Ведьма для проклятого дознавателя

— Сядьте на место, господин секретарь, — я заставила свой голос звучать сухо, почти механически, методично вытирая пальцы чистой льняной салфеткой. — И замолчите. Пока протокол первичного осмотра не заверен моей печатью, в этом помещении командует устав судебной медицины, а не ваша канцелярия.

Валлен задохнулся от возмущения:

— Вы пособничаете государственному изменнику, Рей!

— Я фиксирую материальные факты.

Я аккуратно положила салфетку на инструментальный лоток и повернулась к конторке, где за высокой деревянной стойкой застыла Тесса. Ее пальцы в шерстяных митенках судорожно сжимали гусиное перо, круглое лицо осунулось, но в темных глазах за стеклами очков горело профессиональное упрямство.

— Тесса. Страница сопоставительных процедур открыта?

— Открыта, Селена, — четко отозвалась она, промокая кляксу на полях сухого пергамента. — Номер дела: тридцать три, дробь казначейская. Тело нотариуса Дарека Морна. Время фиксации аномалии — шестой час по полуночи.

— Занеси в журнал предварительный вывод, — продиктовала я, не глядя на шипящего от злости Валлена. — Первое: ткани гортани несут следы посмертного хирургического вмешательства с внедрением инородного металлического проводника. Второе: речевой отклик тела не является естественным Последним отзвуком и воспроизводит заученную формулировку. Третье: магический контур замкнут на индивидуальную подпись Клятвы Отзвука.

Кайрен опустил глаза на мёртвое лицо Морна.

— Наличие подписи само по себе не объясняет механику ее появления, — произнес он. — Клятва — это не штамп на канцеляристской бумаге. Ее нельзя срезать ножом и перенести на чужую плоть.

— Вот это мы сейчас и проверим, — я подошла к инструментальному шкафу и правой рукой достала с полки узкий плоский футляр из темного сланца. — Ваше присутствие здесь, дознаватель Вард, пока подтверждается только этой раной. Вы утверждаете, что не прикасались к Морну. Но я не верю словам. Моя задача — выяснить, реагирует ли эта искусственная петля в горле на источник своей подписи, или мы имеем дело с чем-то другим.

Кайрен чуть приподнял бровь:

— Вы хотите провести сопряжение?

— Я хочу провести контролируемый тест проводимости. И правила в этом зале устанавливаю я.

Я положила футляр на свободный край гранитного стола, прямо возле окоченевшего плеча покойного нотариуса, и откинула крышку. На тонком слое серой шерсти лежали две тончайшие серебряные иглы, соединенные витым волосяным проводником, и пластинка полированного речного сланца — идеального нейтрализатора, гасящего паразитные колебания.

— Слушайте меня внимательно, Вард, — я выпрямилась, глядя ему прямо в глаза. В серых зрачках дознавателя отражались два тусклых огонька стенных масляных ламп. — Первое правило: никакого глубокого чтения. Одно глубокое чтение уже сделано. Второе я не стану тратить на этот тест: ограничусь исключительно поверхностным контактом с наружным контуром пришивки.

Кайрен молча кивнул, принимая условие.

— Второе правило: процедура будет немедленно прервана по первому моему слову, если возникнет угроза разрушения тканей тела или нестабильность отклика. Третье: вы зададите ровно один вопрос. Контрольный. Никаких допросных серий, никаких юридических ловушек. Один короткий вопрос, требующий фактического ответа.

— Согласен, — его голос оставался ровным, без малейшей тени раздражения.

— И четвертое. Главное.

Я повысила голос, чтобы меня слышали и гвардейцы, и сжавшийся в углу секретарь:

— Правило телесного согласия. Вы находитесь под следствием, но ваше тело принадлежит вам, а не Короне. Я не коснусь вашей метки без вашего прямого, высказанного вслух разрешения. И вы не посмеете коснуться инструментов или тела без моей команды.

На губах Кайрена на долю секунды мелькнула жесткая, почти горькая складка. Он не отвёл взгляда.

— Вы имеете мое полное согласие на контакт в рамках установленной процедуры, госпожа Рей, — произнес он отчетливо, с расстановкой. — Приступайте.

— Тесса, протокол номер два, — бросила я через плечо. — Фиксируй время начала.

— Зафиксировано, — скрипнуло перо.

Я глубоко вдохнула ледяной воздух подземелья, изгоняя из пальцев остаточную дрожь.

