Зло знает тебя наизусть

Артемий чувствует, как внутри нарастает холод. Он крепче сжимает кружку, словно она единственная точка опоры в этом циничном, лживом пространстве.

— Вот как, — как-то невесело произносит Тёма, глядя в свои уже остывшие чайные разводы.

Чиж смеряет парня долгим взглядом, про себя открывая букмекерскую компанию со ставками на уход Артемия. Может, предложить такую идею в офисе, может коллектив подхватит и действительно начнёт делать ставки? Хоть какое-то развлечение будет в условиях офиса.

Диалог дальше не выстраивался, да и Артемий чувствовал, что если дальше будет говорить с Павлом о предыдущих стажёрах, то не выдержит. А выходить из роли категорически нельзя.

Он допивает горький чай, лениво ополаскивает кружку и ставит на сушилку.

Каждая ступенька, приближающая Артемия к отделу логистики, отдавалась в голове глухим набатом. Ещё немного и придётся вновь увидеть лицо руководителя, а после ещё и пойти в архив.

— Игорь Семёнович попросил Вас помочь мне найти в архиве докладные за

прошлый год.

Артемий стоит перед ним, чувствуя, как внутри нарастает привычное напряжение, замешанное на смеси страха и глупого, упрямого протеста. Его слова, тщательно подготовленные и отрепетированные в коридоре, кажутся теперь какими-то детскими, бесполезными отговорками перед лицом этого ледяного спокойствия.

Север даже не меняет темпа печати — его пальцы продолжают дробный стук по клавиатуре. Когда же он наконец заговаривает, его голос, лишённый всяких красок, режет воздух:

— Я слышал, — говорит Север, не отрывая взгляда от экрана. — Игорь Семёнович звонил мне пятнадцать минут назад. Предупредил, что Оксана должна была передать тебе поручение. Вопрос в том, где ты был всё это время.

В этой паузе, которую Север держит намеренно, Артемий остро осознаёт ловушку: наставник не просто делает свою работу — он наслаждается моментом власти. Всё это время Север прекрасно был осведомлён, где шатается парень. Знал о поручении, но всё равно дал Артемию самому подойти и сказать, чтобы после сделать выговор о нерасторопности.

— Возьми пока ключ у вахтёра, я подойду, — бросает Север, отворачиваясь, словно Артемий перестал существовать для него, едва задание было озвучено.

Тёма кивает, хотя Север уже этого не видит, и выходит из кабинета. Архив, о котором он даже не подозревал, теперь кажется ему входом в ещё одну «тайную комнату» «Графита», где, возможно, скрыты ответы на те самые вопросы, которые он начал задавать в комнате отдыха. Он сжимает ладони в кулаки, чувствуя, как внутри, вопреки страху, разгорается решимость: если Север решил играть с ним в эти игры, то он обязан выяснить правду пока они будут один на один.

Спустившись на первый этаж, он замечает, как в крошечном «островке» своего спокойствия, за стойкой сидит вахтёр. Он целиком поглощён кроссвордом, и этот бытовой, почти домашний жест выглядит здесь пугающе неуместно. Пожилой мужчина в идеально выглаженном кителе даже не сразу замечает присутствие Артемия.

— Извините, — Артемий делает вдох, стараясь выровнять дыхание и придать голосу привычную деловую ровность, хотя чувствует, как внутри всё напряжено. — Мне нужен ключ от архива.

Вахтёр медленно поднимает голову, оглядывая Артемия с ног до головы, словно изучая экспонат в музее, после чего лениво кивает на запертый ящик за своей спиной.

— Архив, говоришь? — он произносит это с нескрываемым сомнением, не торопясь завершать свою работу.

Мужчина с кряхтением копается в связках, пока наконец не выуживает на свет божий массивный ключ. Он протягивает его Артемию, и металл неприятно холодит ладонь.

— Верну, — обещает Артемий, стараясь звучать уверенно. — Я не один пойду. Север Николаевич должен подойти.

Вахтёр издаёт странный, сухой звук — не то кашель, не то хмыканье. Он наконец отрывается от кроссворда, и в его взгляде, замутнённом усталостью, мелькает что-то вроде сочувственного сарказма.

— Кречетов? Ну-ну. Жди, — бросает он и вновь исчезает в мире своих загадок.

