — прошептал он, наращивая темп. — Только моя.

— Твоя, Алекс, — слова разрывало судорожное дыхание.

Он не насытился. Подхватил меня — обессилевшую, дрожащую — и унес в спальню. Там уже полностью раздел, уложил на кровать и лег рядом продолжая свою сладкую муку.

— Я тоже так умею, — хихикнула я, проводя пальцами с нажимом по его груди, животу и ниже.

Он зарычал. Низко, утробно.

Но я лишь перехватила его руки, укладывая вдоль тела. Нависла над ним, и он подчинился. Отдал власть. Позволил целовать, гладить, дразнить. Я спустилась к самой откровенной ласке, и его пальцы сжались на моих плечах, останавливая. Он заставил меня поднять голову, требовательно с вопросом заглядывая в глаза.

— Всё хорошо, — шепнула я. — Отпусти.

И он снова уступил, позволяя продолжить.

Правда, ненадолго. Он обхватил меня под бедра, поднимая как пушинку, усаживая на себя. Я уперлась ему в грудь, опускаясь плавно, глубоко. Резко выдохнула, сжимая ноги.

— У меня не хватит сил на эту позу, — прошептала я.

— А тебе они и не нужны, малышка, я всё сделаю сам.

И он сделал. Поддерживал и направлял, задавая ритм. В этот раз наш стон прозвучал одновременно, единым звуком. Я рухнула ему на грудь, утыкаясь носом в ключицу, чувствуя под губами бешеный пульс.

Его пальцы скользили по моей спине — вверх, вниз, невесомо, успокаивая. Он повернулся на бок, бережно укладывая меня рядом. А потом — привстал на локте, наклонился и нежно коснулся губами моего живота. Целовал, гладил и что-то шептал — тихо, на своем языке, нездешние слова, мягкие, округлые, — и я не понимала их, но понимала всё.

— Спи, моя маленькая.

Я повернулась на бок, пристроив левую руку у него на груди. Он тут же накрыл мое запястье ладонью, будто наложив повязку из собственного тепла. Сон пришел быстро.

Алекс

Зайдя на веранду, я увидел ее. Она стояла у перил, смущаясь, и неуверенно улыбнулась — одними уголками губ, словно не знала, как себя вести. Этот контраст между силой ее характера и какой-то детской наивностью разрывал меня изнутри каждый раз. Каждый чертов раз. Шагнул к ней. Сминая, прижимая к себе, сдерживаясь, чтобы не причинить боль. Ее тело под моими руками было мягким, податливым, и она, как всегда, открыто запрокинула голову, открывая шею. Жест, от которого зверь внутри каждый раз замирал, не от голода, от благоговения.

Не мог насытиться, внутри еще прокатывалась ярость от ее потери, от того, что ее у меня забрали. В спальне продолжил, а она вдруг перехватила инициативу: предложила самую сокровенную ласку. Я замер, останавливая, оценивая ее эмоции. И ее тихое «отпусти, всё хорошо», как разрешение быть уязвимым. Долго вынести ее шаловливый язычок не смог. Снова подхватил, опустил на себя, и ее еле слышное про нехватку сил. Да боги, девочка, я всё сделаю сам. Она дарила мне ощущения, которых я не знал за все свои годы. Хотелось еще и еще, но веки Елены закрывались, в запахе появились тяжелые нотки усталости. Поцеловал ее животик, шепнул несколько слов моим детям на мирандском и уложил ее спать.

Заснула быстро. Прижалась всем телом, чуть вздрагивая во сне. Устроила многострадальное запястье у меня на груди вместо подушки. Я тихо поглаживал его, ощущая пульсацию боли под кожей, и старался согреть, успокоить, исцелить… если б я умел.

Проснулся как от толчка. Прислушался — и мгновенно понял, что меня разбудило. Дыхание Елены: частое, прерывистое, с тихими стонами. Не от удовольствия — от боли. Испуганно разбудил. Вгляделся в ее сонные, мутные глаза.

— Жааарко, — жалобно протянула она. Голос был чужой, севший. — Голова болит.

Я положил ладонь ей на лоб, привычной прохлады ее тела не было. Вместо нее почти мой жар.

