Зло знает тебя наизусть

Они направляются к гардеробу, влекомые общим потоком людей. Тёма на ходу то и дело дёргает воротник пиджака, пытаясь усадить его удобнее. Чужая вещь предательски велика в плечах, а рукава, даже при его попытках придать себе строгий вид, то и дело норовят закрыть кисти. И всё же, в этой суетливой толпе, среди безупречно отутюженных воротников и тугих узлов галстуков, его образ парадоксальным образом сливается с фоном. В полумраке фойе он смотрится почти своим, ещё одним винтиком в огромном механизме корпоративного мира.

Пожилая гардеробщица, чьи руки двигаются с профессиональной, доведённой до автоматизма скоростью, принимает у них верхнюю одежду. Она на секунду задерживает взгляд на потрёпанной куртке Артемия, а затем переводит его на Севера, выдавая два номерка. Север, не дожидаясь, пока спутник разберётся с мелочью, машинально поправляет очки на переносице и резко разворачивается в сторону зала, отрезая себя от этого бытового процесса.

Артемий, инстинктивно уловив этот жест, тут же вытягивается в струну, словно готовясь к марш-броску.

— Волнуешься? — бросает Север через плечо, даже не удостоив того взглядом. Его голос звучит суховато.

— Нет, просто никогда не был на таких мероприятиях, — честно признаётся Артемий. Он делает короткую паузу, собираясь с духом, и привычно улыбается — легко, открыто, совершенно не осознавая, насколько эта улыбка диссонирует с холодной серьёзностью всего происходящего вокруг.

Зал встречает их полумраком и приглушённым гулом. Сцена залита холодным светом софитов, на экране за кафедрой сменяются графики и таблицы «Графита» и других компаний. Он привычно сканирует зал, безошибочно вычисляя «своих» — представителей других отделов и партнёров, с которыми приходится поддерживать натянутый деловой нейтралитет.

Артемий семенит следом, стараясь не наступать на пятки. Его присутствие за спиной Север чувствует почти физически — как чужеродное тепло в стерильной среде. Они занимают места в середине третьего ряда, там, где обзор позволяет видеть и спикеров, и реакцию зала, но при этом оставаться в относительной тени.

Север опускается в кресло и вытягивает ноги, скрестив руки на груди. Он чувствует, как на него направлены любопытные взгляды — его здесь знают, его здесь опасаются, и это привычное внимание привычно же его утомляет. Рядом Артемий наконец-то успокаивается, но, прежде чем в зале гаснет свет, Север успевает заметить, как тот с любопытством осматривается, словно ребёнок, которого впервые привели в оперу.

Свет в зале гаснет окончательно, оставляя лишь светящуюся дорожку вдоль прохода. Начинается вступительная речь — монотонный гул голоса, который вязнет в ушах, предвещая самый длинный и тягостный день в жизни Севера.

Первый доклад обрывается внезапно, оставляя после себя короткую паузу, которую заполняет шуршание сотен листов и суета людей. Ведущий сухо объявляет перерыв, и пространство зала моментально меняется. Густая тишина лопается, как перетянутая струна: отовсюду доносится оживлённый говор, шорох одежды и скрежет кресел. Одни спешат к выходу, стремясь глотнуть воздуха в коридоре, другие, уткнувшись в экраны смартфонов, пытаются сбежать от реальности, а третьи уже выстраиваются в нетерпеливую очередь к столикам с кофе, надеясь хоть так подстегнуть угасающую концентрацию.

Артемий мгновенно вскакивает и ныряет в поток людей, увлекая за собой лёгкий шлейф чужого одеколона, который Север успел возненавидеть за эти два часа. Когда спина стажёра исчезает за дверями зала, воздух вокруг Севера становится чище, прозрачнее, свободнее. Он медленно расправляет плечи, чувствуя, как уходит нервное напряжение, сжимавшее затылок.

Он поднимается, поправляя пиджак — движения становятся широкими, уверенными, властными. Больше не нужно следить за чужими плечами, не нужно приструнивать «щенячьи» порывы. Сейчас он — один из тех, ради кого эта конференция и затевалась.

Север уверенно направляется к группе мужчин, стоящих в центре фойе у высокого столика. Это были представители логистического департамента крупного холдинга, с которыми «Графит» давно пытался наладить прямой контракт.

