Ведьма для проклятого дознавателя

И старик сломался от одного этого звука.

Рут не просто испугался — он впал в животный, физиологический террор. Его лицо мгновенно посерело, на губах выступила мелкая белая пена. Легкие старика свело мучительным спазмом: он задыхался, судорожно глотая воздух широко открытым ртом, пальцы его ног поджались, а худые плечи заколотила крупная дрожь. Это была не симуляция. Его сердце, изношенное годами страха, не выдерживало прямого давления бывшего следователя: сосуды сузились, кровь хлынула к вискам, причиняя ему острую, реальную физическую боль от задыхающегося тела.

И в ту же секунду эта чужая боль нашла отражение.

На правом запястье Кайрена вздулись вены. Смоляной узор Клятвы Отзвука вспыхнул под кожей тусклым, ядовито-багровым жаром.

Клятва не наказывала за вопросы. Она не оценивала правду или ложь и не читала мысли свидетеля. Но она действовала по железному закону причины: если вопрос Кайрена усиливал или причинял боль живому человеку, этот болевой импульс зеркально возвращался дознавателю. Кайрен давил — старик задыхался от физического ужаса — и эта судорога легких ударила по нервам самого Кайрена.

Правое плечо Кайрена дернулось в жестоком спазме.

Я увидела, как побелели его губы. Мышцы его шеи натянулись, по виску скатилась крупная капля пота, пальцы судорожно сжались в кулак. Боль возвращалась к нему волна за волной, выжигая сухожилия.

Но Кайрен не остановился сразу. Он шагнул еще ближе, нависая над сжавшимся стариком, и в его взгляде полыхнула темная, беспощадная воля следователя:

— Кто приходил к Санну? Где находятся ящики с Чёрным реестром, Михел? Куда ушли книги одиннадцатого года? Говори!

— Не знаю… пощадите… — заверещал Рут, сползая с топчана на пол. Он царапал ногтями некрашеные половицы, из его горла вырывался хриплый, свистящий стон. — В груди… горит… Пощадите, господин дознаватель!..

Еще один вопрос. Еще пара фраз, произнесенных тем же свинцовым голосом приказа — и старый писарь потерял бы рассудок от ужаса. Он выплюнул бы всё, что помнил, назвал бы любой тайник, выдал бы любую зацепку, лишь бы прекратить этот удушливый приступ. Кайрен имел силу сломать его прямо сейчас. Это было быстро, профессионально и чудовищно эффективно. Именно так старая канцелярия добивалась признаний годами.

Я стояла у двери, сжимая в кармане поврежденную кисть. Мое сердце глухо колотилось о ребра. Я не бросилась между ними. Я не кричала и не хватала Кайрена за руки, призывая его к совести: на этом расследовании мы оба стояли на краю могилы, и время таяло. Это было его решением. Только его.

И Кайрен Вард сделал этот выбор.

Он замер.

Его дыхание вырывалось из груди со свистом, лицо исказила гримаса жестокой боли, багровый жар на его руке пульсировал в такт бешеному пульсу задыхающегося писаря. Он посмотрел на старика, бьющегося на грязном полу. Затем — на собственное запястье, где Клятва требовала платы за каждую каплю чужого страдания.

Вард медленно, с видимым физическим усилием разомкнул сведенные судорогой пальцы.

И отступил на два шага назад.

— Довольно, — выдохнул он сквозь зубы.

Голос Кайрена сорвался на сиплый, усталый шепот. Он прекратил допрос и больше не давил вопросом.

Багровое свечение на его руке медленно угасло, оставив под кожей лишь неподвижный угольный рисунок.

В ту же секунду спазм отпустил и старика. Рут рухнул лицом на мерзлые доски, жадно, со всхлипами втягивая ртом холодный воздух сквозь щели в полу. Боль в его грудине начала утихать, приступ паники пошел на спад, оставляя после себя лишь дрожь истощения.

Кайрен тяжело привалился плечом к косяку печи. Его лоб блестел от холодного пота, пальцы правой руки мелко подрагивали.

Он добровольно отказался от быстрого ответа, хотя впереди его ждал Высший суд. Клятва лишь возвращала ему цену боли, которую усиливал его вопрос; остановиться она не заставляла. Он остановился сам.

Я смотрела на него в полумраке душной комнаты, чувствуя, как внутри рушится прежняя холодная стена.