Она удивленно посмотрела на меня:

— Алекс, с тобой что-то не так. Ты как будто не такой горячий, как обычно? – В голосе послышалась тревога

— Нет, девочка. Это с тобой не так. Лежи. Не вставай.

Сдернул с нее простыню, чтобы хоть как-то охладить. Накинул халат, быстро вышел, нашел термометр, вернулся, навел: тридцать восемь и девять, твою мать.

Бросился в ванную, включил воду, выставил тридцать два градуса. Параллельно набирал Вереса, тот ответил мгновенно, будто и не спал. Или не ложился.

— Верес. Тридцать восемь и девять. На коже, — я снова навел термометр на Елену. — Растет.

— Так. Не кипишуй, — голос моего когда-то наставника, а теперь друга, был профессионально спокоен. — Рано. Очень рано. Но, видимо, двойня. Под душ. Температуру настроил?

— Да. Тридцать два.

— Сделай больше — тридцать пять. Потом снизишь. Визжать будет и вырываться — не обращай внимания. Прямо с головой, под воду, и держи. Минимум десять минут. Ванна, конечно, лучше, но не успеешь. А бассейн слишком холодный — может потерять сознание от перепада. Дальше пол-литра холодного физраствора, струйно. И прохладный чай — пусть сделают из ромашки, много. Заставь выпить. Через слезы и «не хочу». Потом отзвонись.

Выскочил в коридор. Рявкнул, вызывая подмогу. Подскочила Ольга заспанная, но мгновенно собравшаяся. Передал распоряжения: физраствор, чай, быстро. Вернулся к жене.

Сгреб ее с кровати испуганную, горячую, как печка, отнес в ванную.

— Алекс, что ты делаешь? — пролепетала она.

И тут же оглушительно завизжала, когда я вступил с ней под струи воды.

— Тише, маленькая, тише. Так нужно. Потерпи.

Я держал крепко. А она извивалась, пытаясь вырваться, плакала, скулила. Но я не отпускал. Поставил ее, обхватив одной рукой, не давая выскользнуть из-под воды. Второй понижал температуру на градус каждую минуту. Тридцать пять. Тридцать четыре. Тридцать три. Тридцать два.

— Отпустииии, изверг! — ее маленькие ладошки скользили по моей мокрой груди, пытаясь оттолкнуть.

Но я был неумолим. Сейчас это был вопрос жизни и смерти. Ее смерти. А я выбирал жизнь.

— Тише, девочка, — я начал покачивать ее, наклонился и поцеловал мокрую, дрожащую, злую, стараясь отвлечь. Она замерла на секунду, перестала вырываться. По телу пробежала крупная дрожь. — Вот так. Прости. Это необходимо. Я не успел тебе всё рассказать. Это эффект беременности. Жар нужно сбить. Обязательно. Иначе ты можешь умереть.

Она вздрогнула. Замерла. Подняла голову — по лицу стекали струи воды, но она, казалось, больше не замечала их. Только с ужасом смотрела на меня.

— А дети? — сдавленно произнесла она. — Что с детьми?

Не «я умру?». А «что с детьми?».

Я крепче обнял ее, коснулся губами мокрого виска.

— С ними всё нормально. Это они разогревают твой организм. А твое тело еще не готово. Беременность наступила слишком рано.

Десять минут. Она больше не вырывалась, сжала зубы и терпела, стоя под струями. Только уткнулась лбом мне в грудь и судорожно вцепилась правой рукой в мое плечо. Левая безвольно повисла, и я подхватил ее, зная, что на весу ей больно. Выключил воду. Вытер полотенцем подрагивающее тело, провел тыльной стороной ладони по лбу, кожа ощущалась прохладной. Выдохнул. Поднял и понес в спальню. Там уже ждала Ольга. Физраствор покачивался на стойке.

Уложив Елену, оставил обнаженной для лучшего охлаждения. Указал Ольге на дверь, та бесшумно исчезла. Сам подключил капельницу. Приподняв Елену за плечи, поднес кружку с чаем к губам.

Она протянула руку, забирая — хочет сама, пусть сама, лишь бы пила. Отпила половину. Вернула кружку обратно.

