Ведьма для проклятого дознавателя

А на беленой известковой стене прямо над его телом, на высоте человеческой груди, темнели крупные, неровные буквы, выведенные пальцами, испачканными в полузапекшейся черной жиже:

«РЕЕСТР».

Буквы уже подсохли, известка втянула в себя влагу, и по краям надписи проступили мелкие трещины.

— Вот ваше свидетельство, эксперт, — позади нас возник капитан Венн. Он встал в дверном проеме, скрестив руки на груди и не сводя тяжелого взгляда с Кайрена. — Соседи снизу услышали грохот падающей мебели около получаса назад. Гвардейский патруль выбил дверь через семь минут после сигнала. Санн уже лежал здесь в агонии. Убийца ушел через окно задней спальни во дворы. Классический почерк заговорщиков: старик слишком много знал о тайных операциях старого состава дознания, вот мятежники и перерезали ему глотку, чтобы скрыть концы.

Я не стала отвечать. Опустилась на колени прямо на грязный ковер, поставив чемодан на пол.

Мой ведьмовский дар внутри молчал: после утренней работы в морге я держала чувствительность закрытой, помня, как тупо и неотвязно ноет левая кисть. Но здесь не требовалась магия. Здесь требовались глаза анатома, знание механики жидкостей и судебный опыт.

Я достала из гнезд чемодана тонкие предметные стекла, пинцет, увеличительное стекло в латунной оправе и чистую белую салфетку.

Первое, что бросалось в глаза судебному эксперту — кровь.

Под шеей Санна на ковре расплылось темное, почти круглое пятно запекшейся крови диаметром не более двух футов. Лужа была плотной, желеобразной, почти не пропитавшей подложку ковра.

Но вокруг пятна царила стерильная чистота.

Я наклонилась ближе. Ни на полированных ножках опрокинутого письменного стола, стоящего в двух футах от головы покойного, ни на корешках разбросанных книг, ни на светлых обоях позади дивана не было ни единой капли.

Ни одного фонтанного брызга. Ни единой динамической дорожки.

— Он умер не в этой комнате, — произнесла я тихо, но слова прозвучали в тишине кабинета четко и веско.

Капитан Венн дернулся, его рука инстинктивно легла на рукоять палаша:

— Что вы несете, Рей?! Он лежит на собственном ковре, в собственной луже крови!

— На ковре лежит мёртвое тело, капитан Кел. И лужа под ним вмещает от силы полторы пинты. — Я указала кончиком пинцета на зияющие края разреза на шее старика. — Посмотрите на глубину раны. Перерезана сонная артерия, рассечена яремная вена, задеты глубокие фасции. Когда человеку наносят такое повреждение при жизни, работающее сердце выбрасывает кровь под давлением. Струя бьет на четыре-пять футов. Вся стена напротив должна быть покрыта веером восходящих брызг. Кровь должна быть на книгах, на столе, на потолочных балках, на одежде нападавшего.

Я развернула белую шелковую салфетку и провела ею по нижнему срезу ближайшей книжной полки, висевшей прямо над телом.

Полотно осталось абсолютно чистым, за исключением серого слоя застарелой пыли.

— Здесь нет артериального выброса, — продолжила я, поднимая салфетку перед лицом Венна. — Та кровь, что вытекла на ковер — это пассивный сток. Она вытекла под действием обычной силы тяжести из крупных сосудов уже после того, как сердце прекратило сокращаться. Горло Орлу Санну перерезали тогда, когда он уже был мертв.

— Чушь! — резко бросил офицер, но в его голосе проскользнула едва уловимая трещина. — Караульные слышали шум борьбы!

— Караульные слышали, как кто-то с грохотом перевернул стол и высадил раму в спальне, чтобы привлечь внимание слободы и сымитировать нападение, — холодно парировала я.

Я положила салфетку на лоток, натянула тонкие кожаные перчатки и аккуратно взяла покойного за правое запястье. Попыталась разогнуть пальцы руки.

Суставы не шелохнулись. Они были заперты с монолитной, несокрушимой твердостью.

— Трупное окоченение, — продиктовала я приставу Дейна, который торопливо вытащил из сумки свиток протокола и обмакнул перо в дорожную чернильницу. — Окоченение полное, генерализованное. Оно полностью охватило нижнюю челюсть, затылочные мышцы, плечевой пояс и дошло до дистальных фаланг пальцев. Мышцы бедер и голеней — как дерево.