Артемий отходит к стене и прислоняется спиной к шершавому, ледяному бетону. Воздух в проходной кажется неподвижным, застоявшимся. Он замирает, вслушиваясь в гул собственного дыхания.

Проходит пять минут. Десять. Тишина начинает давить на уши, заполняясь лишь тиканьем настенных часов где-то над стойкой и скрипом шариковой ручки по бумаге.

— Слушай, грамотей, — зовёт вахтёр, нарушая оцепенение. — Ты не знаешь, как называется… — он щурится, ведя узловатым пальцем по строчке, — «Птица с ярким оперением, символ мудрости». Шесть букв.

Артемий на мгновение отвлекается от своих мыслей, пытаясь вырваться из липкого ожидания.

— Павлин? — неуверенно предлагает он, глядя в пустоту коридора.

— Хм, подходит! — с лёгким воодушевлением восклицает вахтёр.

Проходит ещё минут пятнадцать. Казалось, что время здесь тянется вязко, точно патока. Тёма уже начинает подумывать, не плюнуть ли на всё и не подняться ли наверх, когда из глубины лестничного пролёта доносится эхо размеренных шагов.

Север спускается медленно, почти вальяжно, не спеша сокращать расстояние. Его очки холодно блестят в полумраке, отражая тусклый свет ламп, как зеркала. Он не извиняется за ожидание, не бросает дежурных фраз о занятости, не объясняет, почему его не было целых полчаса — для него это время, похоже, просто не существует. Он останавливается ровно настолько, чтобы их взгляды встретились, и коротко кивает Артемию, словно отдавая приказ собаке:

— Пошли.

Дверь открывается с протяжным скрипом, будто её не смазывали со дня открытия здания. За ней — темнота. Не та темнота, в которой страшно, а та, в которой забываешь, зачем пришёл. Север шагает внутрь первым, нашаривает на стене выключатель. Лампы света мигают, гудят, зажигаются не все сразу.

Архив оказывается помещением с довольно низкими потолками. Окон нет, единственный свет исходит от тусклых ламп, которые никто давно не протирал от пыли. Стены от пола до потолка забиты стеллажами, а те, в свою очередь, набиты коробками, папками, просто стопками бумаг, завязанных бечёвкой. Где-то проглядывается какая-то закономерность и упорядоченность в виде прописанных дат и краткого объяснения, что внутри: накладные, эскизы, чеки по оплатам и т.д. Но преимущественно в архиве царит хаос. И Артемий не представляет, как тут можно найти что-то определённое.

Стеллажи стоят слишком близко друг к другу. А потолок начинает давить. Где-то вдалеке слышится, как капает вода. Наверное, тут же спрятаны водопроводные трубы. Прорвёт — затопит всю документацию. Север идёт впереди, изучая полки с документами. Тёма идёт за ним. Рукава свитера то и дело задевают края коробок, норовя те скинуть со стеллажа. Он думает про себя, что отправить его в архив — лучшее наказание, которое только мог придумать директор. Ещё и с Севером Николаевичем, что делает ситуацию ещё более страшной. Справа что-то шуршит, и Артемий титаническими усилиями подавляет в себе дрожь. Как же он до чёртиков боится темноты. А замкнутых пространств, где клаустрофобия развивается с геометрической прогрессией, да ещё в придачу в полном полумраке и с кучей посторонних звуков — ещё больше. По этой причине Артемий отказался идти с ребятами из отдела маркетинга, когда те пригласили его на хоррор-квест.

Артемий старается дышать ровно, отсчитывая про себя секунды, на которые он втягивает сырой воздух, и ровно за столько же секунд выдыхая его. Чем дальше наставник уходит вглубь, тем меньше света. Хочется остаться здесь, в островке, под тусклым свечением старенькой лампы.

— Чего ты застыл, пошли, — через плечо бросает наставник, завернув за стеллажи.

Артемий нехотя идёт, покидая безопасную зону и ступая в кромешные потёмки, где видны только очертания стеллажей. Он вытаскивает из кармана телефон, включает фонарик. На душе становится на секунду легче. Ровно до того момента, пока очередная коробка с бумагами не касается его локтя, заставив чуть ли не подпрыгнуть на месте. Впереди слышится механический шелест. Артемий направляет фонарик телефона в сторону источника звука — Север Николаевич перебирает документы с привычным спокойствием, без суеты. На полке повыше он оставил свой телефон, где также включён фонарик, подсвечивающий документы. Не найдя нужный, Север убирает всё обратно.