Я покачал головой.

— Нет, Елена. Пей всё.

— Я больше не могу, — жалобно проскулила она.

— Елена. Надо.

Я ждал слез — как предупреждал Верес. Но нет. Молча, давясь, она допила чай до последнего глотка. И тихо произнесла:

— Если я лопну — виноват будешь ты.

Я дотронулся до ее лба.

— Конечно, буду. Сможешь наказать меня как захочешь.

— Даааа? — она вдруг рассмеялась, слабо, но по настоящему. — Ну, сам сказал. Я тебя за язык не тянула.

Я наблюдал, как понижается уровень раствора в пакете. Тридцать шесть и три.

Пружина внутри распрямилась. Почти норма.

Взял телефон. Набрал Вереса.

— Снизилась до стандартных показателей.

— Отлично. Справились. — Пауза. Голос стал жестким, как сталь: — Всё, Алекс. Больше не откладывай. Завтра звони Танаджи. Иначе ты ее потеряешь. Я донес до тебя информацию. Ты меня понял?

— Да! Я могу с ней лечь рядом? Или нельзя — моя температура…

— Можешь. Ты тут совершенно ни при чем. Наоборот — сейчас твоя близость только на пользу. И можешь пока не волноваться, такие подъемы повторяются не очень часто. Просто дети перешли на следующий этап развития.

— Спасибо, — коротко бросил я.

— Звони сразу, если что, Алекс, — так же коротко ответил Верес.

Отключился.

Когда она наконец заснула, на коже было тридцать пять и пять. Норма. Я выдохнул, осторожно притягивая ее к себе и накрывая простыней. Она пробормотала что-то неразборчивое и прижалась теснее. Маленькая, хрупкая, недоверчивая. Носящая в себе двоих. Внутри меня поселился липкий ледяной страх. Тот, от которого нельзя защититься — ни клыками, ни яростью. Страх, что я не успею. Что не смогу. Что вся моя власть, деньги бессильны перед тем, что происходит внутри ее тела. И впервые за очень долгое время я не знал, как с ним справиться.

Утром я проснулся первым. Мягко дотронулся до ее волос, отводя пряди с лица, и замер, любуясь. Расслабленное лицо, чуть приоткрытые губы, тени от ресниц. Во сне она выглядела моложе и беззащитнее, чем была на самом деле. Она почувствовала. Завозилась, нахмурилась и распахнула свои удивительные глаза. Наше зрение отличалось от человеческого, и я видел каждый нюанс цвета: как зеленый перетекал в карий, как вспыхивали золотистые искры у самого зрачка, как менялся оттенок радужки в зависимости от света и настроения.

— Доброе утро, красавица, — я легко поцеловал кончик ее носа.

Она поморщилась и чихнула. Потянулась, изгибаясь всем телом естественно, бездумно, по-кошачьи, и внутри снова проснулось желание, горячее и требовательное. Но я загнал его подальше. Не сейчас. Всмотрелся в ее лицо. Взгляд ясный, без отголосков боли. Дотронулся до лба нормально прохладный. Выдохнул.

— Я в порядке. Тошнит только, — ее руки обвили мою шею. — Как прошла твоя встреча? Всех напугал? Все построились по струнке?

— Всех. И я придумал подарок для тебя. Обещаю — понравится. Недельку нужно подождать. А сейчас решим вопрос с тошнотой.

Я встал и выглянул в коридор. На столике рядом с дверью стоял напиток, приготовленный специально для Елены — мирандский препарат для кровниц в положении. Вернулся, подал ей стакан. Она оперлась на локоть, принимая его.

— Что это? — Начала пить и тут же удивленно подняла брови. — Классная вещь. Что-то ваше, инопланетное?

— Да, — я чуть подтолкнул стакан. — Пей давай.

Видимо, заметив, что мы проснулись, в дверь постучали. Я разрешил войти. Оксана внесла поднос с завтраком на двоих. Стейк.

Я услышал всхлип.

Обернулся. Стакан в руках Елены задрожал. Лицо побледнело. Губы сжались в тонкую линию.

— Я не могу снова есть это, — еле слышно произнесла она. — Я хочу творог и мороженое.