Я коснулась тыльной стороной руки обнаженного предплечья старика:

— Температура тела в подмышечной впадине сравнялась с температурой воздуха в комнате. Человек не остывает до такого состояния за тридцать минут, капитан Кел. При температуре этой комнаты окоченение такой глубины формируется не менее пяти-шести часов. Орел Санн погиб рано утром, задолго до того, как мы с дознавателем Вардом вошли в здание Высшего суда.

Кайрен сделал шаг вперед. Его глаза неотрывно следили за моими руками. В его движениях не было суеты — лишь предельная, расчетливая концентрация.

— Ноги, госпожа Рей, — негромко произнес он. — Обратите внимание на угол в тазобедренных суставах.

Я перевела взгляд ниже.

Санн лежал на боку, но его колени были плотно, почти судорожно подтянуты к грудной клетке, а ступни подвернуты под бедра. Окоченение зафиксировало тело в плотной, неестественно согнутой позе. Человек, умирающий на свободном пространстве широкого ковра от потери крови, распрямляет конечности в терминальной агонии или застывает в естественном расслаблении.

— Он окоченел не на полу, — сделала я вывод, занося наблюдения в протокол. — Его тело остывало и фиксировалось в узком, замкнутом пространстве. В ящике, на узкой полке или на короткой деревянной скамье. А затем его привезли сюда, сгрузили на ковер и придали позе видимость случайного падения.

— Довольно сказок! — сорвался Венн. На его шее вздулись толстые вены. — Экспертиза окончена! Гвардия, забирайте труп!

Двое гвардейцев в зеленых плащах шагнули в кабинет, разворачивая грубые холщовые носилки.

Но дорогу им преградил Кайрен.

Он не выхватывал оружия и не делал угрожающих жестов. Он просто встал между солдатами и телом, расправив широкие плечи. Его темная, высокая фигура заполнила проход между стеллажами. Серебряные браслеты судебного маяка на его запястьях слабо мерцали, но в его глазах горела такая привычная, смертоносная уверенность, что гвардейцы невольно остановились, оглядываясь на своего командира.

— Назад, — произнес Кайрен. Голос его был тихим, но в нем звенела тяжесть обнаженного клинка. — Экспертиза не завершена. Любая попытка нарушить целостность улик до составления официальной карты повреждений является прямым преступлением против правосудия. Капитан Кел, вы готовы объяснить председателю Дейну, почему вы лично распорядились скрыть следы транспортировки тела?

— Ты никто, Вард! — прорычал Венн, подходя к нему вплотную. — Ты арестант, доживающий последние дни до эшафота! Один мой приказ — и мои парни приколют тебя к этому ковру за сопротивление конвою!

— Но за этим приказом последует мой протокол, капитан, — я поднялась на ноги, становясь рядом с Кайреном.

Я была значительно ниже обоих мужчин, но сейчас за моей спиной стоял весь аппарат королевского судопроизводства. И я не собиралась уступать ни пяди:

— Я — старший эксперт Палаты телесных свидетельств с прямым чрезвычайным мандатом. Я запрещаю перемещать тело Орла Санна до окончания первичных проб. Если ваши люди сделают ещё один шаг, приставы Высшего суда зафиксируют силовое вмешательство в цепь хранения, а мой рапорт ляжет на стол Дейна вместе с именами всех присутствующих. После этого каждое действие с телом придётся объяснять уже председателю суда.

Венн тяжело, со свистом втянул воздух сквозь сжатые зубы. Его пальцы до белизны сжали эфес палаша. Он яростно посмотрел на двух молчаливых приставов Дейна, чьи перья неторопливо фиксировали каждый его шаг. Закон пока еще имел зубы.

— Десять минут, Рей, — выдавил он с глухой яростью. — Через десять минут я вынесу это тело, даже если мне придется перешагнуть через вас обоих.

Я повернулась спиной к офицеру, снова опускаясь на колени возле Санна. Времени было в обрез.

Теперь, когда факт посмертного перемещения был зафиксирован процессуально, оставалось ответить на главный вопрос: гдеименно находилось тело эти шесть часов?

Я взяла увеличительное стекло и поднесла его к кровавой надписи на стене.

Слово «РЕЕСТР» выглядело неряшливо. Кровь, которой оно было выведено, запеклась комьями. Я осторожно подцепила кончиком скальпеля край засохшей корки и перенесла крошечную чешуйку на предметное стекло.

