Играй со мной правильно

— Ну хорошо, — сказала Адель. — У меня нет пары. Мне до сих пор никто не понравился. Что мне делать?

— Может, стоит внимательнее приглядеться к кому-нибудь? — Лика парировала спокойно, с уверенностью человека, который давно знает ответы на подобные вопросы.

— Не думаю, что это так работает. Любовь либо возникает сразу, либо не возникает вовсе, — возразила Адель.

— Нет, — упорствовала Лика. — Нужно дать человеку шанс. Сблизиться, узнать его — и только тогда появляется любовь. Потихоньку начинаешь его любить, а он тебя.

— Звучит как инструкция к старости.

— Это инструкция к счастью, Адель, — Лика подняла бровь с недовольным видом.

Себя она считала практически гуру в вопросах отношений — и, надо признать, не без оснований. У неё первой из всех появился парень. Она первая вышла замуж. И отношения её с Томом были из тех, что принято называть идеальными — размеренный, гармоничный, слившийся воедино организм из двух людей. Пожалуй, никто уже и не помнил, как они выглядели по отдельности. Том блуждал где-то поблизости даже сейчас. Они жили вместе, сидели за одной партой, ходили везде вместе, дышали, кажется, тоже в одном ритме.

Лика охотно делилась своей мудростью и считала собственное мнение единственно верным — ведь именно оно привело её в отношения, о которых мечтали все.

Основной проблемой этого спора было то, что Адель смотрела на них, но ничего внутри нее не загоралось страстным желанием занять место Лики или найти себе такого же как Том. Как будто эта пара имела место быть в мире, но ничего интересного из себя не представляла. А что бы было ей интересно, она и сама не знала. Периодически Адель оглядывалась по сторонам на другие пары и абсолютно ничего не будоражило ее чувств. Ни плохих, ни хороших. Ни зависти. Ни вожделения. Ни восторга. Равнодушие и скука. Порой, это пугало ее саму. Вдруг она какая-то не такая? Вдруг она не умеет чувствовать? Или чего хуже — не умеет любить? Такая перспектива выглядела достаточно печальной, а еще немного стыдной. Казаться дефективной ей уж точно не хотелось, но и пускаться в симуляцию романа с каким-нибудь толстым, прыщавым ботаником, она тоже не собиралась. В конце концов, она была одной из первых красавиц школы и в школьной столовой, согласно иерархии, сидела за одним из лучших и популярных столов — у большого окна. Она была одной из главных на вершине этой пищевой цепи. Потому что такова была ее суть.

С какой стати ей встречаться с ботаниками, сидящими в углу? Это Лика не считала себя красивой. Лика была средней. И парень ее был средний. И где-то на этой середине они встретились, полюбили друг друга своей стариковской любовью, которую манифестировали окружающим. И пусть. Имели право. Но Адель даже при всем своем желании никак не могла, да и не хотела натянуть на себя подобную роль.

Просто Адель и Лика были разными. Разными в социальном положении, разными в строении личности и разными в желаниях.

И если Лика первая начала встречаться с парнем, то Адель первая стала занимать этот стол, показывая всем кто тут главный. Потом уже к ней стали подтягиваться все остальные девочки, они признавали ее как лидера, немного копировали ее, немного оглядывались на ее мнение. Адель первая начала устраивать вечеринки. И не абы какие, а легендарные, феерические. От которых шла кругом голова. Именно Адель получала больше всего приглашений от парней на школьные балы. Она была настоящим лидером и заводилой. Ее хотели. О ней мечтали. К ней стремились. И когда-то это было действительно интересно. Популярность заводила Адель. Те времена прошли.

Сейчас она лишь ходила из угла в угол школы, пытаясь себя заставить интересоваться лицами, которых много лет видела каждый день и вечеринками с этими же лицами. А по наущению Лики она теперь должна была еще и заставить себя влюбиться в кого-то из тех, с кем в принципе даже и общаться не хотелось.

Нет. Вся эта любовь со школьниками была не для неё. Зря Лика пыталась навязать свой образ жизни, это лишь отталкивало.

Адель устало поднялась из-за стола, поняв что одобрения среди подруг не найти, да и доказывать ничего не хочется.

— Знаете, я пойду. Завтра много занятий, надо выспаться.

Девочки за столом промолчали.

Она взяла книги, перекинула сумку через плечо и молча направилась к выходу.

Она больше ни с кем не здоровалась, ни с кем не прощалась и никому не улыбалась.

С некоторых пор ей настолько опостылело это место и все эти люди, что в какой-то момент стало абсолютно все равно на их мнение. Главным стало лишь то, что внутри. А внутри была лишь пустота.

