Зло знает тебя наизусть

— Сомневаешься в моём решении? — в голосе директора нет угрозы, лишь ленивое удивление.

Север отводит взгляд, скользнув по грачам с картины Саврасова. Чёрные птицы на фоне серого неба кажутся ему до ужаса знакомыми. Он никогда не спорит. Спор — это для равных, а он, при всём своём профессионализме и выслуге лет, остаётся лишь инструментом в руках директора. Скажет что-то не то — отец узнает. Узнает отец — будет неприятный разговор. Зачем было испытывать судьбу и трепать себе нервы, когда можно было продолжать играть привычную роль, которая была присвоена по праву рождения.

— Я понял, — с полным, почти механическим смирением отвечает он и выходит из кабинета.

Конференция. Одно это слово вызывает у Севера глухое раздражение. Он их ненавидит. Если бы была возможность, он бы лучше просидел в офисе до рассвета, чем ехал на сборище идиотов в накрахмаленных рубашках, возомнивших себя элитой, но на деле не стоивших и ломаного гроша. По логике, там должен быть Игорь Семёнович. Но директор не жалует такие мероприятия, предпочитая уют своего кабинета и тишину. Хороший руководитель хорош тогда, когда за него работают другие? Вполне.

Но теперь всё стало хуже. Намного хуже.

Артемий.

Решение директора взять с собой стажёра кажется Игорю Семёновичу жестом доброй воли — «мальчик смышлёный, пусть развеется, поучится». Но для Севера это звучит как удар под дых.

Оставаться наедине со своими мыслями — нескончаемая пытка для человека, помешанного на порядке, но не умеющего контролировать мысли в собственной голове. Его жизнь была расписана поминутно, чтобы не успевать думать. Очевидно, даже такой способ даёт сбои и Север оставался наедине с собой, начиная непрерывно думать.

После того случая в архиве внутри Севера поселился тотальный холод. Он не хочет сталкиваться с Артемием. Не хочет видеть эти щенячьи глаза, в которых теперь, после их столкновения, промелькнуло нечто пугающе острое, нечто, что Север до боли узнал. Похожесть Артемия на Марину стала почти осязаемой, невыносимой. В какой-то момент он даже задумался, не врала ли ему бывшая об отсутствии братьев. Потому что такая внешняя схожесть пугала. Стоило только уронить взгляд в сторону парня, как в памяти воскрешалось то, что он старательно выжигал из себя два года. А если взгляды пересекались, то и подавно — просыпалось то, что, как Север надеялся, никогда больше не вернётся в его жизнь.

Артемий — это живое напоминание о ране, которая никогда не заживала. Север чувствует, как при одной мысли о предстоящей поездке пространство вокруг него начинает сужаться. Он привык к дистанции, к тому, что люди для него — лишь пешки на шахматной доске для достижения цели.

И Север не хочет знать, что прячется за этой доверчивой маской стажёра. Он боится, что если посмотрит чуть дольше, то увидит не Щенка, а зеркало, в которое ему категорически нельзя смотреть.

— Выглядишь как с иголочки, — секретарша директора, Оксана, чуть ли не подпрыгивает на месте, когда Север проходит мимо её стола. Она одаривает его привычно сияющей улыбкой, в которой сквозит нескрываемое любопытство.

— Спасибо, — выдавливает из себя он, даже не замедляя шага. Его голос звучит отстранённо, словно он отвечает на приветствие автоматической системе оповещения.

Но девушку это не останавливает. Она настигает его почти у самых дверей, и её тонкие пальцы — с идеальным маникюром, в котором Север видит лишь лишнюю, раздражающую деталь — тянутся к рукаву его пиджака.

— А что за ткань? Выглядит очень дорогой, — щебечет она, и в её голосе слышится неприкрытое желание прикоснуться, пощупать.

— За комплимент спасибо, но руками не трогай, — отрезает он. В этих словах нет ни тени шутки, а улыбка секретарши мгновенно увядает, оставляя на лице лишь растерянное недоумение.

Он отступает на шаг, не позволяя ей сократить дистанцию до опасной близости, и, пока девушка хлопает глазами, глядя ему вслед, заходит в лифт. Двери смыкаются с тихим, почти облегчённым вздохом, отделяя его от назойливого мира, и только тогда Север позволяет себе глубоко вдохнуть. Он спускается на третий этаж, чувствуя, как внутри всё ещё пульсирует раздражение, смешанное с острой, почти физической потребностью стереть с рукава воображаемый след чужих пальцев.