В ней не было однородности живой крови. Внутри виднелись тонкие серые нити фибрина и хлопья распавшихся клеток. Тот, кто писал это слово, не обмакивал палец в свежую рану умирающего. Он набрал кровь из уже начавшегося тромба в яремной вене мёртвого человека и намазал ее на известь. Это была декорация. Хладнокровная, расчетливая инсценировка.

Затем я опустилась к ногам старика.

На нем были домашние туфли из плотного серого войлока. Я перевернула одну из туфель подошвой к свету фонаря.

В шершавую поверхность войлока глубоко въелась сухая, мелкая белая пыль.

Я поднесла линзу вплотную. Это была не уличная дорожная грязь и не речной песок Набережного переулка. Это была чистая, тяжелая известковая мука. Но не свежая строительнаяпобелка — в составе крупиц четко просматривались темные включения угольной золы и крошечные крупицы старого печного шлака.

Такая же белая пыль густым налетом покрывала спину халата покойного, ткань на локтях и седые волосы на затылке.

— Известка, — произнесла я, соскабливая крупицы в стеклянную пробирку. — Старая гашеная известь с примесью шлакового песка. Стены этого дома оштукатурены чистым гипсом с алебастром. Это следы из другого помещения. Из сырого, холодного подвала с осыпающимися стенами.

— И не только известь, госпожа Рей, — раздался над моим ухом тихий голос Кайрена.

Он присел рядом на одно колено. Его рука в перчатке осторожно отодвинула рукав полотняной сорочки старика, обнажая предплечье.

На тонком, иссохшем запястье Санна, прямо над выступающей головкой локтевой кости, темнел глубокий продавленный след. Полоса шириной в два пальца, по краям которой виднелись мелкие ссадины. Кожа была содрана, но ранки не кровоточили: зажим наложили незадолго до смерти или сразу после нее.

А по краям ссадины четко зеленел тончайший порошкообразный налет.

Я коснулась налета кончиком пинцета:

— Медная патина. Окислившийся металл.

— Медные фиксаторы, — подтвердил Кайрен и прищурился. — Тяжелые прижимные скобы из литейной меди с винтовыми зажимами. Их монтируют на секционные столы и допросные ложа, чтобы гасить случайные магические колебания и удерживать тело неподвижным. Медь стягивали так туго, что металл содрал кожу.

Я замерла, соединяя звенья единой цепи.

Человека убили. Или усыпили, перевезли в холодное подвальное помещение со стенами из шлаковой извести, приковали к каменному ложу медными скобами.

И там провели операцию.

Я снова склонилась над страшной раной на шее Санна. Пинцетом осторожно раздвинула края рассеченной кожи под челюстью.

И внутри, в глубине темных сгустков, мой инструмент наткнулся на знакомое сопротивление.

Подъязычная кость архивиста была надпилена. А сквозь фасции гортани тянулась тончайшая, поблескивающая в свете факела серебряно-медная нить.

Но здесь работа не была завершена. Концы нитей не были сведены в узел, вокруг хрящей не хватало замыкающих скоб. Контур оставался открытым, мёртвым.

— Незавершенная эхо-пришивка, — прошептала я, чувствуя, как мороз продирает кожу. — Они начали вживлять матрицу, но не успели запечатать ее подписью. Их прервали? Или понадобилось срочно перевезти тело сюда, чтобы разыграть нападение мятежников?

Кайрен поднялся, глядя на слово «РЕЕСТР» на стене.

— Его вывели кровью уже после смерти, — сказал он.

— Значит, это не предсмертное сообщение Санна, — ответила я. — Кто написал слово и зачем, мы не знаем. Но его можно проверить как отдельный след.

— Вард, — я встала рядом с ним, глядя ему прямо в глаза. — Известь со шлаком. Медные скобы на секционных плитах. Вы узнали это место. Не молчите. Что это за подвал?

Кайрен помолчал несколько секунд. Его взгляд потяжелел. Только затем он тихо произнес:

— Старый дом допросов. Закрытый комплекс тайной канцелярии на границе Кожевенного тупика.

— Он заброшен?

— Шесть лет назад Старый дом вывели из реестра действующих тюрем, — сказал Кайрен. — Его стены белили известью со шлаком, а в нижнем ярусе стояли старые медные крепления. Совпадение слишком точное, чтобы его игнорировать. Но это след, Селена, не доказательство места обработки.