— Коллеги, — Север вклинивается в их разговор с безупречной вежливостью, в которой, впрочем, чувствуется сталь. — Надеюсь, сегодняшний доклад не окончательно усыпил вашу бдительность?

Один из них, высокий мужчина с цепким взглядом, оборачивается и, узнав Севера, заметно подбирается. Разговор тут же перетекает в жёсткое, конструктивное русло. Север чувствует себя в своей стихии: здесь нет места лишним улыбкам или случайным вопросам. Только цифры, условия, объёмы, интересы. Он парирует аргументы, мягко, но настойчиво гнёт свою линию, виртуозно лавируя между деловым этикетом и чистым прагматизмом.

Головная боль, так донимавшая его всё утро, отступает под напором адреналина. Он наконец-то на своей территории, где всё прозрачно, понятно и предсказуемо. Где он — игрок, а не воспитатель. Север ловит на себе уважительные взгляды собеседников и понимает, что, если Артемий решит задержаться подольше — это будет лучшее из того, что могло случиться за весь день.

Переговоры проходят безупречно. Север выжимает из коллег ровно то, что планировал, оставляя их в лёгком замешательстве от своей прямолинейности и железной аргументации. Когда последняя карта разыграна, а рукопожатия — сухие, короткие, деловые — завершены, он испытывает острую, почти физическую потребность в чистоте. Эти прикосновения кажутся ему чем-то чужеродным, оставляющим невидимый налёт на ладонях.

Он проходит по гулким коридорам, удаляясь от назойливого шума конференции, и толкает тяжёлую дубовую дверь мужской уборной. Внутри — прохлада, приглушённый свет и идеальная стерильность мрамора. Он подходит к раковине, с наслаждением включает кран, чувствуя, как ледяная вода смывает ощущение чужих пальцев.

Но идиллия длится ровно секунду.

В самом дальнем углу Север видит движение и замирает, не успев даже намылить руки. Артемий стоит у самого последнего умывальника, в одной руке у него телефон, поднятый на уровне глаз, а второй он зачем-то поправляет воротник пиджака, придирчиво разглядывая результат в камеру.

Щёлк. Затвор срабатывает с едва уловимым звуком.

Артемий, довольный, слегка наклоняет голову, проверяя удачность кадра, и тут его взгляд в зеркале встречается с ледяным, пронзительным взглядом Севера.

Парень замирает. Телефон в его руке слегка дрожит, а на лице, ещё секунду назад озарённом той самой «неуместной» улыбкой, застывает выражение чистого, незамутнённого ужаса. Он выглядит как школьник, которого поймали с поличным за поеданием мела прямо у доски.

Север медленно, с пугающей плавностью выключает воду. В тишине уборной этот звук кажется раскатом грома. Он не говорит ни слова. Он просто стоит, глядя на Артемия через отражение, и чувствует, как раздражение, которое он так успешно сбросил во время переговоров, возвращается — с утроенной силой, обжигающей, как кипяток.

Артемий медленно опускает телефон, пряча его в карман брюк, и делает неуверенный шаг вперёд, явно пытаясь придумать оправдание, которое не прозвучит как бред. А потом решает, что нет ничего лучше откровенно правды.

— Я просто хотел отправить девушке, — запинаясь, начинает он, — она просила показать, как сидит костюм…

Север даже не разворачивается. Он берёт бумажное полотенце, тщательно протирает руки, будто совершает ритуал очищения после контакта с чем-то крайне нечистоплотным.

— Вересов, — его голос звучит тихо, но в нём столько льда, что Артемий невольно вжимает голову в плечи. — Во-первых, я не спрашивал и меня мало волнует, чем ты тут занят. Во-вторых, внизу у гардеробной зеркало во весь рост, чем оно тебя не устроило?

— Там людей ходит много, — честно отвечает Артемий, а после делает шаг вперёд, стремительно сокращая расстояние между ним и Севером. — Север Николаевич...

Мужчина смотрит на него сверху вниз. В его глазах — ледяное спокойствие, за которым скрывается готовность взорваться. Артемий стоит совсем близко, слишком близко для того, кто даже не осознаёт, как нарушает границы дозволенного. Его пальцы уверенно тянутся к груди Севера.

— У Вас галстук съехал, — повторяет он, и в этом жесте — не в словах, а в самом движении — столько обезоруживающей простоты, что Север на секунду теряет дар речи.