— Не стой столбом, — говорит Север, не поднимая глаз. — Ищи. Ноябрь. Прошлый год.

Артемий делает вид, что ищет. Берёт одну папку, бегло пролистывает. Поднимает верхний лист из одной коробки, возвращает на место. В голове набатом вдогонку страху бьёт мысль: «Спроси сейчас, без свидетелей».

— Север Николаевич, почему все предыдущие стажёры сбежали? — он не смотрит на него, продолжая делать вид, что ищет необходимые накладные.

— Я не отдел кадров, Вересов. — Он тянется к папке на верхней полке, ухватывается и тянет на себя, обрушивая столб пыли, от которой Артемий тотчас чихает. — Меня мало интересует, почему стажёр решил уйти.

— Даже если непосредственной причиной ухода был их наставник?

Артемий поднимает взгляд на Севера, впервые смотря на того не своим лучезарным и доверчивым взглядом, а другим. В карих глазах на долю секунды пробегает холодный расчёт и абсолютная уверенность в своей правоте. И Север ловит этот взгляд, цепляется за него, как за торчащую нитку на костюме. Всё же чутьё не обмануло, Артемий странный, слишком наигранный и впервые решил показать своё лицо без маски

— Намекаешь, что я специально что-то делаю, чтобы стажёры здесь не задерживались?

Север внезапно теряет всякий интерес к поискам. Он небрежно откладывает увесистую папку в сторону — та глухо ударяется о стеллаж, поднимая облачко удушливой мелкой пыли. В узком, цепком луче фонарика его лицо словно перекраивается заново: скулы становятся острее, тени в глазницах — глубже, превращая черты в застывшую, хищную маску. Артемий замирает, чувствуя, как внутри, где-то под рёбрами, сжимается ледяной комок. Это не просто дискомфорт, это животный, интуитивный ужас: инстинкт подсказывает, что перед ним сейчас не наставник, а что-то гораздо более опасное.

Глаза Севера — холодные, неподвижные, с неестественным блеском — напоминают Артемию хищника, замершего перед броском. Воздух в архиве внезапно становится густым, почти невыносимо тяжёлым, перенасыщенным предчувствием беды. Тёма чувствует, как у него перехватывает дыхание: стоит Северу Николаевичу сбросить привычную маску отстранённости, как реальность вокруг превращается в зону боевых действий, где каждое следующее движение может стать фатальным.

— Я лишь спросил, — голос Артемия звучит непривычно тонко, едва не срываясь.

Он лихорадочно натягивает на лицо привычную, чуть виноватую улыбку — жалкий щит, который, он знает, совершенно не работает. Тёма поспешно дёргает плечом, имитируя беззаботность, и тянется к отброшенной папке. Его пальцы, чуть заметно подрагивая, цепляются за край картона. Артемий открывает её, начиная скрупулёзно, почти демонстративно листать страницы, лишь бы не встречаться с этим взглядом, который, кажется, просвечивает его насквозь.

— А Вы… — он делает паузу, чувствуя, как пульс в горле бьётся в ритме панического барабана, — Вы интерпретировали мой вопрос во что-то своё.

Север делает один единственный шаг — короткий, хищный, вкрадчивый. Это движение оказывается настолько стремительным, что Артемий даже не успевает моргнуть: расстояние между ними схлопывается, превращаясь в давящую, почти интимную близость. Папка, которую Тёма держал в руках, с сухим шорохом выскальзывает из ослабевших пальцев и с глухим звуком падает в ноги, но он этого уже не замечает.

Холодная рука Севера впивается в его лицо. Пальцы с пугающей силой сдавливают щеки, принуждая Артемия задрать голову и смотреть прямо в эти безжизненные, стеклянные глаза.

— Тебе говорили, что ты слишком любопытный? — голос Севера едва слышен, это змеиное шипение, от которого по спине бежит ледяная дрожь. — Остальные ушли, потому что были слабыми. Как ты.

Он резко отбрасывает его лицо в сторону, будто какой-то мусор. Артемий отшатывается, неловко спотыкается и со стуком ударяется лопатками о край металлического стеллажа. В ушах шумит: собственное сердце колотится о ребра с такой яростью, будто пытается вырваться наружу. Кожа там, где только что лежали ледяные пальцы наставника, горит огнём, и Тёма непроизвольно тянется к лицу, ощущая под кожей пульсирующую боль. Фантомный след этой хватки кажется нестерпимым, въевшимся в самую суть.