— А надпись? — я указала на стену. — Что значит «Реестр»?

Кайрен перевел тяжелый взгляд на бурые буквы:

— Чёрный реестр. Секретный архив Палаты дознания, который велся семь лет назад, во времена первых мятежей. Туда заносились дела, по которым признания выбивались силой, а смертные приговоры утверждались без открытого суда. Дела, которых официально никогда не существовало. Орел Санн был главным хранителем этого реестра до того, как Рош объявил старые архивы уничтоженными.

В комнате разом стало тесно и неподвижно.

Чёрный реестр получил вес не как готовый ответ, а как проверяемый след. Слово на стене могло оказаться приманкой, попыткой направить расследование или указанием на реальный старый архив. Пока мы не увидим сам реестр и его цепь хранения, ни одного из этих вариантов нельзя было назвать фактом.

— Время вышло! — от дверей рявкнул капитан Венн, шагая в комнату с обнаженным палашом в руке. — Солдаты, забрать тело! Эксперта и арестанта выставить вон!

Я развернулась к офицеру, выпрямившись во весь рост. Во мне больше не было сомнений — была лишь холодная, яростная уверенность профессионала, поймавшего след:

— Назад, капитан Кел!

Мой голос хлестнул по комнате, заставив гвардейцев замереть.

— В протокол внесено следующее заключение, — я указала рукой на пергамент пристава, где уже чернели ровные строки. — Смерть гражданина Орла Санна наступила не менее шести часов назад вне пределов данного помещения. Место происшествия подверглось умышленному загрязнению и фальсификации. На теле зафиксированы следы посмертной транспортировки, глубокие вмятины от медных крепежных скоб и фрагменты промышленной известковой пыли. В ране шеи обнаружен незавершенный контур эхо-пришивки.

Я посмотрела прямо в налитые кровью глаза Венна:

— На основании статьи сороковой Устава судебных прерогатив я накладываю арест на тело Орла Санна как на вещественное доказательство чрезвычайной государственной важности. Тело поступает в распоряжение Палаты телесных свидетельств и будет немедленно перевезено в судебный морг под охраной приставов Высшего суда. Если вы или ваши люди попытаетесь коснуться носилок — это будет оформлено как силовое нападение на судебный конвой с целью сокрытия улик государственного заговора.

Венн побледнел. Его пальцы судорожно стиснули рукоять палаша, желваки заходили ходуном. Взгляд метнулся к печати трибунала, потом к приставам Дейна. Палаш так и не вышел из ножен.

— Вы играете с огнем, госпожа Рей, — прошипел капитан, загоняя клинок обратно в ножны. Металл лязгнул с сухим, зловещим скрежетом. — Вы вцепились в труп, который утянет вас на дно вместе с Вардом. Запомните этот день. Очень скоро вы будете умолять о том, чтобы вам позволили уйти обратно в ваш морг.

— Приставы, подготовьте покойного к транспортировке, — бросила я, не удостоив офицера ответом. — Опечатать носилки личной пломбой. В морг — по прямому маршруту через Верхнюю заставу.

Венн круто развернулся на каблуках и широким, тяжелым шагом вылетел из кабинета, бросив своим гвардейцам короткую команду уходить. Топот их кованых сапог быстро затих в узком переулке.

Я тяжело оперлась о край письменного стола, переводя дыхание. Левая рука ныла тупой, противной ломотой, колени мелко дрожали от пережитого напряжения, но внутри горело холодное пламя.

Кайрен подошел ко мне. На этот раз привычного отчуждения в его взгляде почти не осталось:

— Вы только что объявили войну дворцовой страже, госпожа Рей. Венн не забудет этого унижения.

— Я защитила чистоту доказательств, дознаватель Вард, — я закрыла замки чемодана, резко затянув кожаные ремни. — А теперь ваша очередь отвечать. Старый дом допросов. Где он находится?

Кайрен повернулся к окну, за которым сгущались ранние зимние сумерки.

— На границе Кожевенного тупика и старых скотобоен. Здание заброшено и опечатано судебными печатями. Но войти туда без официального ордера трибунала — государственная измена. Если нас поймают там, Дейн не сможет прикрыть нас никакими мандатами.

— Десять дней нам дали вчера, дознаватель, — тихо напомнила я, заглядывая ему прямо в глаза. — И первый уже почти прошёл.

Глава 5

Зимний день в столице угасал грязно и быстро, словно лампадное масло, разбавленное речной водой.