Переступив порог отдела логистики, Север по давно заведённой привычке окидывает офис цепким, сканирующим взглядом. В помещении воцаряется та особенная тишина, какая бывает в лесу перед приходом хищника. Мышка, ещё секунду назад увлечённо перебиравшая стопки договоров, заметив его возвращение, едва заметно вздрагивает; она мгновенно вжимается в кресло и склоняется над бумагами так низко, словно пытается слиться с фактурой рабочего стола, став совершенно невидимой.

Чиж, у которого в голове вечно гуляет ветер и разработка тысячи и одного плана, как бы свинтить с рабочего места, совершает резкое, суетливое движение. И Север готов поклясться, что секунду назад видел чужие ботинки на столешнице. Павел, безусловно, знает своё дело, но его язык является главным врагом субординации. Он, видимо, пребывает в наивной уверенности, что руководитель отдела страдает глухотой, либо информация, доверенная одному, магическим образом не растекается по всему зданию «Графита» сплетнями. Север осведомлён о каждом колком прозвище и каждой язвительной шутке, рождённой за его спиной. Впрочем, трусость Чижа неизменна: стоило Кречетову появиться в поле зрения, как тот тут же потупил взор, спрятавшись за монитором, подобно прочим подчинённым.

Седой — единственный, кого в этом серпентарии можно назвать профессионалом. Старик работает с точностью часового механизма, никогда не позволяя себе пустого трёпа или праздного безделья. Да, возраст накладывает отпечаток на темп, но Север, учитывая этот нюанс, умело распределяет задачи, сохраняя эффективность на должном уровне. К тому же, Седой был близким другом его отца, что создаёт между ними негласную дистанцию, основанную на взаимном уважении к прошлому.

Артемий, услышав скрежет петель, вскидывает голову и одаряет его привычной, почти слепящей улыбкой — такой неуместной и яркой в этой гнетущей атмосфере. Север же не удостаивает его даже скользящим взором. Он продолжает свою безмолвную войну: для него этого парня здесь просто не существует. Каждая минута такого игнорирования давала Северу выдохнуть и начать понемногу забывать о произошедшем.

Север движется между рядами столов, словно инспектирует собственное владение. Он бросает короткие, въедливые взгляды на экраны мониторов, на корню пресекая любые попытки сотрудников сбежать в виртуальные миры шутеров вместо выполнения прямых обязанностей. Его маршрут заканчивается у места Сони, который, найдя укромное прибежище у стены, предался безмятежному сну.

Север останавливается, наблюдая за этим проявлением лени с нескрываемым отвращением. Он аккуратно поднимает увесистую папку с края стола и, выдержав паузу, разжимает пальцы. Бумага с оглушительным, хлестким звуком ударяется о столешницу, прорезая тишину офиса, как выстрел.

Максим подпрыгивает на месте, едва не свалившись со стула, и в его глазах, которые ещё секунду назад были подёрнуты дымкой сновидений, вспыхивает острый испуг. Стоит ему сфокусировать взгляд на застывшем перед ним руководителе, как он начинает торопливо бормотать извинения, дрожащими руками лихорадочно открывая файл по отслеживанию грузов.

Север переводит взгляд с сонного сотрудника на экран, затем на самого Соню. Тот ленив до мозга костей. Но стоит признать, что из всех присутствующих, включая самого Севера, Максим справляется со своими задачами быстрее всех. Видимо, желание подремать так велико, что он научился молниеносно выполнять любое поручение, лишь бы поскорее от него отстали.

Север подходит к кулеру и наполняет стакан ледяной водой — ему жизненно необходимо остыть. Внутри, слой за слоем, накипает раздражение, которое не находит выхода: разговор с директором, назойливое вторжение секретарши, а теперь ещё и этот вечно лучезарный стажёр. Стоит Артемию улыбнуться, как внутри всё начинает клокотать, будто просыпающийся вулкан.

«Ну точно пёс», — проносится в голове резкая, хлёсткая мысль. — «Сколько ни бей, а он всё равно виляет хвостом».

Пластиковый стаканчик в его руке жалобно деформируется, издавая сухой, натужный скрип. Север делает резкий вдох, пытаясь вернуть контроль, и вновь оглядывает отдел. Взгляд цепляется за Мышку — точно, он почти вычеркнул её из памяти.