Кайрен не стал другим человеком за эти сутки. Его прошлое не растворилось в тумане, и я по-прежнему не знала, за какие именно грехи он надел на себя это проклятие шесть лет назад. Я не простила его и не питала к нему слепого доверия. Но прямо сейчас, в этой грязной трущобе, он мог продолжить допрос — и сам остановился, хотя это било по его цели и оставляло его под подозрением. Это было твердое, неоспоримое действие. И на этом действии впервые родилось настоящее, устойчивое профессиональное уважение.

Кайрен поднял на меня потемневший от боли взгляд:

— Он не выдержит прямого опроса, госпожа Рей. Сердце старика остановится раньше, чем он закончит фразу. Я больше не прикоснусь к нему вопросом.

— Отойдите к двери, дознаватель, — спокойно произнесла я. — Ваша часть закончена. Теперь говорить буду я.

Кайрен молча отступил в тень угла, прислонившись спиной к бревнам и закрыв глаза, восстанавливая дыхание.

Я подошла к старику. Опустилась на колени прямо на грязный пол рядом с ним, не обращая внимания на пыль. Моя правая рука осторожно коснулась его плеча:

— Поднимайтесь, Михел. Никто больше не кричит на вас. Допроса не будет.

Рут вздрогнул, всхлипнул, с трудом повернул ко мне мокрое от слез и слюны лицо:

— Вы… вы ведьма?.. Вы хотите выжечь мне память?..

— Я эксперт Палаты телесных свидетельств Селена Рей, — ровно ответила я, помогая ему приподняться и сесть обратно на край топчана. — И меня не интересуют ваши признания. Мне не нужны имена ваших начальников. Мне всё равно, кто отдавал приказы семь лет назад. Я здесь не для того, чтобы судить вас за прошлое.

Я пододвинула табурет, села напротив и достала из саквояжа чистый лист пергамента и брусок прессованного угля:

— Давайте поговорим о том, в чем вы разбираетесь лучше любого судьи. О канцелярии. Вы ведь служили переписчиком больше тридцати лет?

Старик заморгал, опешив от резкой смены тона. Его дыхание начало выравниваться, грудная клетка поднималась ровнее:

— Тридцать два года… До самой отставки…

— Как оформляли тома, поступавшие из особых отделов? — спросила я, намеренно понизив голос до мягкой, доверительной полуинтонации. Никаких обвинений. Никаких намеков на заговор. Только физические свойства архивных материалов. — Во что переплетали тетради?

— В свиную кожу… — машинально ответил Рут, и в его голосе прорезались привычные нотки старого канцелярского служащего. Профессиональная рутина возвращала его рассудок из бездны ужаса. — Вымоченную в извести свиную кожу. Без позолоты. Без гербов.

— Чем сшивали листы?

— Вощеным льняным шнуром в четыре сложения. Узлы заливали черной сургучной смолой. На таких делах запрещалось ставить красный коронный воск.

— А ящики? В чем эти тома спускали на нижние ярусы?

— В дубовых сундуках, — Рут судорожно сглотнул, кутаясь в кафтан. — Тяжелых, сколоченных из трехдюймовых досок. По углам они были обиты полосовым железом. Их нельзя было поднять в одиночку, мы спускали их на пеньковых веревках через грузовой люк.

— Опишите этот люк, Михел, — мягко попросила я, водя карандашом по пергаменту. — Не говорите, где находилось само здание. Опишите только помещение, куда опускались сундуки. Какая там была кладка?

Старик потер виски узловатыми, перепачканными чернилами пальцами:

— Камень… Серый гранит внизу, а стены сложены из известняковых блоков. Там было сухо, но ужасно холодно. Стены белили известью вперемешку с печным шлаком — побелка осыпалась хлопьями, если задеть ее плечом. На полу лежали плиты с дренажными канавками. А посередине стоял длинный каменный стол… с медными скобами по бокам. Медь от сырости зеленела, и дежурным приставам велели оттирать ее песком перед каждой сменой.

Я не повернула головы, но краем глаза заметила, как выпрямился в тени Кайрен.

Старик описывал то самое помещение, следы которого я нашла на одежде и обуви покойного Орла Санна. Шлаковая известь, медная патина, каменное ложе. Физический ориентир замкнулся.

— На этих сундуках стояли знаки? — продолжала я, сохраняя безупречное спокойствие. — Личные метки ведомства?