***

Шли дни.

Осень выдалась на редкость суровая, и бескрайний океан, окружавший Цитадель, никак не унимался. Адель смотрела на него из окна своей комнаты, из окна библиотеки, из окон столовой и гостиной. Один и тот же вид, одна и та же серая бесконечность, что тянулась от подножия стен до самого горизонта, где хмурое небо смешивалось с водой.

Она беспрестанно думала о своём безрадостном будущем и печальном настоящем. Ни редкие разговоры с подругами, которых она теперь старательно избегала, ни шумные вечеринки, где всем по какой-то необъяснимой причине было легко и весело, не могли отвлечь её от тяжёлого внутреннего смятения. Вскоре она и вовсе перестала выходить.

Почти всю осень Адель провела в своей комнате, запершись на замок и читая книги.

Когда кто-то стучал в дверь, она замирала и делала вид, что её нет, тихо переворачивая страницу за страницей.

Постепенно комната стала её единственным укрытием от целого мира. Снаружи выл ветер и грохотал океан, швыряя в оконное стекло солёные брызги, а здесь, внутри, царили тепло и покой. Особенно уютно было по вечерам. Вернувшись после учебы, Адель забиралась с ногами в глубокое кресло у окна, куталась в мягкий шерстяной плед и зажигала масляную лампу. Её тёплый, янтарный свет очерчивал вокруг девушки крохотный островок безопасности, за пределы которого не смела ступить ни буря, ни печаль.

В воздухе витал ни с чем не сравнимый запах — смесь тающего воска, остывающего чая с бергамотом и пожелтевшей от времени бумаги. Пальцы скользили по шершавым страницам, а буквы, складываясь в слова, уносили её далеко-далеко от опостылевшей реальности.

Когда наступало время писать домашние задания, она нехотя перебиралась за стол, скрипела пером при свете лампы, а покончив с делами, снова спешила вернуться в спасительное кресло. На ночь Адель перебиралась с книгой в постель, зарывалась в прохладные простыни и, убаюканная историей, незаметно для себя засыпала. А наутро начинался новый день, похожий на предыдущий как две капли воды.

Так Адель заметила удивительную вещь: лишь книги помогали ей справиться с гнетущей печалью об унылом настоящем и ещё более унылом будущем. Стоило ей открыть очередной том, как где-то глубоко внутри нее будто зажигался крохотный огонёк. С каждой прочитанной строчкой он разгорался всё ярче и ярче, робким, но упрямым светом изгоняя из души всепоглощающую тьму.

Так, спасаясь от собственных мыслей, Адель с головой погрузилась в учёбу. Увлечённая знаниями, она незаметно для себя обогнала однокурсников, вырвавшись далеко вперёд по годовой программе. А все свободное время от учебы она так же посвящала чтению — но уже чему-нибудь лёгкому и радостному: историям о далёких странствиях, отважных героях и, конечно же, о любви.

Так, за книгами и мечтами, пролетела почти вся осень.

В конце ноября объявили, что в мире началась война. Император Ци выдвинул войска и деревню за деревней, город за городом уничтожал все, что было у него на пути.

Учеников Цитадели это не могло затронуть напрямую — школа стояла посреди океана, далеко от любого берега, неприступная и безопасная. Но за её стенами, на большой земле, у каждого оставались родные и любимые люди. Войска императора шли быстро и новости приходили одна за другой — сначала тревожные, потом страшные. Периодически кто-нибудь из учеников узнавал о гибели близких.

Градус беззаботности в школе заметно снизился. И Адель со своим мрачным лицом больше не была белой вороной на чужом торжестве жизни. Теперь таких ворон стало значительно больше.

В январе правое крыло школы отдали под лазарет.

Воздушные суда привозили раненых. Школьников призывали стать волонтёрами. Но поскольку на носу у всех учащихся были экзамены по всем предметам перед мартовскими каникулами, никто не спешил тратить свое драгоценное время на помощь военным. Все усердно учились и готовились. Адель же, которая за прошлые несколько месяцев опередила учебную программу, обладала достаточным свободным временем, чтоб стать волонтером. В данном занятии ей виделись одни лишь плюсы. Во-первых, хоть какое-то разнообразие дней. Во-вторых, лекарское дело всегда казалось ей чем-то интересным и, возможно, она бы даже открыла в себе любовь и способности к этому ремеслу. Ей хотелось попробовать новый опыт и узнать себя. А в-третьих, внутренняя тяга участвовать во всём значимом, попросту не дала бы ей остаться в стороне, даже если бы она того захотела.