Север подаётся назад, едва не задевая плечом кафельную стену. Он отбивает руку Артемия — резко, отрывисто, словно смахивает с пиджака ядовитое насекомое. Воздух между ними становится почти осязаемым, тяжёлым от невысказанного раздражения.

— Не смей, — чеканит Север. — Ещё один такой «порыв», и ты вылетишь отсюда раньше, чем закончится конференция.

Артемий отступает на полшага, но взгляд его не тускнеет. В нём нет страха, которого Север ожидал и, по правде говоря, требовал. Там лишь странное, почти мальчишеское упрямство.

— Я просто… — начинает он, но Север обрывает его жестом руки.

— Мне не нужны твои объяснения. Мне нужно, чтобы ты выполнял свою работу и перестал вести себя как идиот.

Север поправляет узел галстука собственными руками. Движения его выверены, сухи и безупречны. Он смотрит в зеркало, но не на своё отражение, а на Артемия — тот стоит в стороне, привалившись к стене, и выглядит до странного спокойным, будто только что не прошёл по тонкому льду.

Весь оставшийся день превращается в пытку. Север ведёт переговоры, отвечает на вопросы, пожимает руки, но всё это кажется декорациями. На периферии сознания он постоянно «видит» Артемия. Ему кажется, что парень прожигает дыру в его затылке своим пристальным, тяжёлым взглядом, хотя, если Север оборачивается, Артемий неизменно смотрит в программу конференции. Это напряжение становится настолько плотным, что к концу дня Север едва удерживается от того, чтобы не сорваться на крик в разгар обсуждения логистических схем.

ГЛАВА 15 ЗАПЕРТЫЙ СВОЛКАМИ

Прошедшая на днях конференция всё ещё отзывалась в нём социальной усталостью. Поэтому, когда стрелки часов знаменуют конец рабочего дня, Север почти срывается с рабочего места. Он не оглядывается, не поправляет документы на столе и не отвечает на дежурные прощания коллег — всё это кажется ему сейчас непозволительной роскошью, лишней тратой того крохотного ресурса, который у него остался.

Он жаждет поскорее оказаться дома. Ему не терпится нырнуть в оглушительную, привычную тишину своей квартиры, где не нужно никого слушать, никого оценивать и, самое главное, никого терпеть.

Он заходит в лифт, нажимает кнопку первого этажа и уже тянется к кнопке закрытия дверей, надеясь, что успеет отгородиться от офисного мира металлическими створками. Но в этот момент в пустом коридоре, нарушая тишину, слышатся быстрые, торопливые шаги.

— Подождите! Север Николаевич, придержите!

Голос Артемия звучит слишком звонко и Север на секунду замирает, его рука зависает в воздухе, не дотянувшись до панели.

Это Артемий.

Меньше всего на свете он сейчас настроен вновь вступать в какой-либо контакт с этим человеком. Артемий, с его нелепой искренностью, с его вечными попытками угадать настроение наставника и этой раздражающей, неуместной витальностью, за последние два дня успел утомить его сильнее, чем все годовые отчёты вместе взятые.

Север, не разворачиваясь, коротко выдыхает сквозь зубы и с резким, сухим щелчком нажимает кнопку закрытия дверей.

Он видит, как стальные створки начинают медленно сходиться, отрезая его от коридора. Но в самый последний момент в поле зрения возникает тень. Артемий, не сбавляя темпа, делает рывок, втискиваясь в узкую щель между дверями, которые тут же услужливо отъезжают назад, подчиняясь системе безопасности.

Артемий влетает в кабину, тяжело дыша. Его рюкзак с глухим стуком ударяется о пол, а воротник куртки слегка перекосило от резких движений.

— Успел! — выдыхает он, приваливаясь к стенке и счастливо улыбаясь. — Спасибо, Север Николаевич. Я уже думал, придётся по лестнице бежать, а я и так вымотался.

Север не отвечает. Он стоит, вперив взгляд в табло над дверью, и чувствует, как всё его недавнее стремление к покою рассыпается в прах. Двери закрываются уже окончательно, лифт плавно трогается, и эта крохотная, душная металлическая коробка моментально становится слишком тесной для них двоих.

Они едут молча. В узком пространстве кабины повисает густая, почти осязаемая тишина, которую нарушает только тихое шуршание одежды. Артемий, кажется, не находит себе места: он постоянно суетится, то поправляя непослушные волосы, то бросая короткие, вороватые взгляды на собственное отражение в зеркальной стене. Север же, напротив, стоит неподвижно, словно изваяние. Он смотрит строго перед собой, уперев взгляд в холодную поверхность металлической двери, всем своим видом демонстрируя, что между ним и остальным миром — непробиваемая броня безразличия.