И расплакалась. Горько, навзрыд, как ребенок, у которого отняли последнее.

Я мгновенно перехватил стакан, чтобы не разлился, и обхватил Елену, прижимая к себе. Глянул поверх ее головы на свою домработницу и покачал головой.

— Вы тут ни при чем. Принесите творог и мороженое.

Гладил ее по голове, чувствуя, как содрогается ее тело. Приказал всем выйти.

Я осознал: ее истерика не связана ни с творогом, ни с мясом. Они лишь сработали спусковым крючком. Так наконец прорвалось напряжение последних дней — разом, лавиной.

— Поплачь, маленькая. Поплачь, — я баюкал ее, покачивая, а она заливала мою грудь слезами. Я чувствовал, как капли сбегают по коже. — Поплачь. Всё хорошо. Обещаю, больше такого не повторится.

Она плакала долго и горько. Выплакивала весь свой испуг, горе, несогласие, бессилие — то, что копилось и не находило выхода. Перенесла ведь всё стойко, как оловянный солдатик, держалась, иногда срываясь на короткие слезы и тут же беря себя в руки. Не позволяла себе. Наконец позволила. Затихла, вздрагивая, всхлипывая всё реже. А потом подняла на меня опухшие, заплаканные глаза и тихо произнесла:

— Я хочу творог и мороженое.

Как будто это было сейчас самым важным в этой жизни. И для нее действительно было.

— Значит, сейчас будет тебе творожок и мороженое, — я погладил ее по мокрой щеке, усадил удобно в подушки и подошел к двери.

Требуемое доставили. На столике стояла тарелка с ее любимым сочетанием. Принес, поставил ей на колени, и она просияла так, как будто я подарил ей бриллиантовое колье. Приняла тарелку из моих рук и начала есть сосредоточенно, счастливо.

— Но в обед и ужин придется есть мясо или рыбу, девочка, — тихо произнес я.

Услышала. Кивнула, не отрываясь от творога. Маленькие победы — тоже победы.

После завтрака Ольга прикатила капельницу. Елена поморщилась, но руку подставила — молча, без споров. Привыкает. Или смирилась. Не знаю, что хуже.

— Потом пойдем гулять вместе. В лес.

— Прям в лес-лес? — встрепенулась она, вглядываясь мне в глаза. Загорелись — мгновенно, ярко, как будто кто-то щелкнул выключателем.

— Прям в лес-лес. Обещаю.

Я, попросив Ольгу выйти. Сам проконтролирую. Закрыл дверь на ключ и достал сплайнер.

Елена лишь покосилась на меня. И я ощутил ее страх мгновенный, острый, тут же спрятанный.

— Не бойся. Я никуда тебя не отправлю. Обещаю.

Танаджи ответил почти мгновенно. Сегодня он был в неформальной одежде, лицо расслабленное — на Мирандии как раз дни отдыха.

— Да неужели? — начал с иронии брат. — Ты наконец сподобился. Почему так долго? Я жду отчет по результатам операции.

— И тебе доброго времени суток, брат, — усмехнулся я. — Будет тебе отчет. Но у меня информация поважнее.

— Ну-ка удиви, малыш, — он откинулся в кресле, скрещивая руки на груди.

А меня вдруг накрыло яростью. Оказалось, я тоже не железный. Беспокойство за Елену доканывало изнутри — и выходило злостью, как всегда.

— Да легко, братишка. Елена в положении. Она ожидает двойню.

Брат еще продолжал говорить что-то про сроки и дисциплину, когда я произнес это. И замер. Слово повисло в воздухе. Он неверяще уставился на меня.

— Что ты сейчас сказал? Повтори.

— Запись прокрути, — ехидно ответил я, любуясь ошарашенным видом брата. Не так часто удавалось выбить его из колеи.

— Алексис, ты серьезно? Но прошло всего два месяца. Этого просто не может быть.

— Может. Срок четыре недели. Мы узнали только что, как раз когда вытащил ее из лап этих уродов.

Брат замолчал. Рассматривал меня, оценивая, не подкалываю ли.

— Алексис. Этого. Просто. Не может быть.

— Ага. Так же как не может быть того, что я остановился и не убил ее, полностью выпив кровь, когда она попалась мне во время дикого голода.