— Казенных гербов не ставили, — старик покачал головой. — Запрещалось. Но мастерская, которая ковала железные обоймы для хранилища… они выбивали на замочных накладках свое клеймо. Чтобы дежурный писарь наощупь, в темноте подвала, мог найти нужный ларь среди обычных архивных ящиков.

— Вы помните форму этого клейма?

Рут замялся. Его мутный взгляд метнулся к темному углу, где неподвижно стоял Кайрен, затем снова вернулся к моим рукам:

— Забылось… Столько лет прошло…

— Попробуйте, Михел, — я осторожно протянула ему брусок угля и пододвинула пергамент к его коленям. — Просто нарисуйте форму металла. Никаких слов. Никаких показаний для трибунала. Только оттиск клейма.

Пальцы старика мелко дрожали, но когда уголь коснулся бумаги, память ремесла взяла свое.

Он вел линии медленно, но абсолютно уверенно. Рука, сорок лет чертившая таблицы и схемы описей, не умела врать в геометрии.

На белом пергаменте проступил четкий, угловатый контур.

Шестиугольный щит с тремя глубокими насечками по верхнему краю. В центре щита был выбит контур разорванной цепи, звенья которой замыкались на стилизованное изображение закрытого замка с узкой, треугольной замочной скважиной.

Физический маркер Старого дома.

Клеймо мастерской, которое Рут связывал с ящиками закрытого следственного комплекса. Для нас это был ориентир, а не доказательство уникальности.

Я аккуратно забрала пергамент, подула на угольную крошку и спрятала лист во внутренний карман саквояжа.

Мы не получили точного адреса тайника. Мы не знали, в какой именно нише или под какой плитой покоятся тома Чёрного реестра. Сам реестр по-прежнему оставался где-то во тьме закрытого здания. Рут сохранил часть информации при себе — он не назвал имен тех, кто забирал дела, и не сказал, кто руководил вывозом. Но теперь у нас был материальный след: железные сундуки с этим клеймом невозможно было перепутать ни с чем другим.

— Спасибо, Михел, — тихо сказала я, поднимаясь с табурета. — Вы помогли закону.

Старик судорожно вздохнул, глядя на свои чернильные пальцы.

Затем он поднял голову. В его выцветших, слезящихся глазах стоял смертный ужас. Он подался вперед, ухватившись скрюченными пальцами за край моего плаща:

— Госпожа эксперт… Вы не понимаете… Вы ищете сундуки, но сундуки — это просто мёртвое дерево и железо… Их нельзя трогать…

Я остановилась, вглядываясь в его искаженное лицо:

— Почему?

Рут испуганно скосил глаза в сторону Кайрена, сглотнул и вжался спиной в бревенчатую стену, судорожно замотав головой. Несколько секунд он только хватал ртом воздух, а потом выдохнул единственные слова, которые решился добавить:

— Спросите хранителя крови…

Он замолчал. Зажал рот обеими руками, опустил голову на колени и забился в угол топчана, больше не реагируя ни на голос, ни на прикосновения. Старый писарь исчерпал свой предел. Вытягивать из него большее означало повторить ту самую пытку, от которой Кайрен отказался четверть часа назад.

Я повернулась к Кайрену:

— Уходим. Здесь мы закончили.

Вард молча толкнул входную дверь, пропуская меня вперед.

Мы вышли на обледенелое крыльцо.

Зимний вечер окончательно накрыл трущобы Кожевников плотной, морозной тьмой. Метель разыгралась в полную силу: колючие белые вихри свистели в дощатых заборах, заметая колею нашей кареты. Приставы Дейна недвижно сидели в седлах, укутавшись в промерзшие овчинные полушубки.

Мы сели в карету. Дверцы захлопнулись, отсекая вой уличного ветра. Экипаж тяжело тронулся с места, колеса заскрипели по свежему снегу, унося нас прочь из тупика.

Я достала из кармана пергамент с нарисованным клеймом шестиугольного щита, разгладила его правой рукой при тусклом свете каретного фонаря.

— Хранитель крови, — негромко произнесла я, глядя на Кайрена. — Кто он?

Кайрен сидел напротив. Его лицо в полумраке оставалось бледным, темные пряди волос смерзлись на висках. Его обожженная приступом рука всё еще слабо подрагивала, спрятанная в карман пальто, но дыхание было ровным. Он поднял на меня тяжелый взгляд.

— Ивен Солл, — ответил дознаватель. — Хранитель клятвенных образцов при трибунале. Если речь действительно касается моей подписи, Солл — следующий человек, которого мы можем спрашивать законно.

