Зло знает тебя наизусть

Север Николаевич разжимает пальцы. Медленно, почти лениво — словно кот, наигравшийся с мышью, наконец потерял интерес. Он делает всего лишь один шаг назад, но этого достаточно, чтобы Артемий смог вдохнуть полной грудью. Воздух врывается в лёгкие резко, обжигающе, как первый глоток после того, как слишком долго пробыл под водой и уже не верил, что выплывешь. Грудь ходит ходуном, а внутри, где кончается человек и начинается животное, всё дрожит. Кто-то маленький, затравленный всё ещё бьётся в истерике, пытается вырваться, забиться в самый дальний угол, свернуться калачиком и замереть.

Живот скручивает. Тяжело, по-настоящему, так, что к горлу начинает подкатывать тошнота. Артемий сглатывает, стараясь дышать ровно. Нельзя показывать слабость. Нельзя давать Северу Николаевичу увидеть, как ему страшно. Но тело не слушается — тело живёт своей жизнью. Мурашки бегут по спине, по рукам, по затылку, где только что сжимались чужие пальцы. Кожа помнит эту тяжесть, эту боль, это чужое, враждебное тепло.

Север, словно потеряв к происходящему всякий интерес, обводит отдел скучающим взглядом. Его взгляд на секунду зацепляется за рабочий стол Артемия, скользит по разбросанным бумагам, по забытой кружке, по погасшему монитору. А затем он вновь осматривает самого Тёму — с ног до головы, оценивающе, как осматривают вещь, которую ещё можно использовать.

— Собирайся, — произносит он. — Подвезу тебя до метро.

Слова падают небрежно, почти равнодушно, но в них всё равно улавливается привычная сталь. Это не предложение, не забота и не проявление участия. Это приказ. Сухой, короткий, не терпящий отлагательств.

Артемий уже готов сказать что-то едкое, провокационное. Заготовленная фраза уже вертится на языке, готовая сорваться и ударить. Он хочет нанести удар словами, раз пока не может ответить физической силой. Хочет отказаться, послать куда подальше. Потому что сама мысль о том, чтобы оказаться с Севером в одной машине, в тесном салоне, где некуда деться, — вызывает тошноту.

Но в голове шумит. Где-то на периферии сознания пульсирует тупая, тяжёлая боль. Температура, которую он игнорировал последние часы, дни, наконец берёт своё, напоминая о себе предательской слабостью во всём теле. Артемий понимает: сам он сейчас не дойдёт даже до метро.

А ещё глубже, под страхом и болью, мелькает мысль. Они будут вдвоём в машине Севера. Это шанс. Возможно, единственный. Артемий заставляет себя выдохнуть, подавляет гордость и страх и, не глядя в сторону наставника, коротко кивает.

— Хорошо.

Что ж, если Север Николаевич решил проявить милосердие, Артемий примет его. Выкажет полное послушание, надеясь, что эта поездка не закончится кровопролитием.

Артемий принимается закидывать в рюкзак свои вещи: зарядка, наушники, планер… Руки двигаются сами, на автопилоте, пока сознание блуждает где-то. Артемий словно отделился от собственного тела и теперь наблюдает за происходящим со стороны — как чужой человек, ссутулившись, запихивает в рюкзак то, что попадётся под руку. Чужая куртка ложится на плечи свинцовой тяжестью. Воротник съезжает набок, а он даже не пытается его поправить. Какая разница? Хочется только одного: добраться до дома, выпить лекарство, зарыться в одеяло и забыться. Может, завтра взять больничный? Отпроситься у Игоря Семёновича, отлежаться, прийти в себя. Мысли путаются, голова раскалывается, а под верхней одеждой становится невыносимо жарко.

Всё это время Север Николаевич стоит в дверном проёме. Его взгляд фиксирует каждое неловкое движение: как Артемий роняет наушники, как долго не может попасть рукой в рукав куртки, как пошатнулся, наклонившись за рюкзаком. Север не делает ни шага навстречу. Возможно, это его форма добродушия — позволить стажёру сохранить остатки достоинства. Возможно — и более вероятно — простое, абсолютное безразличие. Артемий не гадает.

Они выходят в коридор. Артемий идёт, глядя в спину Севера Николаевича, который попутно выключает оставшийся свет в помещении. Парень просто идёт следом, хотя будет точнее, сказать, что он волочится. Ноги у него совсем ватные, непослушные, а пол под ними кажется зыбким, как песок.

«Если я упаду, он даже не заметит», — думает Артемий. И почему-то эта мысль не пугает его. Она почти оглушающе спокойна.

Север закрывает все входные двери, прячет ключ в зазоре между кирпичиками так привычно, словно делал это сотню раз. На улице дышится легче. Морозный воздух врывается в лёгкие, и на секунду Артемию кажется, что он снова живой. Что всё не так плохо. Что сейчас он сядет в чужую машину, доедет до дома, выпьет таблетку — и завтра будет как новенький. Ведь так было всегда.

Счастье длится ровно три вдоха. На четвёртом горло сжимает спазм, и Артемий разражается мокрым, надсадным кашлем. Он сгибаетс