Левая рука по-прежнему оставалась наполовину чужой, поэтому всю точную механическую работу пришлось взять на себя правой. Я взяла первую серебряную иглу и осторожно, едва касаясь посиневшей кожи, подвела ее кончик к правому углу разреза на шее Морна — туда, где из рассеченной фасции выступал крошечный завиток металлической нити.

Ткань трупа была холодной, плотной, как мокрая кожа дубленого сапога.

Вторую иглу, закрепленную на сланцевой пластине, я повернула острием к Кайрену:

— Положите предплечье на край плиты. Не ближе трех дюймов к срезу. Закатайте рукав.

Вард молча расстегнул серебряную запонку на манжете и сдвинул плотную черную ткань камзола до середины предплечья.

Кожа на его руке была светлой, обветренной, покрытой мелкими белесыми черточками старых шрамов, полученных явно не в уютных кабинетах судебной канцелярии. Но поверх этих отметин властвовал узор Клятвы. Черные ритуальные знаки казались живыми, застывшими в напряженном ожидании. От его руки исходило сухое, тяжелое тепло — так пахнет нагретый на солнце базальт перед грозой.

— Я соединяю контур, — предупредила я, глядя ему в лицо. — Подтвердите согласие.

— Подтверждаю, — твердо отозвался Кайрен.

Я опустила сланцевую пластину с контактом прямо на основание черной вязи у его запястья.

Камень слабо щелкнул.

В ту же секунду мир внутри меня отозвался знакомым, ледяным покалыванием.

Никакого мистического единения между нами не произошло. В магии телесных следов не существовало книжных восторгов или слияния душ: магия Эйвара была жесткой, материальной и требовала строгого соблюдения законов сопротивления материалов. Я почувствовала лишь физический холод серебра под своими пальцами и слабое поверхностное гудение, побежавшее по проводнику от мертвой плоти к живой.

Моя собственная травма в левой кисти ныла сама по себе — глухо, тупо, напоминая о цене утреннего погружения. Проклятие Кайрена тлело в его собственных сухожилиях. Боль не перетекала по серебряной нити: мы были изолированы друг от друга сланцевой преградой, оставаясь двумя сторонними наблюдателями у края чужой могилы.

— Цепь замкнута, — произнесла я, удерживая иглу у раны Морна. — Поверхностное чтение активно. Дознаватель Вард, ваш контрольный вопрос. Ровно один.

Кайрен опустил взгляд на мёртвое лицо нотариуса.

Черты его лица мгновенно ожесточились, превратившись в ту самую непроницаемую маску, перед которой в камерах дознания ломались матерые заговорщики. Он не стал задавать патетических вопросов о виновности и не стал требовать признания в собственном оправдании. Дознаватель выбрал факт — конкретный, нейтральный, не имеющий отношения к тексту утреннего обвинения:

— Дарек Морн, — голос Кайрена прозвучал низко, ровно, наполнив тишину зала давящей акустической силой. — Какого цвета сукно лежало на твоем конторском столе перед уходом из казначейства?

Вопрос повис в морозном воздухе.

И в ту же долю секунды система дала сбой.

На запястье Кайрена черные полосы Клятвы Отзвука внезапно вздулись, словно под кожу плеснули горячего дегтя, и вспыхнули тусклым, едва заметным багровым свечением.

Вард судорожно втянул воздух сквозь стиснутые зубы.

Его челюсти сжались с такой силой, что на скулах заходили желваки, а по виску, несмотря на подвальный холод, покатилась крупная капля пота. Пальцы его правой руки судорожно впились в край гранитной плиты, костяшки побелели. Его тело сотряс короткий, мучительный спазм — проклятие среагировало на контакт с пришивкой аномальной, острой болью, словно его нервы полоснули раскаленной проволокой.

Он не закричал, но я видела, как побелели его губы: боль была настоящей, физической, раздирающей плоть изнутри. Но это была егоболь, запертая в пределах его тела.

Ко мне через серебряный проводник пришло совершенно иное ощущение.

Я зафиксировала лишь сухой, вибрирующий толчок поверхностного резонанса — мертвая ткань под моей иглой откликнулась на звук его голоса точно так же, как струна арфы откликается на удар нужного молоточка. В ране Морна не было боли. В ней не было сознания. Там был лишь механический отклик металла на поданную команду.

Нижняя челюсть покойного нотариуса дернулась вниз.