— Елена, — стаканчик летит в урну, попадая точно в цель. Девушка вздрагивает от звука собственного имени, её плечи мгновенно напрягаются. — Подойдите ко мне.

Север чеканит шаг к своему столу. Он выуживает из стопки бумаг нужный лист и замирает в терпеливом ожидании. Мышка приближается на негнущихся ногах; каждый шаг даётся ей с трудом, словно её вызывают на эшафот. Она тянет время, впитывая последние секунды относительного спокойствия.

— Да, Север Николаевич? — голос её тихий, она встаёт рядом с ним, сцепив руки перед собой.

— Маршрутный лист, который Вы вчера сдали, — Север протягивает ей документ в руку. — Дата неверная. Как переделаете, положите мне на стол, пожалуйста.

Мышка торопливо кивает, принимая лист из рук наставника. Она даже не вчитывается в текст, безоговорочно веря на слово, что где-то в недрах документа затаилась неверная дата. Не проронив ни звука, она разворачивается и почти бегом возвращается на своё рабочее место, стремясь как можно скорее спрятаться за безопасным периметром собственного стола.

Север провожает её спину задумчивым, долгим взглядом. В его сознании вновь всплывает один и тот же вопрос: в чём причина этого липкого, почти животного страха? К ней, пожалуй, единственной во всём отделе он всегда проявляет демонстративную вежливость и даже некоторую снисходительность, стараясь не повышать голос. И даже идёт на уступки, позволяя есть прямо на рабочем месте. Но результат остаётся прежним: стоит ему оказаться в радиусе пары метров, как у Лены начинают подрагивать поджилки, а всё присутствие духа испаряется, оставляя после себя лишь зажатость и бледность.

В «Графите» жизнь течёт по протоколу, высеченному в камне: корпоративная почта — единственный и незыблемый способ коммуникации. Никаких новомодных мессенджеров и «быстрых» сообщений. Только строгие письма с темой и вложением. Артемию не нужно проверять входящие, он чувствует приход сообщения кожей.

«Послезавтра конференция. Игорь Семёнович сказал, что ты поедешь со мной в качестве помощника. Ознакомься с программой, которую я прикрепил в файле. Начало в 9:00. Адрес в том же файле, что и программа. И оденься официально. Никаких свитеров. Только пиджак».

Север отворачивается к окну. За стеклом — мертвенный пейзаж промзоны, подёрнутый инеем. Всё. Дело сделано. Разговор не понадобился. В отделе наконец-то наступает та самая рабочая тишина, которую так любит и ценит Север. Настроение неуверенно ползёт вверх. За такой короткий срок его может испортить лишь предчувствие…

— А если у меня нет пиджака? — голос Артемия звучит звонко, разрушая хрупкий баланс.

В офисе повисает неловкая пауза. Мышка замирает с поднятой над клавиатурой рукой, Чиж и вовсе перестает дышать. Все взгляды, как по команде, скрещиваются на стажере, чья безрассудная прямота граничит с безумием.

— Что значит нет? — вслух произносит он, едва осознавая, что нарушил собственный обет молчания. — Совсем? Ни одного?

Артемий лишь разводит руками. Жест — мягкий, извиняющийся, но в глубине его карих глаз нет ни тени настоящего раскаяния. Север чувствует, как внутри закипает глухое недоумение. Какая нелепица. Да разве возможно, чтобы в гардеробе молодого человека не нашлось хотя бы одного костюма-двойки? Или нынешнее поколение настолько прониклось пренебрежением к элементарным правилам, что прийти на мероприятие в свитере кажется им верхом стиля? Эта небрежность — как царапина на дорогой поверхности — раздражает до зубовного скрежета.

— Я как-то не думал, что понадобится, — Артемий пожимает плечами, и в его голосе слышится неприкрытая искренность, граничащая с вызовом. — Рубашки было достаточно. А пиджак… некуда носить.

В кабинете повисает вязкая пауза. Север чувствует, как на висках начинают пульсировать натянутые жилки. Этот парень либо виртуозно играет роль наивного простака, либо действительно не понимает, в каком мире находится.

— Я могу попросить у своего брата, — раздаётся едва слышный, дрожащий голос. Елена Анатольевна сжимает край стола так, что костяшки пальцев белеют. — У вас с ним вроде как… один размер.