К четырем часам пополудни серые каменные громады Верхнего замка окончательно растворились в липком, сизом тумане. С реки тянуло мелкой ледяной крупой вперемешку с угольным чадом печей. Наш экипаж — тяжелая карета с решетчатыми стеклами и гербовой плашкой Высшего суда на дверцах — полз по кривым улочкам слободы Кожевников медленно, кренясь на обледенелых колеях. За окном тянулись глухие бревенчатые заборы, заваленные дубильной корой, смерзшиеся штабеля дров и приземистые, почерневшие от копоти бараки, в которых селились поденщики, отставные солдаты и мелкие ведомственные переписчики.

Внутри кареты стоял лютый холод. Двое конных приставов Дейна мерно покачивались в седлах по обе стороны от колес, держа ладони в толстых рукавицах на рукоятях казенных палашей. Они не вмешивались, но их присутствие напоминало: до истечения срока осталось девять суток с четвертью, а Кайрен Вард по-прежнему остается обвиняемым.

Кайрен сидел напротив меня. Его темно-серое суконное пальто было застегнуто под самый подбородок, воротник поднят, скрывая резкую линию челюсти. На его правом запястье серебряная пластина судебного маяка слабо и ритмично пульсировала тусклым белым светом, отслеживая каждый наш поворот. Он не закрывал глаз. Его серые зрачки непрерывно скользили по переулкам, оценивая углы перекрестков, ширину проездов и тени в подворотнях с той привычной, въевшейся в кости настороженностью, которая выдавала в нем бывшего командира следственных групп.

В моих руках лежал найденный на месте гибели Санна лоскут пергамента с карандашной пометой. Единственный уцелевший след, связывавший разгромленный кабинет архивиста с живым человеком.

— Михел Рут, — произнесла я, когда карету в очередной раз тряхнуло на колдобине. Пар от дыхания осел инеем на шерстяном шарфе. — Вы работали с ним лично?

Кайрен повернул голову. В полумраке кареты черты его лица казались высеченными из кремня.

— Семь лет назад, — ответил он ровно, без пауз и попыток оправдать свое прошлое. — Когда дела особой категории вели через Старый дом. Рут не был дознавателем. Он служил старшим писарем регистрационной палаты. Человек, чьей единственной обязанностью было сидеть за перегородкой допросной камеры, макать перо в железные чернила и вносить в книги учета каждое слово, дату и номер приговора. Без его подписи ни одна страница не ложилась в архив.

— Он знал, что заносили в Чёрный реестр?

— Он сшивал его тетради, — Кайрен чуть сузил глаза, глядя в мутное стекло. — Но шесть лет назад, когда служба дознания перешла на новый устав, Рута уволили в отставку по состоянию здоровья. Ему назначили казенное содержание и взяли бессрочную подписку о неразглашении. Если Санн оставил его имя рядом с пометкой о реестре, значит, Рут был последним, кто регистрировал перемещение этих томов перед закрытием здания.

— И он боится вас, — констатировала я.

— Он боится всех, кто носит форму канцелярии. В его понимании следователь за порогом означает только одно: свидетеля пришли ликвидировать.

Карета скрипнула тормозными колодками и замерла у глухого тупика.

Дом номер тринадцать по Кривому переулку выглядел так, словно его забыли снести еще в прошлую войну. Кособокий двухэтажный сруб из прогнивших сосновых бревен врос в мерзлую грязь почти по самые подоконники. Крошечные окна нижнего яруса были наглухо забиты нестругаными досками. Из кирпичной трубы на замшелой крыше поднимался едва заметный, чадный сизый дымок: внутри топили печь торфом или сырыми щепками.

Пристав спрыгнул на мостовую, скрипнув подкованными сапогами по насту, и распахнул дверцу:

— Мы на месте, госпожа эксперт. Задний проход заколочен, живых следов во дворе нет.

— Ждите у калитки, — распорядилась я, натягивая капюшон и придерживая поврежденную левую руку у груди. — Внутрь не входить, если я не позову.

Мы подошли к низкой калитке. Кайрен нажал плечом — ржавая железная петля взвизгнула, ломая ледяную корку. Двор был завален старыми бочками и сгнившими обрезками кожи; узкая тропинка к крыльцу была едва протоптана, словно хозяин не выходил со двора неделями. На крыльце густо пахло плесенью, кислой капустой и застарелым, въевшимся в дерево страхом.