Он замолчал надолго, взгляд стал тяжелым.

— Да твою ж… Алекс, надо было связываться сразу, как только узнал. Скачок температуры уже был?

— Да. Этой ночью. Что мне делать, Тан? — Я сглотнул. Слова давались с трудом. — Мне впервые страшно. По-настоящему.

— К нам ее нельзя, — его тон был вопросительным, но он сам знал ответ. — Не перенесет полет. Трансформация не окончена.

Я отрицательно покачал головой.

— Так. Спокойно, — он переключился в рабочий режим мгновенно, как щелкнул тумблер. — Первым делом — кровь на анализ. Сейчас сброшу перечень показателей, которые можно получить в земной лаборатории. И сейчас же к вам направится специалист-медик, со всем необходимым оборудованием и препаратами. Но она прибудет не раньше чем через неделю.

— Она? — я говорил негромко, но видел: Елена навострила свое правое ушко и прислушивалась.

— Да. Лучший специалист в своей сфере. У нее из рук уже не одна кровница с двойней вышла. Она сможет помочь.

— Юлиана, — я не спрашивал, утверждал и чертыхнулся про себя.

У этой мирандки были виды на меня. Давние, упорные, несмотря на то что я неоднократно объяснял: между нами невозможно ничего, кроме короткой интрижки, но она не теряла надежды. Плохо. Очень плохо. Я не знал, как на нее среагирует Елена, особенно учитывая ее состояние.

— Ты можешь гарантировать ее лояльность?

— Абсолютно, — отрезал Тан. — Она не посмеет. Я знаю про ее отношение к тебе, но она лучший специалист. И она прекрасно знает, что ей грозит за потерю беременной кровницы. Так что можешь не волноваться, Алексис. Что бы она там себе ни придумала, Елену она вытащит. Вылетит на Землю ближайшим кораблем. — Помолчал. — Дай поговорить с ней, пожалуйста.

Я подошел к кровати, разворачивая сплайнер так, чтобы они увидели друг друга. Заметил, как брат подобрался, сознательно смягчая взгляд, расслабляя челюсть, чтобы не испугать.

— Доброго времени суток, Елена, — поприветствовал он. Голос ровный, мягкий, ничего общего с тоном, которым он разговаривал со мной минуту назад.

— Здравствуйте, Танаджи, — она не испугалась. Подняла подбородок, посмотрела прямо. — Вы тоже будете настаивать на моем прибытии на Мирандию?

Молодец. Сразу — в лоб.

— Настаивал бы, Елена. Даже надавил бы на брата через совет, если бы это имело смысл. Но тебе нельзя: трансформация не окончена, ты в положении, у тебя двойня. Межпланетные перелеты противопоказаны.

Я услышал ее облегченный вздох, тихий, но такой глубокий, словно она выдохнула весь воздух, который копила в легких с того момента, как увидела сплайнер. Улыбнулся. Самое страшное для нее не будет реализовано.

— Я так понимаю, ты уникум, — продолжил Тан, чуть склонив голову. — Не пойму, как я сразу не догадался. Ведь брат пришел в себя раньше, чем убил тебя.

Я сжал кулак и показал его брату за головой Елены. Ибо нечего напоминать ей про то утро, когда она чуть не погибла из-за меня. Но он лишь усмехнулся одними глазами, едва заметно. А Елена покачала головой:

— Я не знаю, Танаджи, уникум ли я. Но я хочу, чтобы с детьми было всё в порядке.

— Поверь мне, да, ты не совсем обычная. — Голос его стал серьезным. — Наша первоочередная задача — сохранить тебе жизнь. Ты умница, что стараешься выполнять предписания. Тебе придется многое перенести: исследования, процедуры — это будет непросто, но постарайся не сопротивляться. Думай о том, что это только на девять месяцев. А жить тебе предстоит долго. Очень долго, Елена. Если нам удастся уберечь тебя за время беременности.

Она кивнула и откинулась на подушки явно успокоенная тем, что никто не затащит ее насильно в космический челнок и не отправит на ужасную планету Мирандия, населенную вампирами. В ее голове это, видимо, выглядело именно так.