Артемий переводит взгляд на Мышку, и на его губах вновь расцветает та самая, раздражающая своей некстати улыбка.

— Вот и прекрасно, — Север резко отворачивается, обрывая дискуссию. Его плечи напряжены, а в жестах сквозит неприкрытая досада на необходимость вообще участвовать в этом балагане. — Вересов, будешь должен Елене.

Он привычным жестом массирует виски, пытаясь отогнать пульсирующую боль. Она преследует его уже неделю — вязкая, почти осязаемая, то отступающая на пару часов в мнимом облегчении, то возвращающаяся с новой силой. Таблетки давно превратились в бесполезный реквизит, а переменчивая погода за окном лишь подливает масла в огонь, превращая каждый рабочий день в испытание на выдержку.

Север откидывается в кресле, упираясь затылком в холодную кожаную спинку. Он наугад вытягивает с органайзера первую попавшуюся папку и раскрывает её, делая вид, что погружён в анализ документации. На деле же его взгляд скользит поверх строк, не улавливая ни смысла, ни сухих цифр.

Боковым зрением он фиксирует движение: Артемий снова улыбается. Сейчас его внимание приковано к экрану телефона, а пальцы с непринуждённой лёгкостью порхают по стеклу, набирая ответ. Интересно, кому? Той девчонке из метро? В памяти всплывает фрагмент: как она льнула к его плечу, как искрились их взгляды. Смазливая, тонкая, идеально подходящая под типаж самого Артемия. Сейчас они, несомненно, обмениваются глупостями, облачёнными в нежность. Север знает этот сценарий до последней запятой: все трагедии стартуют по одному лекалу — отчаянная влюблённость, полуслова, готовность штурмовать небеса, клятвы в вечности, а следом неизбежный финал.

Он зажмуривается. Медленно считает до десяти, а после в обратном порядке, пытаясь отогнать непрошеный морок. Его рука привычным жестом касается кольца на безымянном пальце, совершая бессмысленный оборот вокруг оси. Но тоска уже проросла, притаилась, наваливаясь на лёгкие невыносимым свинцовым грузом.

А вдруг у него получится? Вдруг этот неисправимый, даже какой-то абсурдный оптимизм, эта детская вера в перемены к лучшему и упрямое нежелание гнуться под гнётом обстоятельств — всё это действительно сработает? Артемий сможет выстроить нечто цельное, нормальное, счастливое. То, что сам Север безвозвратно упустил или предал.

«Нет, это бред», — одёргивает он себя. Кто вообще распределил, кому достанется свет, а кому — лишь холодные сумерки? Мир фундаментально несправедлив. В его основе лежит лишь грубый закон силы. Если бы не этот неумолимый механизм, человечество никогда не возвысилось бы над остальным миром, заняв место на самой вершине пищевой цепи.

Где-то в глубине, под слоями напускного безразличия, вновь оживает забытое, острое желание: сломать, разбить, перемолоть эту хрупкую надежду в пыль. Пальцы, сжимающие край плотной бумаги, белеют от напряжения, готовые разорвать её на части.

Тяжёлая, широкая ладонь опускается на плечо, грубо вырывая Севера из вязкого круговорота собственных мыслей. Прямо над ухом раздаётся надсадный, сухой кашель, от которого по спине пробегает неприятный холодок. Север резко вскидывает голову и сталкивается с тусклым, поблёкшим взглядом Седого.

— Перерабатываешь, — произносит Григорий буднично, без тени упрёка, и наконец снимает руку с плеча.

Затем он делает шаг ближе, наклоняясь так, чтобы их разговор остался тайной для всего офиса. Голос старшего становится вкрадчивым, едва слышным:

— Отец твой звонил. Сказал, что не может до тебя дозвониться. Перезвони ему.

Север замирает, чувствуя, как внутри всё напрягается, словно сжатая пружина. Голос его, вопреки воле, предательски дрожит:

— Что-то случилось?

— Нет, — Седой качает головой, стремясь успокоить. — Нет, всё хорошо. Просто просил тебя перезвонить, дело несрочное. Соскучился по тебе.

Смысл слов доходит не сразу. Север на мгновение цепенеет, глядя в пустоту перед собой, а затем чувствует, как тугой узел, сжимавший всё нутро, внезапно даёт слабину. Тяжесть, давившая на грудь, на секунду отступает, позволяя сделать полноценный, глубокий вдох.