— Ищи докладные. У нас мало времени, — бросает Север сверху, привычным жестом поправляя сползшие очки. В его голосе вновь звучит эта отточенная, ледяная отстранённость, как будто ничего не произошло. — И не смей никому говорить о произошедшем, — он делает паузу, и в этой тишине воздух архива становится практически нечем дышать, — Расскажешь — узнаю.

Он отворачивается, вновь погружаясь в чтение папок с тем же абсолютным, пугающим спокойствием. Артемий, прижимая к груди собранные документы, смотрит на его спину и чувствует, как почва уходит из-под ног. Наверное, даже лучше, что Север решает игнорировать существование Артемия. Потому что последний чувствует, что ещё секунда, если бы не сработал какой-то внутренний тормоз, то Север бы не остановился на сделанном.

ГЛАВА 11 РУТИНА

Утро начинается в привычном ритме. Зимнее солнце робко пробирается сквозь стекло, чертя на пыльном полу короткие, блеклые тени. Мышка замирает у принтера, монотонно ксерокопируя договоры; пока техника выплёвывает страницу за страницей, она бездумно переписывается с кем-то по телефону. Седого нет — отсиживается на больничном. Идут шепотки, что он не болеет в самом деле, а просто знает терапевта, которая и подписала больничный лист. Чиж сегодня необычайно собран, впервые не выпускает из рук компьютерную мышку, а не телефон. Соня быстро справляется со своей частью задач и теперь ищет момент, чтобы подремать прямо за рабочим столом.

Север Николаевич постоянно ускользает из отдела к директору. В очередной раз, когда руководитель выходит из кабинета из-за звонка Игоря Семёновича, Артемия охватывает паника. А что, если они говорят о нём? Обсуждают его последние успехи и неудачи, сравнивают с другими стажёрами и делают неутешительные выводы? Он даже не замечает, как в этом круговороте мыслей сгрызает колпачок от ручки в ноль. Зато, наверное, секретарша Танкиста больше всех довольна таким частым посещениям Севера на пятый этаж.

Кажется, что весь отдел продолжает жить своей привычной, размеренной жизнью, но Артемий чувствует себя так, словно его выбросили за борт в открытый океан. Сконцентрироваться не выходит. Мысли неумолимо возвращаются к вчерашнему дню в архиве, заставляя ладони потеть, а сердце биться в бешеном ритме. После того случая Север не обмолвился с ним ни словом. Более того — он вообще перестал смотреть в сторону Артемия. Будто стажёр, который посмел огрызнуться, перестал существовать.

Может, Артемий всё придумал? Может, это нервный срыв или игра воображения, спровоцированная сыростью архива? Он снова и снова касается щёк. Кожа чистая. Ни следов от коротких ногтей, ни багровых отметин от длинных пальцев. Ничего. Ни единого физического доказательства. Только память, которая, кажется, снова подводит его, превращая в полного дурака, неспособного ни таблицу правильно составить, ни просто следовать инструкциям.

В какой-то момент в голове проскальзывает шальная мысль. Артемий даже даёт ей полноценно развиться в целый сценарий, представляя, как он поднимается на пятый этаж, как проходит мимо секретарши, как вываливает всю правду Игорю Семёновичу о произошедшем в архиве. И, возможно, он бы так и поступил, если бы не считал, что это крайне жалкий и слабый ход. Доказательств нет. Север — любимчик директора, — против стажёра, который забыл о таблице в отчёте. Кто победит?

А ещё Артемий отлично помнит, как Север процедил ему предупреждение. Проверять, что будет, если парень действительно осмелится сейчас сказать правду — не хотелось. Почему-то Тёма не сомневается, что руководитель превратит его жизнь в кромешный ад уже официально, по всем правилам. Нет, без доказательств идти к Танкисту было бесполезно. Такой поступок просто укрепит за Артемием звание истеричного неумехи.

После полудня, когда солнце скрылось за фасадом здания напротив, за спиной раздаётся тихая, почти бесшумная поступь. Мышцы спины инстинктивно каменеют.

— Это нужно проверить до конца дня, — бросает Север. На край стола Артемия приземляется тяжёлая стопка накладных.