Третий этаж. Лифт плавно проплывает мимо, сменяя цифры на табло. Второй…

В этот момент кабина вдруг неприятно, с коротким металлическим скрежетом дёргается, будто наткнувшись на невидимое препятствие. Артемий вздрагивает, издаёт сдавленный звук и инстинктивно, почти вжимается плечом в холодную стенку лифта. Свет под потолком на секунду моргает, роняя последние блики на их лица, и гаснет окончательно. Кабина замирает где-то между этажами, и на них обрушивается кромешная, абсолютная темнота, в которой мгновенно теряются все привычные ориентиры.

Север недовольно цокает языком, чувствуя, как внутри нарастает раздражение. Мало ему было тяжёлого дня, так теперь добавилась эта нелепая техническая заминка.

— Север Николаевич, — голос Артемия звучит в наступившей тишине неестественно тонко, почти по-детски. — Мы что… застряли?

— Очевидно, — бросает Север, даже не поворачивая головы в сторону стажёра. Его голос звучит сухо и отстранённо.

В темноте что-то меняется. Север слышит, как дыхание Артемия становится сбивчивым, по-звериному частым. Слышит суетливый шорох — кажется, парень шарит ладонями по обшивке кабины, ища хоть какую-то точку опоры. А потом чужая, пугающе горячая ладонь вдруг натыкается на его руку.

Пальцы Артемия сжимают запястье Севера с отчаянной, судорожной силой.

— Что ты делаешь? — Север дёргает руку на себя, но чужая хватка не ослабевает, а становится лишь крепче, словно в его жестах сейчас больше инстинкта, чем сознания. — Убери руки, Вересов. Сейчас же.

Резкий, чуть повышенный тон, эхом отразившийся от металлических стен, наконец приводит Артемия в чувство. Он вздрагивает, словно очнувшись от наваждения, и отбрасывает руку Севера так хаотично, словно его ударило током.

— Бога ради, Вересов, — Север делает глубокий вдох, стараясь максимально отстраниться, насколько позволяет тесное пространство кабины. Он отступает в противоположный угол, чувствуя, как кожа на запястье, где только что были пальцы парня, неприятно горит. — Ты что, из этих? Хватит постоянно меня трогать и… — он запинается, чувствуя, как привычная холодная уверенность даёт трещину, не находя подходящего слова для этой нелепой, душной ситуации.

— А Вы что-то имеете против этих самым? — судорожно выдыхает Артемий.

Между ними образовывается тишина. Север уже успевает накидать кучу теорий о том, что девушка Артемия просто прикрытие. Это же такая частая практика, он сам с таким сталкивался. И маячащий на периферии сознания очевидный вывод уже почти оформляется в структурную мысль, как её перебивает тихий голос из темноты.

— Нет, я просто боюсь темноты. — и в этом признании столько детской беззащитности, что Север на секунду теряет дар речи.

Север закрывает глаза, пытаясь отгородиться от всего происходящего, хотя в этой густой, липкой тьме это действие совершенно бессмысленно. Его пульс, до этого ровный и холодный, теперь неприятно отдаёт в виски.

Лифт вдруг снова неприятно дёргается, издавая протестующий скрип, и начинает медленное, тягучее движение. В следующий миг вспыхивает яркий, беспощадный свет ламп. Он бьёт по глазам, моментально разрушая хрупкий кокон темноты и с пугающей резкостью возвращая всё на свои места.

Артемий выдыхает — глубоко, с явным, почти животным облегчением, и тут же поспешно отворачивается, делая вид, что разглядывает кнопки на панели. Север не смотрит на него. Он замирает, уставившись в одну точку, и продолжает сверлить холодным взглядом тёмную полосу над дверью, за которой скрывается шахта. Его молчание становится густым, почти осязаемым, и длится всю дорогу до первого этажа, превращая каждую секунду в невыносимое испытание для обоих.