Глава 6

В подвалах Палаты телесных свидетельств ночь не наступала — она просто становилась гуще и холоднее.

К полуночи стужа в секционном зале опустилась до той отметки, когда дыхание вырывалось из груди белесыми клубами пара, а талая соленая вода в серебряных желобах вокруг гранитных плит начинала замерзать тонкими ломкими иглами. Мы не гасили углей в двух чугунных жаровнях, но сырой мороз, веками копившийся в толще дворцового фундамента, легко побеждал огонь. В неподвижном воздухе тяжело стоял знакомый с юности запах: кристаллизованная соль, дым сухих можжевеловых побегов, остывший пчелиный воск судейских пломб и горький дух полыни, пучки которой Тесса разложила по углам рабочих столов.

Оба тела оставались в центре помещения.

Дарек Морн лежал на главной секционной плите под плотным холщовым саваном, пропитанным квасцами. Корнелий Вейн покоился на передвижном цинковом ложе в трех шагах левее. Металлические заслонки стенных ниш были наглухо опущены и заперты на тяжелые висячие замки. Тело третьего убитого — Орла Санна, доставленное приставами перед закатом, — я распорядилась пока не тревожить: оно находилось в изолированной холодной камере под личной сургучной печатью трибунала, дожидаясь рассвета и официального распоряжения Дейна.

Кайрена в зале не было.

По условиям временного мандата подозреваемый дознаватель не имел права находиться возле вещественных доказательств без надзора нейтральной охраны. Сейчас он работал в смежном помещении — в узкой архивной канцелярии Палаты за массивной железной решетчатой дверью. Там, под надзором двух вооруженных приставов председателя Дейна, Кайрен методично разбирал регистрационные книги допросов за последние шесть лет, пытаясь вычленить имена тех чиновников, кто имел доступ к аппарату переноса клятвенной крови. Сквозь толстые железные прутья до нас доносился лишь редкий, сухой шелест переворачиваемых страниц да мерный скрип половиц, когда один из конвойных менял стойку.

Мы с Тессой сидели у высокой дубовой конторки возле входа.

Тесса грела озябшие пальцы о глиняную кружку с остывающим отваром ивовой коры, ее круглые очки в медной оправе запотели от дыхания. На краю стола горела единственная масляная лампа с матовым колпаком, очерчивая на пергаментах приходного журнала тусклый желтый круг.

— Селена, — негромко позвала она, не поднимая глаз от столбцов записей. — Ты уверена, что они не вернутся ночью?

— Капитан Венн не посмеет явиться сюда без приказа, — ответила я, проверяя натяжение тонкой шелковой нити, протянутой от изголовья секционного стола к латунному сигнальному маятнику на конторке. — После того как Дейн наложил арест на тела, любая попытка вскрыть морг будет расценена как нападение на королевское хранилище улик. Рош опытен. Он не станет подставлять стражу под прямой трибунал.

— Я говорю не о Венне, — Тесса зябко передернула плечами под шерстяным платком и посмотрела в сторону темных секционных лож. — Я говорю о них. О мертвецах. То, как говорил нотариус Морн… Это противоречит самой природе Последнего отзвука. Если нервные волокна рассечены, если сознание угасло — откуда берется голос?

— Из металла и крови, — я устало потерла переносицу.

Левая рука продолжала напоминать о себе: кончики указательного и среднего пальцев оставались тупыми, словно обёрнутыми в толстую замшу, а при резком сжатии в кулак запястье отзывалось сухим, тянущим покалыванием. Первое глубокое чтение гортани Морна уже взяло свою цену. Второе в текущем двенадцатичасовом окне ещё оставалось допустимым, но после него безопасного запаса не останется.

— Эхо-пришивка — это механический контур, — негромко продолжила я, вглядываясь в очертания тел под полотном. — Замкнутая цепь с заведенной пружиной. Тот, кто вшил ее под язык, записал внутрь звуковую матрицу и соединил с речевыми мышцами. Она не мыслит. Она просто ждет триггера.

— Какого триггера? — шепотом спросила Тесса. — Голоса Кайрена?

— Утром мы полагали, что ключом служит акустический резонанс его Клятвы, — я покачала головой. — Но если фальшивка срабатывает исключительно при его личном присутствии, почему убийцы так торопились обработать Орла Санна до того, как тело обнаружат? Зачем было рисковать, оставляя в его шее незавершенный шов?