— Я понял, — выдыхает он наконец. — Спасибо.

Север не медлит: он поспешно покидает отдел, стремясь укрыться от назойливых взглядов и лишних ушей. Добравшись до пожарной лестницы, он извлекает телефон и, убедившись в наличии трёх пропущенных вызовов, набирает ответный номер. Длинные гудки сменяются знакомым голосом.

И хотя отец привычно интересуется всем, что окружает Севера, но не самим сыном, разговор выходит на удивление тёплым. Отец передаёт привет от матери и настойчиво зовёт в гости в воскресенье. Север, который до самого конца подсознательно ждал дурных вестей, выдыхает, когда речь заходит о предстоящей конференции. Вот и причина телефонного звонка. Но сам Север всё равно рад услышать голос родного человека.

Он слушает, согласно кивая, словно собеседник стоит прямо перед ним, и даже не сдерживает короткого смешка в ответ на удачную отцовскую шутку. Обещание заехать звучит искренне. Когда Север убирает телефон в карман брюк, он чувствует, как внутри что-то неуловимо меняется: все тугие узлы нервного напряжения развязываются, а рваные рубцы на душе словно разглаживаются. Желая подольше удержать это редкое состояние внутреннего покоя, он спускается на второй этаж, чтобы позволить себе паузу за чашкой кофе.

Интерлюдия 4

— Ты сегодня невероятно тихий, — сорвалось с языка у Павла, который перестал заполнять таблицу и переключил всё своё внимание на поникшего стажёра, который бесцельно что-то чиркал на черновиках.

Время близилось к окончанию рабочего дня, вечерняя прохлада уже вовсю разгулялась по кабинету через приоткрытые окна. Север ушёл к директору, чтобы отчитаться о проделанной работе. В последние дни он был немногословен и максимально отстранён. Работал на каком-то автомате и даже не делал замечания подчинённым, которые нагло филонили на рабочих местах. Для Максима и Павла это было сродни празднику, а для Лены тревожным знаком.

Стажёр даже не отозвался, продолжая вычерчивать что-то на листе бумаги, который мог стать документом, но принтер решил зажевать бумагу, отчего текст съехал, а где-то буквы и вовсе превратились в нечитаемую кашу.

Павел нахмурился, поднялся с насиженного места и подошёл поближе, чтобы приободрить парнишку, похлопать по плечу. Но стоило его ладони коснуться ткани пиджака, как стажёр резко отшатнулся, едва не слетев со стула. В его зелёных глазах на секунду вспыхнул такой дикий, животный страх, что Павел застыл на месте.

— Я в порядке, — глухо выдохнул стажёр, пытаясь судорожно сгрести листы и спрятать дрожащие руки в карманы. — Просто... голова разболелась.

— У меня есть таблетки от мигрени, — тут же отозвалась тихо Мышка, закопошившись в своей сумке.

С уст стажёра сорвался тяжёлый вздох, словно и не нужны были ему эти таблетки, и голова у него не болела. Болело что-то другое, что не видно глазу, но чувствуется на подсознательном уровне — что-то не так.

ГЛАВА14 ГДЕ ТЫ ЧУЖОЙ, ТАМ Я СВОЙ

Утро выдаётся ослепительно солнечным и пугающе обманчивым. Январская оттепель, ворвавшаяся в Петербург с нежданной дерзостью, за считанные дни преобразила город до неузнаваемости. Серые, спрессованные сугробы, ещё недавно нагромождённые у обочин, исчезли, оставив после себя лишь тёмные, влажные пятна на граните набережных. Асфальт кажется почти сухим, а в воздухе, пропитанном сыростью Невы, витает тот самый неуместный, томительный предвесенний дух, от которого щемит в груди.

Север мельком смотрит на прохожих, мимо которых проезжает — кто в расстёгнутых пальто, кто с нелепо зажатыми в руках шапками. Но его взгляд остаётся холодным. Он слишком хорошо знает повадки этого города: здешняя «весна» посреди зимы лишь кратковременное умопомрачение. Через пару суток небо неизбежно затянет свинцовой пеленой, влага, пропитавшая каждый поребрик, скованно застынет, и город превратится в один сплошной, смертельно опасный каток. Эта фальшивая надежда на тепло лишь усугубляет неизбежность грядущих заморозков, превращая любой комфорт в затянувшееся ожидание удара.