Кайрен поднялся по ступеням и постучал.

Три коротких, размеренных удара костяшками пальцев. Затем пауза — ровно на два вдоха — и еще два удара. Старый служебный ритм ночной курьерской связи.

За дверью мгновенно стих слабый шорох. Послышался судорожный, сдавленный вдох, затем торопливое шлепанье войлочных туфель по половицам и металлический лязг тяжелого засова.

Дверь приоткрылась на пару дюймов, удерживаемая толстой кованой цепочкой. В образовавшейся щели блеснул воспаленный, слезящийся глаз, окруженный сеткой старческих морщин:

— Кто там?.. Уходите. Я никого не принимаю… У меня ничего нет…

— Открывай, Михел, — произнес Кайрен.

Он говорил негромко, но в звуке его голоса прозвучала та сухая, непререкаемая сила власти, которую не могли стереть ни годы затворничества, ни судебные маяки на его запястьях.

За дверью что-то глухо стукнуло о пол — старик выронил железную кочергу или совок. Цепочка задрожала, зазвенела о косяк, и в темном проеме послышался тонкий, прерывистый хрип:

— Господин… господин Вард?.. Но в утренних ведомостях… глашатаи на углах кричали…

— Открой дверь, Рут, — повторил Кайрен без нажима, но цепочка тотчас упала из паза.

Створка отворилась внутрь.

На пороге стоял человек, чье тело несло на себе несмываемый отпечаток канцелярской каторги. Ему вряд ли было больше пятидесяти пяти, но глубокая сутулость, ввалившиеся небритые щеки и трясущиеся плечи делали его похожим на дряхлого старика. Он кутался в потертый суконный кафтан с оторванными пуговицами. Пальцы его правой руки были сведены профессиональным ревматизмом переписчика: узловатые суставы деформированы, под ногтями въелась чернильная копоть, которую невозможно было отмыть.

Увидев Кайрена во весь рост, Рут попятился назад, шаркая подшитыми войлоком опорками по грязному полу прихожей. Его глаза расширились от паники, челюсть задрожала:

— Вы… вы пришли за мной?.. Я ничего не знаю, господин Вард! Клянусь Престолом, я сдал все описи! Я шесть лет не подходил к архивам!..

— В дом, госпожа Рей, — бросил мне Кайрен, переступая порог и не удостоив старика ответом.

Я вошла следом, прикрыла за собой тяжелую дубовую дверь и опустила внутренний засов.

Комната была крошечной, душной и вымороженной у самого пола. В углу чадила круглая железная печь, от которой пахло тлеющим торфом и горелым железом. На покосившемся столе из некрашеных досок мерцала единственная сальная свеча, освещая железную кружку с остывшим настоем полыни и краюху зачерствелого хлеба. Ни книг, ни свитков, ни чернильниц вокруг не было: Рут панически вычистил свое жилище от любых предметов, способных напомнить о прежней профессии.

Старик забился в угол между топчаном и бревенчатой стеной, вжав голову в плечи. Его дыхание сбилось, стало частым и поверхностным, на впалых висках блеснули капли холодного пота. Он смотрел на Кайрена снизу вверх, как смотрят на палача, пришедшего зачитать смертный приговор.

— Сядь, Михел, — Кайрен остался стоять посреди комнаты, не снимая пальто.

Его темная фигура нависала над помещением. В его осанке не было театральной угрозы, но в ней сквозила холодная, привычная собранность государственного дознавателя, начинающего процедуру.

— Сегодня утром был убит Орел Санн, — произнес Кайрен. Слова падали в тишину комнаты с весом могильных камней. — Его нашли в собственном кабинете на Набережной. Горло перерезано. До него погибли нотариус Дарек Морн и архивист Корнелий Вейн.

Рут судорожно всхлипнул. Его пальцы вцепились в ворот кафтана, раздирая старую ткань:

— Санн?.. Орел мертв?.. Создатель всемогущий… Значит, они начали чистить списки… Я предупреждал его: брось эти бумаги, беги из города!..

— Кто начал чистить списки, Рут? — Кайрен сделал шаг ближе.

Его голос изменился. Он не повысил тона, но в интонации прорезалась та профессиональная, давящая сталь, с которой коронные следователи ведут принудительный опрос. Кайрен задавал вопрос не из праздного любопытства: за его словами стояло жесткое служебное намерение выбить признание, получить факт любой ценой.