Раздался влажный, омерзительный щелчок натянувшихся сухожилий. Серые, подернутые бельмами глаза трупа остались абсолютно неподвижными, уставленными в темные своды потолка, но из рассеченной гортани вырвался звук.

Гладкий. Ровный. Чудовищно монотонный:

— Смертельное ранение нанесено королевским дознавателем Кайреном Вардом во дворе архива Казначейства с применением запрещенного клятвенного клинка. Подтверждаю для протокола Высшего суда.

Тот же самый текст.

Слово в слово. Звук в звук. С той же неестественной, поставленной канцелярской интонацией, без малейшей попытки ответить на вопрос о цвете сукна.

— Разомкнуть цепь! — крикнула я и резко сдернула сланцевую пластину с руки Варда.

Серебряная нить соскочила.

Лиловый отблеск в ране мгновенно угас. Мертвец замолк на полуслове, его челюсть осталась приоткрытой, а голова бессильно завалилась набок, стукнувшись затылком о гранитный бортик стола.

Кайрен тяжело, хрипло выдохнул, опершись обеими руками о плиту. Его лоб блестел от испарины, пальцы правой руки мелко подрагивали, но взгляд оставался острым и ясным. Он выдержал приступ на ногах, не позволив себе даже опереться о плечо стоявшего рядом конвойного.

— Вы… вы слышали?! — взвизгнул Валлен, потрясая кулаками. — Он повторил это снова! В присутствии подозреваемого! Чего вам еще надо, Рей?!

— Мне нужны работающие мозги в вашей голове, Валлен, — отрезала я, бросая инструменты на салфетку. Руки слегка дрожали от напряжения, но голос звучал твердо. — Тесса, зафиксируй результат сопоставительного теста. Дословно.

Тесса быстро застрочила по пергаменту:

— Вопрос дознавателя Варда касался цвета конторского сукна. Полученный речевой отклик полностью проигнорировал содержание вопроса и воспроизвел формулу первичного обвинения.

Я повернулась к чиновнику, заставляя его встретить мой взгляд:

— Вы понимаете, что это значит, Валлен? Если бы перед нами был подлинный Последний отзвук, тело либо назвало бы цвет сукна, если этот образ сохранился в сенсорной памяти последнего часа жизни, либо промолчало бы, если Морн не помнил этой детали. Мертвые не умеют увиливать от ответа. Они не способны хитрить.

Я сделала шаг к столу и указала пальцем на раскрытую рану нотариуса:

— Но это тело не отвечает на содержание вопроса. Внедрённая конструкция реагирует на сам вопрос Варда и его клятвенную подпись, а затем запускает заранее заложенную формулу. Как именно это устроено, мы пока не знаем.

Валлен нервно сглотнул, бросив затравленный взгляд на Кайрена:

— Это… это ваши ведьмовские домыслы! Даже если это ключ — это его ключ! Его личная метка! Кто, кроме самого Варда, мог запереть рану его собственной Клятвой?!

— Этого мы пока не знаем, — я посмотрела на Кайрена.

Дознаватель расправил манжету, закрывая обожженное приступом запястье. На его лице не было облегчения. Для Высшего суда этот эксперимент пока доказывал лишь то, что его магическая подпись присутствует на месте преступления. Как она туда попала — оставалось темной, неразрешенной бездной.

— Вы почувствовали отдачу проклятия, Вард? — спросила я, понизив тон.

— Почувствовал, — сухо ответил он. — Моя Клятва не должна была так реагировать на мёртвое тело. Но в момент вопроса возник болезненный отклик. Причину я не знаю.

— Не объясняйте того, чего не можете доказать, — оборвала я его, возвращая разговор в границы судебной строгости. — Ваша боль — это наблюдаемый факт, но не юридическое алиби. Вы всё еще остаетесь главным обвиняемым. Пока мы доказали лишь одно: пришивка носит искусственный характер и реагирует на вашу метку по заложенному в неё механизму. Но вы могли изготовить этот алгоритм сами, чтобы запутать следствие.

Кайрен чуть сузил глаза, выдерживая мой укол без тени обиды:

— Справедливое замечание, госпожа Рей. Один случай всегда можно списать на уловку изощренного убийцы.

— Именно. Один случай — это подозрение. Но если эта конструкция серийная…

Я резко развернулась к конторке:

— Тесса. Кого доставили во вторую стенную нишу вчера в сумерках?