Север паркует автомобиль у бизнес-центра и на несколько секунд замирает, не спеша выходить из салона. Он вглядывается в исторический фасад, чью краску обновили совсем недавно, стремясь вернуть зданию былое величие. Высокие оконные проёмы теперь перетянуты бездушным пластиком, а старинные кованые балкончики, приведённые в порядок, выглядят здесь как гости из другого, более изысканного времени.

Вид, безусловно, красив, но эта вывеска, вспыхивающая кислотным неоном, и новомодная, зеркально-стеклянная дверь на входе кажутся Северу инородными телами, нагло портящими архитектурную ткань. В его душе всегда живёт двойственное чувство: он искренне предан своему городу, его камням, его сдержанному благородству. Но этот варварский, хаотичный коктейль стилей приводит его в ярость. Эти громоздкие, кричащие вывески магазинов, прилепленные там, где им совсем не место, для него — словно шрамы на лице старого друга, который слишком долго пытался соответствовать безвкусному, сиюминутному тренду.

На пассажирском сиденье Артемий возится с ремнём безопасности, не в силах справиться с непослушным замком. Его суета, сопровождаемая глухими щелчками пластика, кажется Северу оскорбительно шумной в этой замкнутой тишине салона. Всю дорогу стажёр предпринимал настойчивые попытки разговорить наставника, но натыкался на односложные ответы, отсекающие любые надежды на диалог. Последние пятнадцать минут прошли в напряжённом молчании. Артемий, очевидно, обладает достаточным инстинктом самосохранения, чтобы осознать: ещё один неуместный вопрос — и его высадят прямо посреди проспекта.

Это решение подвезти парня родилось спонтанно, почти вопреки здравому смыслу. Артемий, не сдерживаясь, жаловался на сложный маршрут, двойные пересадки и риск опоздать на конференцию. Север тогда рассудил, что проще перетерпеть недолгую поездку в компании стажёра, чем потом оправдываться перед руководством за чьи-то чужие задержки.

Вчера этот довод казался ему логичным и вполне профессиональным. Сегодня же, глядя на то, как Артемий безуспешно теребит заклинивший ремень, Север успел пожалеть об этом выборе уже сотню раз. Каждое неловкое движение пассажира лишь подтверждало правоту его первоначального нежелания смешивать личное пространство машины с присутствием тех, кого он предпочёл бы видеть только на почтительном расстоянии.

Внутри бизнес-центр встречает их холодным величием, которое кажется даже более масштабным, чем снаружи. Просторное фойе залито ровным тёплым светом, проникающим через высокие окна. Здесь, в этом пространстве, время совершает странный кульбит: взгляд то и дело спотыкается об уцелевшие фрагменты дореволюционной лепнины с позолотой, которые соседствуют с идеально ровными, современными панелями свежего ремонта. Этот контраст между «былым» и «нынешним» кажется Северу навязчивым, как фальшивая нота в классической симфонии.

Фойе уже гудит, как растревоженный улей. Десятки участников сбиваются в пёстрые группы, и этот многоголосый шум тонет в приглушённой, тягучей мелодии, доносящейся из глубины конференц-зала. У длинных столов, застеленных белыми скатертями, выстроились координаторы. Они выглядят как клоны, отутюженные и бесстрастные в своих тёмных костюмах, их пальцы с пугающей быстротой скользят по спискам. Север подходит первым, протягивает приглашение и почти не глядя забирает конверт с материалами — тяжёлый, прохладный на ощупь.

Артемий, до этого момента державшийся на полшага позади, замешкался, словно боялся нарушить невидимую черту. Получив свой комплект, он делает неловкую попытку прицепить бейдж, но руки его, привыкшие к свободе свитера, сейчас движутся скованно. В итоге он тянется к лацкану чужогопиджака — того самого, что он одолжил у брата Мышки и который сидит на нём чуть свободнее, чем следовало бы.

Север видит эту суету краем глаза и чувствует, как раздражение в груди вновь начинает расти. Артемий выглядит в этой обстановке как чужеродный элемент: его плечи напряжены, в глазах читается избыток тревоги, а каждый жест выдаёт человека, который отчаянно пытается соответствовать правилам, написанным не для него. Эта нелепая попытка слиться с толпой, спрятаться за строгим дресс-кодом, лишь острее подчёркивает его неприкаянность, и Северу хочется немедленно отстраниться, чтобы не стать частью этой чужой неуверенности.