ГЛАВА 16 СПЛЕТНИ

Север не любит утро. Ни раннее, когда за окном ещё сумерки, а уже необходимо выталкивать своё бренное тело на улицу. Ни позднее, когда давно за полдень, а ты до сих пор нежишься в тёплой постели. Он не любит утро ни в будние дни, ни в выходные. Вообще не любит просыпаться и осознавать, что придётся снова делать вид, словно с ним всё в порядке, когда порядка не наблюдается от слова совсем. Почти каждое утро Северa можно видеть угрюмо-задумчивым, молчаливым, немного раздражённым, но при этом жутко апатичным ко всему происходящему.

Это утро мало чем отличается от любого другого дня. Вот он заваривает себе чёрный кофе. Не дождавшись, когда кофе остынет, в спешке делает глоток и обжигает язык, отчего рука, державшая кружку, вздрагивает, и капли горячего напитка попадают на рубашку, пачкая ту коричневыми пятнами. Приходится потратить ещё пару минут на то, чтобы переодеться в чистую одежду.

За ночь ожидаемо ударяют заморозки, превращая вчерашнюю слякоть в зеркальную корку, а город в один огромный каток. Дорога, которая обычно занимает у него двадцать минут, сегодня превратилась в бесконечную очередь из заторможенных автомобилей. Север переводит взгляд на табло навигатора, где красная линия пробки тянется всё дальше, как рана от ножа.

Он включает музыку, лишь бы заполнить пустоту салона хоть чем-то помимо глухого урчания двигателя и скрипа шин, тщетно пытающихся зацепиться за скользкую поверхность. Палец левой руки нервно стучит по кожаной обивке руля, пока в голове созревает какая-то надоедливая мысль. Север делает музыку громче, но и это действие не спасает от непрошенных воспитаний. Он задумывается обо всём произошедшем, отчего мысли начинают преобразовываться в рой надоедливых мух, от которого нет возможности отмахнуться. От этого становится тягостно и невыносимо, почти нежизнеспособно. Он чувствует себя так, словно оборвалась кислородная трубка, и он летит в открытом космосе, отдаваясь во всё большую неизвестность.

Что же делать? Как поступить? Север же может в любой момент подойти к Игорю Семёновичу и сказать, что новый стажёр некомпетентен, что он не справляется, что его необходимо уволить. Но такой ход кажется чем-то постыдным, словно он, Север, сам виноват, что не справился со своей задачей.

Из раза в раз ему поручают юнцов, но никто из них не задерживается. У каждого своя причина, но Север боится взглянуть на ситуацию со стороны. Боится, что если и Артемий уйдёт, то отец не выдержит и скажет, что Северу просто не хватает профессионализма. От одного воспоминания о недовольном взгляде отца волосы на затылке начинают шевелиться.

Отдел логистики встречает привычной атмосферой. Кто-то уже на своём рабочем месте, кто-то ещё не пришёл. Север садится за свой стол, включает компьютер. Монитор загорается, выбрасывая на экран вчерашнюю таблицу — ту самую, которую он исправлял за Артемием. Он смотрит на неё несколько секунд, потом решительно закрывает файл. Хватит. Сегодня новый день.

Он открывает почту. Три письма от снабженцев, одно от директора — напоминание о планёрке, спам от поставщиков. Он методично разбирает входящие, ставит галочки, пересылает Чижу его часть. Руки заняты, голова — тоже. Это хорошо. Это правильно. Работа отвлекает.

Взгляд скользит по настенным часам. Хотелось растянуть момент, когда придётся вновь пересечься с Вересовым. Вообще-то он пытается бросить курить, но сегодня желание вдохнуть ядовитый дым переваливало любые допустимые «против» этой идеи. Он шарит по карманам пальто в поисках забытой пачки сигарет, но в кармане звенят только ключи и мелочь. Сигарет нет. До ближайшего ларька далеко, терпеть сил нет.

Он окидывает взглядом офис. Мышка не курит, у Чижа новомодная электронка с ароматом арбуза. Стоило попытать удачу в офисе напротив.

Север стучит по стеклянной двери и, не дожидаясь ответа, входит. У бухгалтерии всё стабильно. Утро начинается с чаепития, и Север наблюдает, как Светлана Андреевна разрезает торт и за неимением какой-либо посуды, кладёт кусочки на чистые листы А4. Такая картина не удивляет. В каждом отделе была своя какая-то ненормальность. В бухгалтерии, например, перерывы на чай занимали семьдесят процентов от отведённого под работу времени. Как-то раз Север застал, как женщины чистят сухую рыбу и распивают светлое пиво. Благо была пятница. Благо Север не ответственен за происходящее в бухгалтерии.