Тессе не понадобилось объяснять дальше. Ее пальцы заструились по страницам гроссбуха, переворачивая плотные листы:

— Корнелий Вейн. Младший секретарь архива Высшего суда. Тридцать два года. Доставлен из собственного дома на улице Гончаров с направлением на стандартную процедуру консервации.

Валлен мгновенно вскинулся, в его голосе снова зазвенели истерические нотки:

— Рей, не смейте трогать Вейна! Он не имеет никакого отношения к делу казначейства! Он умер в собственной постели от внезапного удара, лекарь квартала зафиксировал остановку сердца! На него нет предписания трибунала!

— На его коробе стоит временная пломба Палаты, господин секретарь, — я подошла к четвертой нижней нише в дальней стене зала. — До тех пор пока я не подписала свидетельство о погребении, любое тело в этом подвале находится под моей исключительной юрисдикцией. И если вы попытаетесь прикоснуться к замку без постановления суда, гвардейцам придется выбирать, кого из нас арестовывать первым.

Валлен открыл рот, но Кайрен сделал едва заметный шаг в его сторону — и секретарь благоразумно захлопнул челюсти, вжимаясь в дверной косяк.

— Открывай, Тесса, — приказала я.

Моя помощница дернула тяжелый железный рычаг у стены.

С глухим, ржавым скрежетом металлическая заслонка четвертой ниши поползла вверх по пазам. Из темного каменного нутра пахнуло морозным солевым духом и застоявшимся холодом. Служка ухватился за кожаные ремни и с натужным скрипом выкатил на середину зала цинковый короб на деревянных полозьях.

Мы с Кайреном подошли к коробу одновременно.

Внутри лежал молодой мужчина. Худощавое, бледное лицо с тонкими чертами, русые волосы, смерзшиеся на лбу, заострившийся нос. На нем была простая ночная полотняная сорочка без воротника, чистая, без единого пятна крови или следов борьбы. Руки аккуратно сложены на груди. Классическая картина внезапной сердечной смерти во сне, не вызывающая подозрений у дежурных надзирателей.

Я натянула свежие перчатки из телячьей кожи.

Левая кисть по-прежнему слушалась скверно, поэтому голову покойного архивиста я приподняла правой рукой, осторожно запрокидывая подбородок к свету подвесного фонаря.

Кожа на шее Вейна казалась гладкой, нетронутой. Никаких рваных ран, никаких колотых повреждений сонной артерии, как у нотариуса Морна.

Но когда я пальцем слегка натянула естественную складку под нижней челюстью, прямо над подъязычной костью, я увидела это.

Тончайший белесый след. Длиной не больше двух дюймов. Края разреза были сведены с идеальной, почти ювелирной аккуратностью и запечатаны тонкой пленкой прозрачного анатомического клея, который обычно используют мастера для сокрытия учебных швов.

— Скальпель, — тихо сказала я.

Тесса молча подала инструмент с костяной ручкой.

Я кончиком лезвия подцепила край прозрачной пленки. Клей отошел с легким, сухим шорохом. Края разреза разошлись в стороны. Внутри не было крови — сосуды были пусты, вмешательство производилось задолго после того, как сердце архивиста сделало последний удар.

И там, в глубине межмышечной фасции, обвивая хрящи гортани, тускло блеснула тончайшая серебряно-медная нить.

Такая же. Внедренная тем же инструментом, по той же анатомической схеме, с тем же направлением витков.

В зале морга стало так тихо, что слышно было, как на улице, далеко за толстыми стенами фундамента, глухо завывает ночная метель.

Гвардейцы конвоя невольно подались вперед, их лица вытянулись. Даже Валлен, замерев с полуоткрытым ртом, перестал дышать, глядя на раскрытую шею переписчика.

— Он не был знаком с Морном, — негромко произнес Кайрен, глядя на рану сверху вниз. В его глазах стояла тяжелая, непроглядная тьма. — Вейн шесть лет переписывал старые следственные описи в архиве трибунала. Он не выходил из бумажных подвалов неделями.

— Проверим контур, — я взяла серебряную иглу.

Я не стала просить согласия Кайрена и не стала замыкать цепь на его живую руку. Мне не нужен был повторный болезненный отклик проклятия. Чтобы проверить наличие матрицы, достаточно было ничтожного статического импульса — обычной искры поверхностного ведьмовского тепла, поданной прямо на срез металлического проводника.

Я коснулась серебряной нити в горле мёртвого переписчика.