Тесса не успела ответить.

Где-то далеко наверху, над массивными сводами подземелья, в морозной ночной тишине города тяжело и гулко ударил колокол.

Первый удар.

Низкий, протяжный, свинцовый гул сотен пудов бронзы прошел сквозь толщу земли, отозвавшись мелкой дрожью стекла в керосиновой лампе и звоном металлического пинцета на лотке. Это был не набат и не церковный перезвон. Это был главный колокол судебной башни — «Седьмой страж», отбивавший смену ночного караула трибунала. Ровно полночь.

И в ту же самую секунду в тишине морга раздался звук.

Сухой, влажный, резкий щелчок — так ломается тонкий реберный хрящ под прозекторским ножом.

Тесса вздрогнула, расплескав отвар на пергаментный лист. Ее рука замерла над кружкой:

— Селена… Что это?

Я не ответила. Я уже поднялась на ноги, бесшумно отодвинув стул и доставая из кармана фартука тонкую серебряную иглу.

Звук донесся от секционного стола Дарека Морна.

Под плотным саваном началось движение. Едва заметное, слабое, но абсолютно неотвратимое: холст на уровне груди натянулся, задрожал, словно мертвец под полотном сделал глубокий, судорожный вдох.

Затем со стороны цинкового ложа Корнелия Вейна послышался точно такой же щелчок.

Оба тела шевельнулись одновременно. Синхронно. С идеальной точностью механических автоматов, соединенных невидимой металлической тягой.

— Боги милосердные… — Тесса побелела как полотно, вскакивая с места и хватаясь за тяжелый стальной нож для обрезки бумаги. — Селена, отойди от них! Они оживают! Я сорву сигнальный колокол, позову конвой!..

— Стой на месте! — шепотом, но с такой беспощадной резкостью приказала я, что помощница замерла, не сделав и шага. — Не кричи. И не прикасайся к шнуру.

— Они шевелятся! — в шепоте Тессы звенел неподдельный ужас. — Надо перерезать швы! Если мы сейчас рассечем узлы на шее, цепь разомкнется!..

— Нет! — я шагнула в полумрак зала, приближаясь к изголовью Морна. Сердце глухо колотилось о ребра, во рту пересохло, но профессиональный рассудок мгновенно отсек панику. — Если мы разрушим пришивку сейчас, мы уничтожим доказательство! Дейн не поверит нам на слово! Я обязана зафиксировать весь цикл!

Из-под холщового покрывала Морна донесся протяжный, шипящий звук выходящего воздуха.

Челюсть покойного нотариуса с сухим стуком опустилась вниз. Ткань на лице натянулась на открывшемся рте, и под каменными сводами морга зазвучал голос.

Тот самый голос.

Гладкий. Размеренный. Пугающе монотонный, лишенный естественных интонаций и дыхательных пауз:

— Смертельное ранение нанесено королевским дознавателем Кайреном Вардом в третьем тупике у архива Казначейства при попытке изъятия секретных реестров с применением запрещенного клятвенного клинка…

В зале не было следователя. Никто не прикасался к телу. Никто не произносил установленной уложением ритуальной формулы допроса. Но мертвец говорил.

И в ту же секунду с соседнего стола, не отставая ни на долю такта, вступил труп переписчика Вейна.

Его голос звучал чуть тоньше, чуть глуше, но слова ложились в пространство в идеальный, леденящий душу унисон, фраза в фразу, звук в звук, сливаясь в механический хор:

— …Подтверждаю для протокола Высшего суда. Смертельное ранение нанесено королевским дознавателем Кайреном Вардом…

— Они говорят сами… — Тесса прижала ладони к щекам, ее била мелкая дрожь. — Без вопроса… Без Варда в комнате…

— Время! — крикнула я, не оборачиваясь. — Тесса, на хронометр! Засекай секунды!

Помощница судорожно сглотнула, усилием воли подавила панику, метнулась к конторке и перевернула стеклянную колбу с мерным песком:

— Первый удар колокола суда! Ровно полночь! Семь секунд от первого удара колокола до начала речи!

Я подошла вплотную к секционной плите Морна.

Страх окончательно отступил, уступив место предельной концентрации эксперта. Одним резким движением я сдернула холщовый саван с головы нотариуса.