Он лишь кивает, в горле стоит вязкий ком. Кречетов не дожидается какой-либо реакции или ответа, разворачивается и уходит в противоположную сторону, к столу Седого. Ни взгляда, ни намёка. Словно Артемий — просто ещё одна офисная функция, деталь мебели, которую нужно вовремя смазать задачей.

Он открывает папку. Всё безупречно. Ни одной помарки, ни одной ошибки. Идеально вылизанный документ. Артемий не понимает, что чувствовать: облегчение или ледяной страх.

К концу дня он выжат, как лимон. Напряжение, которое копилось часами, превращается в тупую головную боль. Хуже того, что наставник молчит и игнорирует его, может быть только осознание, что Северу действительно плевать. Что Артемий даже не достоин того, чтобы тратить на него эмоции.

— Вересов, — голос наставника прорезает тишину офиса. Сердце проваливается в желудок. — Ты плохо выглядишь, иди домой. Не хватало ещё разбираться с твоей бледной физиономией. Завтра утром планёрка. Не опаздывай.

На такой необъяснимый акт заботы все в отделе поднимают головы и недоумённо смотрят на Артемия, который не понимает: ему действительно можно уйти пораньше или это очередная ловушка? Он смотрит на часы, которые показывают пять часов вечера. Покинуть стены «Графита» и вернуться домой пораньше хочется неимоверно, но Тёма решает, что лучше не будет испытывать судьбу. Парень продолжает работу и уходит из офиса вместе со всеми.

Интерлюдия 3

Весна замечательное время года. После затяжной спячки природа пробуждается, одаривая людей первыми почками на деревьях, напоминая о том, что жизнь продолжается. В «Графите» жизнь не продолжалась, а вот сплетни очень даже.

— Алёна, ну куда ты лезешь, — в преддверии восьмого марта женская половина коллектива собралась в комнате отдыха, чтобы выпить чая, съесть кусочек торта и, конечно, обсудить последние новости. — Не получится у тебя растопить сердце нашего ледяного Кречета.

— А вот и получится, — с улыбкой ответила девушка.

Алёна Панфилова пришла в «Графит» в конце февраля только с одной целью. Карьера её мало волновала, а сама она была из той категории, которая считает, что успешно выйти замуж самое главное событие любой уважающей себя молодой девушки. Ровесники её мало интересовали, поскольку те не могли обеспечить ей стабильной и хорошей жизни, при которой она бы чувствовала себя на седьмом небе от счастья и ни минуты не жалела, что когда-то выбрала жить ради создания семейного очага, а не построения каких-то амбиций в карьере.

— Он же в разводе, — произнесла женщина из отдела кадров, — Всё не нагорюется по своей блондиночке.

— Как думаете, а ему вообще какие женщины нравятся? — раздался вопрос из угла.

— Так наоборот, — запротестовала Алёна. — На руку же такое, мужчине нужно женское плечо, чтобы поскорее забыть о стерве.

— Ой, Алёнка, не знаешь ты, куда лезешь, — Светлана Андреевна из бухгалтерии доедала уже второй кусок торта. — Наплачешься ещё, послушай старших.

Но Алёна не прислушалась, имея свою систему ценностей и обаяние. Но никакие хитрости из интернета по способам завоевать мужское сердце не приблизили её к желаемой цели. Кречетов то и дело сурово её отвергал, а порой делал вид, что даже не замечает её намёков. Хотя были проблески, когда он относился к ней по-доброму и с вниманием, что тут же затмевало разум и давало надежду на общее будущее.

Через пару недель она залила заявление на увольнение крокодильими слезами, проклиная и «Графит», и чёрствого руководителя.

ГЛАВА 12 СОН

Ему снится архив. Серый, пыльный, с бесконечными коридорами. Стеллажи уходят вверх, теряясь в кромешной тьме. Света нет, только лёгкое инфернальное свечение от самих папок. Слабое, зеленоватое, как у старых мониторов. Артемий пробирается между рядами, и пол под ногами пружинит, будто он ступает по чему-то живому. Папки шелестят, рычат — они открываются и закрываются сами, как пасти, как капканы, желающие зацепиться за хоть что-нибудь живое.

Он продолжает идти, ищет выход, но чем дальше он уходит, тем ниже и ниже становится потолок. Через пару минут своего пути Артемию приходится согнуться, ощущая себя запертым в коробке. Он уже хочет развернуться и вернуться туда, где было хотя бы какое-то пространство, но, обернувшись назад, Артемий не видит ничего. Тьма такая густая, что можно резать её ножом. Нет уж, лучше тесное пространство, чем полная дезориентация.