— Доброе утро, Север! — Света первая замечает его и подходит ближе, держа в руках нож, перепачканный кондитерским кремом. — Хочешь тортик?

— Нет, спасибо, — он криво улыбается, замечая на себе испуганный взгляд помощницы Светы, на столе которой красовался отрезанный кусок торта на бумаге. — Можно у тебя сигарету одолжить?

— Ну, конечно, милый, — женщина убрала нож в сторону и метнулась к своей сумке. — Подождёшь меня, тоже спущусь в курилку.

Он лишь согласно кивает, ожидая, когда женщина найдёт среди прочих свою дублёнку. Ждёт, когда Светлана закончит хвастаться перед подругами этой самой дублёнкой. Ждёт, когда та проверит карманы и, наконец, выйдет вместе с ним.

Они спускаются по пожарной лестнице. Жестяные ступени натужно скрипят под весом твёрдых шагов. Ветер приятно обдувает лицо, пробирается под пальто, привычно заставляя всё тело вздрогнуть от прокатившегося холода. Кончики пальцев краснеют от соприкосновения с ледяными металлическими перилами, но Север продолжает крепко держаться, позволяя конечностям окоченеть окончательно.

В курилке никого. Они входят в небольшое пространство, заделанное прозрачным стеклом и освещённое редкими лучами январского солнца. Огонёк дешёвенькой зажигалки вспыхивает перед лицом, и запах сигаретного дыма в комнате усиливается в разы. Север делает глубокую затяжку и не спешит выдыхать. Кажется, своими действиями он только что сократил себе жизнь.

— Я думала, ты бросаешь, — вслед закуривает Света, тут же выпуская сизый дым. — Сколько ты продержался на этот раз?

— Две недели, — он облокачивается спиной к стене, чувствуя, как если не никотин, то хотя бы самовнушение расслабляет мышцы и убирает головную боль.

— Удивительное совпадение, — Света тихо смеётся, стряхивая пепел в горку окурков в пепельнице. — Ровно две недели назад ты ещё не выглядел таким подавленным. Что произошло?

Север молчит. Наблюдательность Светланы поражала и заставляла по-детски закрыться ещё сильнее в свой вакуум. Собственные родители так не заботились о его моральном состоянии, как это делала абсолютно чужая женщина. Он решает: говорить ли ей правду или промолчать. Сказать, как есть или выдумать причину своего поведения.

— Вересов, — слетает чужая фамилия с его уст, когда он решает всё же себе вольность. В итоге, ничего же не случится, если он просто назовёт предмет своего раздражения.

— А что с ним? — Света явно оживляется, радуясь, что Север решает ей открыться. — Прилип к тебе, как банный лист?

— Вы тоже заметили? — он поднимает на неё удивлённый взгляд. Неужели, это не паранойя, и стажёр действительно вёл себя хуже надоедливой собаки.

— А как не заметить, — снисходительно отвечает женщина, доставая вторую сигарету и протягивая Северу, который уже успел докурить первую. — Тем более, — она понижает голос, оглядываясь, — Только между нами, Север, он проговорился.

— Проговорился о чём? — он хмурится, поджигая вторую сигарету. Что-то разговор уходит не в то русло — не в успокаивающее, а в нервозно волнующее.

— Сказал, что не хочет тебя расстраивать, — всё также шёпотом делится Света, туша свою сигарету. — И взгляд такой состроил…Словно ты центр его вселенной.

Север от этих слов давится дымом, отчего Свете приходится хлопать его по спине своей узкой ладонью, причитая, чтобы мужчина не смел откинуться прямо здесь. Вот забавная была бы смерть, — думает Север, — Умер после новости о своём подопечном.

И хотя Север до конца не уверен какой такой именно взгляд состроил Артемий перед Светой пока они вдвоём обсуждали его, но вполне мог себе представить. И это ситуацию только ухудшало.

— Это же не то, о чём я думаю? — всё же решает уточнить он.

— Это то, о чём ты думаешь, — и к его сожалению, она не опровергает.

— Какая мерзость, Светлана Андреевна, — Север кривит лицо, с пренебрежением туша сигарету. — Может, всё-таки Вы додумали это?

— Ничего я не додумала! — Она строит обиженное лицо, хотя Север прекрасно знает, что она отнюдь не обижается. — Ты же сам говоришь, что в нём проблема. Так что тебя самого беспокоит в нём?