Искра соскочила с острия иглы крошечной синей точкой.

Тело Вейна не шевельнулось. Его закрытые глаза не дрогнули, руки остались лежать на груди.

Но из неподвижного, пересохшего рта, с тем же сухим, щелкающим звуком расправившихся связок, вырвался знакомый голос.

Тот же гладкий, монотонный тон. Те же чиновничьи интонации. Те же самые, чудовищные в своей абсурдности слова:

— Смертельное ранение нанесено королевским дознавателем Кайреном Вардом во дворе архива Казначейства с применением запрещенного клятвенного клинка. Подтверждаю для протокола Высшего суда.

Звук растаял под сводами, оставив после себя ощущение липкого, холодного кошмара.

Человек, умерший в собственной постели от остановки сердца, не имевший на теле ни единой царапины, заявлял мёртвому залу, что ему перерезали горло клятвенным клинком в темном переулке возле Казначейства.

Тесса опустила перо на стол. Ее пальцы дрожали:

— Это… это конвейер. Они шьют один и тот же текст в разные тела.

Я стянула перчатку с правой руки и выпрямилась, чувствуя, как холодная, безжалостная ясность вытесняет остатки сомнений:

— Зафиксируй в книге учета, Тесса. Второе тело. Корнелий Вейн. Обнаружена идентичная искусственная конструкция в подъязычной зоне с внедрением металлического проводника. При активации воспроизводит ту же формулу обвинения, несмотря на отсутствие прижизненных травм шеи.

Я повернулась к Валлену. Секретарь больше не кричал. Он смотрел на два раскрытых гроба с выражением загнанного, парализованного ужаса — теперь даже до его мелкого чиновничьего ума дошло, что он оказался свидетелем машины, которая при малейшем сбое сотрет в порошок его самого.

— Вы всё еще хотите немедленно отвезти Варда на эшафот, Валлен? — негромко спросила я. — Или рискнете объяснить председателю Дейну, почему труп тихого архивного переписчика утверждает, что дознаватель зарезал его клинком возле казначейских складов?

Чиновник сглотнул вязкую слюну, судорожно вжав голову в плечи, и промолчал.

Кайрен стоял между двумя секционными столами. Высокий, темный, неподвижный. На его запястье всё еще тлела черная полоса проклятия, но теперь между нами не было прежней глухой стены.

Он всё еще оставался центральным подозреваемым. Ни одно слово этого мёртвого признания не доказывало, что он невиновен — мы по-прежнему не знали, чья рука держала нож, каким образом подпись его Клятвы оказалась внедрена в эти тела и не стоял ли за этой чудовищной схемой его собственный, скрытый расчет.

Но мы установили первое незыблемое правило нашей совместной работы: факты не подчиняются приказам канцелярии.

— Два тела, госпожа Рей, — произнес Кайрен, глядя мне прямо в глаза. — И оба говорят чужим голосом.

— Два тела, — подтвердила я, пряча поврежденную левую руку в карман форменного плаща. — И утро уже наступило. Скоро откроются двери Высшего суда, Вард. И нам придётся объяснить Высшему суду, что именно мы здесь обнаружили.

Глава 3

В полдень над Коронной площадью ударили тяжелые колокола Высшего суда.

Их было семь — по числу старейших судебных палат королевства. Низкий, вибрирующий гул сотен пудов колокольной бронзы тяжело пробивал морозный воздух, прокатывался по каменным мостовым, отдавался в зубах и костях, заставляя затихать уличных торговцев, разносчиков дров и конных патрульных у въездных ворот. В столице издавна говорили: когда звонят семь колоколов, закон не знает снисхождения, а палач правит лезвие.

Для меня этот колокольный звон звучал как начало обратного отсчета.

Пальцы моей левой руки в шерстяной митенке оставались деревянными, непослушными. Онемение после первого глубокого чтения опустилось до запястья тупой, ноющей болью. Второе глубокое чтение в пределах двенадцати часов ещё допускалось, но после него безопасного запаса не оставалось: третье уже грозило необратимым повреждением нервов. Прежде чем покинуть промерзший подвал, я заставила Тессу перепроверить каждую пломбу. Мы заперли Морна и Вейна в отдельных цинковых коробах, залили стыки створчатых крышек бальзамировочным воском и навесили личные рунические печати. Тесса осталась в морге — бледная, взвинченная, со сжатым в пальцах стальным стилетом для разрезания бумаг, пообещав, что не подпустит к телам ни одного чиновника канцелярии без письменного распоряжения трибунала.