Глаза Морна оставались закрытыми — свинцовые пломбы, наложенные мной утром на веки, не сдвинулись ни на волос. Но нижняя челюсть мерно, с сухим скрипом поднималась и опускалась. Кожа на шее вокруг зашитого разреза тускло светилась: сквозь синюшные мёртвые ткани просвечивала тончайшая сеть лиловых капилляров.

Эхо-пришивка горела активным током.

Сигнал циркулировал в мёртвых нервах прямо сейчас.

Я не могла упустить этот момент. Если цикл завершится, контур погаснет, и мы снова останемся лишь с догадками.

Я сорвала митенку с левой руки. Онемевшие пальцы слушались плохо, но я заставила кисть раскрыться. В правую руку легла серебряная игла с витой проводящей нитью. Я ввела кончик иглы в наружный угол разреза, а левую ладонь прижала к боковой поверхности шеи Морна, прямо над подъязычной костью.

Второе глубокое чтение текущего двенадцатичасового окна. Ещё допустимое — и последнее безопасное.

— Раскройся, — выдохнула я, направляя ведьмовскую силу сквозь серебро в проводящий слой.

Мир вокруг меня взорвался звоном.

Боль на этот раз была другой. Она не принесла чужого удушья или вкуса железа. В проводнике уже шло внешнее колебание — не рождённое ни моим прикосновением, ни вопросом Кайрена. Этого было достаточно, чтобы зафиксировать главное: контур активировали извне.

Почти одновременно сквозь фундамент докатился ночной судебный колокол. Совпадение времени было слишком точным, чтобы его не записать, но причинный механизм оставался неизвестен.

В моих ушах зазвенело так, словно по черепу ударили железным молотом. Левая рука вспыхнула резкой, леденящей судорогой — нервы обожгло нестерпимой болью, пальцы сжались сами собой. Я почувствовала, как по сухожилиям плеснуло расплавленным свинцом: указательный и средний пальцы левой руки окончательно потеряли чувствительность, обратившись в два куска неподвижного дерева. Связь с нервными окончаниями оборвалась.

Но я не разомкнула контур. Я держала иглу до последнего слога.

Голос Морна дошел до конца записанной фразы:

— …с применением запрещенного клятвенного клинка. Подтверждаю для протокола Высшего суда.

Голос Вейна на цинковом ложе оборвался в ту же самую долю секунды.

Лиловое свечение под кожей обоих тел мгновенно угасло. Челюсти захлопнулись с коротким, глухим стуком. В зале снова повисла мертвая тишина, нарушаемая лишь моим тяжелым, прерывистым дыханием и мерным падением капель воды в сток — кап, кап, кап.

Я отшатнулась от стола, едва не упав на каменные плиты. Левая рука висела вдоль тела бессильной, онемевшей плетью.

Тесса бросилась ко мне, подхватила под локоть, не давая осесть на пол:

— Селена! Селена, дыши!

— Зафиксируй… — с трудом вытолкнула я пересохшим горлом. — Длительность цикла. Сорок две секунды. Оба тела начали и замолчали строго синхронно.

— Твои пальцы… — Тесса с ужасом посмотрела на мою левую кисть. Указательный и средний пальцы были белыми, восковыми и не слушались движений.

— Пиши протокол, Тесса, — жестко потребовала я, опираясь о край стола правой рукой. — Время — полночь. Синхронная самопроизвольная активация без допроса и без присутствия подозреваемого. Факт удаленного управления доказан физически.

В этот момент за решетчатой дверью канцелярии раздался глухой удар и звон железа.

Тяжелая железная створка содрогнулась. Послышался сдавленный окрик пристава, скрежет отодвигаемого засова — и в секционный зал широким, стремительным шагом вошел Кайрен Вард.

Следом за ним, держа руки на полувытащенных палашах, торопились двое конвойных приставов трибунала. Но они не пытались остановить дознавателя: на лицах стражников застыло то же оцепенение. Они слышали голоса сквозь стену.

Кайрен переступил порог и резко остановился.

Его темно-серое пальто было распахнуто, ворот рубахи расстегнут, дыхание сбито от быстрого бега. Но он не бросился к телам. Он замер ровно в пяти шагах от меня, опустив руки вдоль тела и сжав кулаки.

Он остановился за установленной утром границей: никакого прикосновения, никакого вмешательства в процедуру без согласия эксперта.

— Они говорили, — произнес Кайрен. Его низкий голос звучал хрипло, в серых глазах горела темная, тревожная ярость. — Я слышал их из архива. Оба тела. В один голос.