Одна из папок выезжает из стеллажа сама собой. Тёма останавливается и видит на корешке свою фамилию. «ВЕРЕСОВ». Непослушные пальцы цепляются за папку, раскрывают её. Внутри ничего. Белые листы, чистые, не запятнанные чернилами. Артемий продолжает перелистывать страницы, надеясь обнаружить хотя бы какую-то информацию. Но белые листы всё не прекращаются.

— Там ничего нет, — звучит голос сзади, и Артемий оборачивается. Север Николаевич стоит в узком проходе, возвышаясь над протеже тёмной тенью. — Ты сам это знаешь.

Артемий вновь смотрит на папку в своих руках. На листы, которые остаются чистыми. И эта чистота кажется чем-то неправильным, безобразным. Он хочет возразить, сказать, что помнит, что он не сошёл с ума. Но не может. Собственное тело не слушается его, полностью отдавшееся под власть строгого взгляда глаз, в которых читается лимит. Лимит, который пересёк Артемий. Лимит, после которого следует не взрыв, а что-то похуже.

— Ты ничего не помнишь, — продолжает Север, — Потому что этого не было. Ты всё выдумал. Таблицу, проверку, всё остальное. И пытаешься выдумать что-то во мне.

Он делает шаг. Артемий инстинктивно отползает, но сзади только очередной металлический стеллаж, в который он вжимается в тщетной попытке укрыться.

— Ты слабый, — Север не отступает, подходя вплотную, смотря на Артемия, словно тот грязь под ногами. — Такой, как и все. Сильные чувствуют себя превосходно. Слабые расплачиваются за слабость.

— Тогда почему Вы не чувствуете себя превосходно? — срывается вопрос с уст Артемия.

Рука Севера заносится для удара. Артемий зажмуривает глаза, прячет голову руками. Но удара не следует. Вместо этого — тяжесть по всему телу. Словно он оказывается под прессом. Артемий открывает глаза и видит, что металлические стеллажи, заваленные макулатурой, свалились на него, как надгробная плита. Он пытается пошевелиться, но не может, тело не слушается. Он становится таким маленьким, плоским, распятым на холодном полу под грудой металла и бумаги.

— Ты — никто, — звучит голос откуда-то сверху. — Ошибка, пустое место. Человек, сошедший с ума. Просто ты сам ещё этого не осознал.

А после сновидение меняет свою структуру, свою форму. От душного архива и чужого присутствия не остаётся ни следа. Вместо них Артемий оказывается на балконе панельной многоэтажки. В запах ударяет до боли знакомый запах ментоловых сигарет, пробуждающий в памяти самые яркие воспоминания, которые переплелись с самыми горькими и необратимо ужасными.

— У тебя всё так просто Тёма, — разносится голос совсем рядом, но Артемий не видит говорящего за клубами ядовитого дыма. — Но что если для меня это почти невозможно? Я устал, понимаешь? — тихая усмешка повисает в воздухе. — Не понимаешь. Никогда не понимал.

А после разносится глухой удар и крик прохожей женщины. Собственное сердце падает куда-то вниз, а мышцы цепенеют перед страхом осознания произошедшего.

Артемий распахивает глаза и встречается с потолком в своей комнате. Сердце колотится где-то в горле. Грудь сдавило, дышать тяжело. Беспокойный разум всё ещё прокручивает неприятный сон, цепляется за каждую деталь, воспроизводит звук металла, шелест бумаги, запах сырости и пыли.

Нужно прийти в себя. Собраться и пойти на работу.

ГЛАВА 13 ЖИЗНЬ ПО ЧУЖОМУЛЕКАЛУ

Сначала кажется, что ему послышалось.

Север медленно поправляет очки, тонкая оправа неприятно холодит переносицу. Он смотрит на директора, чья фигура расплывается в полумраке кабинета, утопая в дорогой коже кресла. Игорь Семёнович сидит расслабленно, сложив руки в замок, — поза человека, который привык, что мир вращается вокруг его желаний. Нет, не послышалось. Смысл сказанного оседает в сознании тяжелым осадком.

— Вы уверены, что это необходимо? — с толикой скептицизма спрашивает Север. Его голос звучит ровно, но внутри что-то надламывается.