— Алекс, я уже запустил протокол поддержки. Юлиану уведомили, она готовится к вылету. Жду результаты анализов твоей кровницы. Отчет по операции я тоже жду.

Я отошел к балкону, разворачиваясь спиной к кровати, чтобы не смущать Елену подробностями зачистки. Пересказал всё коротко, емко, по пунктам. Получил одобрительный кивок с рекомендациями по завершению одного конфликта и по стабилизации другого. Елене этого точно знать не нужно было. Ей — творог, мороженое и прогулки в лесу, ну ладно еще ноутбук и работа на три часика в день, не больше. А война — это мое. Всегда было моим.

Гулять мы вышли вдвоем. Без охраны. Ребята, конечно, заранее проверили периметр, а от ближней угрозы я мог защитить свою девочку лучше любого телохранителя. Даже пуле не дам долететь. Скорость моих реакций многократно превосходила человеческие, я мог успеть встать на ее пути. Ну а дальше регенерация.

— Как хочешь — по дороге или прямо в чащу? — спросил я, любуясь ее горящим взглядом.

Ну конечно она выбрала не дорогу, не тропинку — чащу.

Мы углубились в бор, ступая по мягкому мху, пружинившему под ногами. Солнце пробивалось сквозь кроны косыми лучами, и в них кружились мошки, золотые и невесомые.

А потом она нашла грибы. Настоящие боровые белые — крепкие, коренастые, с бархатными шляпками цвета темного меда. Визжала как ребенок, присев на корточки. Я стоял и смотрел, не в силах поверить, что можно так радоваться найденному грибу. Она — одетая в простые спортивные штаны, футболку и резиновые сапоги, с растрепанной косой и веточкой мха на коленке — была в этот момент счастливее, чем те разодетые женщины, которых я видел на приемах за свою долгую жизнь. Она собрала несколько и пошла дальше, касаясь стволов, запрокидывая голову, любуясь кронами, подметающими небо. И я не заметил, как сам начал радоваться: прогулке, солнцу, деревьям и этим чертовым грибам, которых даже ни разу не ел.

— Ты любишь грибы? — я остановил ее, мягко оттесняя спиной к сосне. Ствол был теплым от солнца, и Елена прислонилась к нему.

— Нет, я не очень люблю их есть. Но просто обожаю собирать. Может, кто-то из твоих ребят любит? Сделаем им подарок.

Я хмыкнул:

— Сделаем.

И поцеловал — долго, глубоко, заново исследуя ее губы, ее вкус. Она отозвалась мгновенно. Положила ладони мне на затылок, массируя пальцами кожу. Я вжал ее в дерево, всем телом чувствуя ее сквозь тонкую ткань — дрожь, участившийся пульс. Она сдавленно выдохнула мне в рот.

Опустился на колени. Спустил с нее штаны, прикоснулся губами к коже бедер, живота и ниже. Она вздрогнула. Обхватила мою голову руками, не притягивая, отстраняя. Я поднял взгляд. В ее глазах стоял вопрос, смущение и страх не физический, другой — страх женщины, которую когда-то научили не принимать. Не позволять. Не доверять. Она чуть качнула головой: нет.

— Что? — шепнул я, большими пальцами бережно поглаживая шелковую кожу ее бедер. — Сама готова подарить мне самую откровенную ласку, но не можешь позволить мне?

Она промолчала. Но ее запах, ее испуг сказали мне гораздо больше слов. Я укоризненно покачал головой.

— Что же ты такая недоверчивая, Елена. Я научу тебя доверять мне.

Перехватил ее запястья, зафиксировал у бедер, не давая пошевелиться. Я чувствовал ее желание, придавленное настороженностью. И продолжил — мягко, давая привыкнуть. Она вскрикнула, пытаясь сжать колени, но и здесь она ничего не могла противопоставить мне. Я не позволил ей закрыться. Ласкал — настойчиво, терпеливо, ощущая, как напряжение в ней тает, уступая желанию. Она застонала. Ноги ее ослабели, подогнулись. Но мне ничего не стоило удержать ее, раскрывая еще больше, впитывая каждую судорогу, каждый сорванный вздох.