Я несла с собой два кожаных тубуса. В одном лежали заверенные выписки из регистрационного журнала и схемы посмертных повреждений, во втором — срезы тканей с медными нитями эхо-пришивки, залитые прозрачной смолой на стеклянных пластинах.

Мы поднимались по широкой гранитной лестнице Судебного дворца.

Впереди торопливо семенил секретарь Валлен, поминутно оглядываясь через плечо, комкая влажными пальцами бархатные полы камзола и бросая на нас затравленные взгляды. Позади, чеканя шаг подкованными сапогами по обледенелому камню, шли четверо гвардейцев в полированных кирасах.

А в центре конвоя шагал Кайрен Вард.

Его не заковали в колодки, но на его запястьях сомкнулись тяжелые медные наручники с рунами глушения — уставная мера предосторожности против боевых чародеев, абсолютно бесполезная против его собственного проклятия. Металл звенел при каждом движении, но Кайрен шел так, словно не замечал ни конвоя, ни десятков любопытных взглядов судебных клерков, жавшихся к стенам. Высокий, сухощавый, в расстегнутом темно-сером пальто, он нес свою вину и свое проклятие с той пугающей, несломленной грацией, которая заставляла случайных прохожих уступать дорогу. Ветер с реки бросал ему в лицо колючий снег, но лицо оставалось собранным и непроницаемым.

Мы миновали тройной досмотровый караул, где стража дважды перепроверила мои экспертные печати, и поднялись на третий ярус дворца, в Малую коллегию трибунала.

Здесь колокольный гул наконец стих, разбившись о трехфутовые стены из белого тесаного известняка.

Зал Малой коллегии дышал вековым величием и холодом, перед которым отступали любые человеческие страсти. Высокие стрельчатые окна с мелкой свинцовой расстекловкой выходили на площадь. Под массивными стропилами из мореного дуба висели тусклые хрустальные люстры с незажженными свечами, а вдоль стен высились шкафы с тысячами томов судебных прецедентов. В центре комнаты стоял длинный судейский стол, застеленный темно-синим вытертым сукном, за которым вершились дела, не предназначавшиеся для ушей толпы.

За столом нас ждали двое.

Слева сидел председатель Высшего суда Астер Дейн. Мужчина сорока восьми лет, подтянутый, с коротко остриженными пепельно-седыми волосами и резким, хищным профилем. Его выцветшие серые глаза смотрели сквозь тонкие круглые очки с тем холодным, препарирующим спокойствием, которое появляется у людей, видевших слишком много человеческой грязи. На его плечах покоилась тяжелая судейская мантия с серебряными весами на фибуле. Дейн не был сторонником реформ и не испытывал сочувствия к обвиняемым, но в судебном сословии его уважали за патологическую преданность букве устава: председатель скорее дал бы отсечь себе руку, чем подписал приговор с нарушенной доказательной цепью.

А справа от него стоял человек, чья тень уже много лет накрывала все допросные подвалы королевства.

Первый юстициар Эрван Рош.

Ему было пятьдесят четыре года, но выглядел он обманчиво крепким и полным скрытых сил. Высокий, широкоплечий, в темно-бордовом камзоле с собольей оторочкой и массивной золотой цепью королевского советника. Его породистое, гладко выбритое лицо хранило выражение мягкой, почти отеческой благожелательности, но под тяжелыми веками горели темные, внимательные глаза безжалостного государственного деятеля.

Рош был учителем Кайрена. Человеком, который выпестовал его, дал ему власть в Палате дознания и когда-то благословил принятие Клятвы Отзвука как высшего инструмента служения Короне.

— Какое прискорбное зрелище, — бархатный, глубокий голос Роша нарушил тишину, мягко раскатившись под сводами зала. Он не повышал тона, но в звуке его голоса звенела неоспоримая власть. — Дознаватель Вард в оковах, приведенный на допрос собственной службой. И госпожа Рей, о чьей профессиональной несговорчивости мне докладывали еще во времена ее выпуска из школы телесного следа. Валлен прислал паническую записку, похожую на бред рыночного гадателя. Трупы, декламирующие уложения трибунала, ведьмовские подозрения, саботаж законной процедуры… Я надеялся, Астер, мы собрались здесь не для того, чтобы разбирать суеверия.