Как и ожидалось, волонтеров набралось не много. Четверо, если быть точнее — три ботаника из самого дальнего угла столовой и Адель.

Собравшись у входа в лазарет, они все вместе должны были войти в комнату и ждать инструкций от медицинского персонала, который даст разъяснения о том, что каждый из ребят должен делать. Один из них, словно решившись на что-то героическое, поднялся и подошёл к ней семенящими шагами. Он стал почти вплотную и помахал рукой.

— Привет, — пробубнил он, с интонацией радостного щенка, впервые увидевшего хозяина.

Адель окатила его холодным презрительным взглядом.

— Когда мне понадобится с тобой пообщаться, я сообщу.

Неловкая тишина опустилась на комнату мгновенно. Мальчик вернулся на своё место и как-то весь сжался. Остальные двое тоже словно воробьи на зимней ветке придвинулись друг к другу.

Адель прошлась по комнате. Потрогала тяжелую замшевую штору. Посмотрела в окно — там, как и из любой точки Цитадели, был виден лишь океан. И что она ожидала там увидеть нового? Затем перевела взгляд на троицу несчастных.

Интересно, кого именно из них мне предлагала Лика, — подумала она.

Она оглядела их методично, как оглядывают меню в закусочной, чтоб выбрать блюдо себе по душе.

Первый — тоненькие ручки и ножки, как прутики. На прутиках очки. Такое впечатление, будто ботана однажды побили под деревом, закинули его очки на ветку — и таким образом на свет появился новый ботан. Боже, как сексуально.

Второй — округлый, пахнущий варёной колбасой. Вьющиеся сальные волосы, как хвостики у поросят.

Третий был, в общем-то, даже симпатичным. Но зачем природа наградила его таким количеством прыщей?

Неловкое положение мальчиков, находящихся словно под увеличительным стеклом, прервал молодой доктор, вошедший в кабинет. Он говорил быстро и по делу: как убирать за больными, как измерять температуру, как вести журнал, как собирать анализы. Никаких лишних слов. Затем все четверо получили белые халаты.

Адель надела свой, застегнула пуговицы, одёрнула воротник.

И вошла в лазарет.

Мало кто из учеников мог похвастаться, что бывал здесь когда-либо.

Цитадель была огромной — куда больше, чем требовалось для школы. Учебные аудитории, лаборатории, спальни, две столовые, гостиные, где ученики собирались в свободное время, башня с библиотекой — всё это занимало, если подумать, лишь малую часть замка. Остальное было закрыто. Сотни комнат, десятки башен — молчаливые, недоступные, существующие как будто в другом измерении. Где-то там, очевидно, располагались личные покои преподавателей. Но даже с учётом этого пространства, свободного места в здании оставалось с избытком. А если принять во внимание теорию — никем официально не подтверждённую, но упорно циркулировавшую среди учеников — что часть замка уходила под уровень моря, то учебная часть и вовсе занимала едва ли не тридцать процентов всей Цитадели. Что находилось в остальной части замка оставалось тайной.

И вот теперь небольшая завеса приоткрылась для Адель.

Ученики, конечно, любили фантазировать — о мрачных коридорах, где гуляет всевозможная нечисть, о призраках в заброшенных холлах, о древних морских духах, русалках и даже морском монстре с огромными щупальцами, которого якобы скрывают тут. И возможно где-то в школе так оно и было, но не здесь. Эта часть замка, что открылась Адель, была куда прозаичнее.

Светлые просторные коридоры. Высокие окна, через которые зимнее солнце — неожиданно яркое в этот день — лилось широкими полосами на каменный пол. Лёгкий воздух, пахнущий не затхлостью и пылью, а чем-то свежим, морским, как будто стены здесь были не такими плотными как в учебной части. Комнаты, отданные теперь под палаты, были просторными и какими-то… добрыми. Не было в них ничего зловещего. Скорее что-то воздушное, почти сказочное. Здесь было приятно и свежо. Казалось, даже легче дышать.

Все четверо вошли молча, с одинаковым выражением лица, приоткрытыми ртами, блуждая взглядом по сводчатым потолкам и широким подоконникам. Адель поймала себя на том, что как и ботаники смотрит по сторонам с нескрываемым любопытством, и это было даже приятно — чувствовать любопытство, а не привычную тоску. Это было то самое разнообразие, которого она так жаждала.

Они бы и дальше так стояли, но быстрая и расторопная медсестра, не терпевшая промедлений, всучила каждому из них по медицинской утке и приказала помочь некоторым лежачим больным справить нужду. Так что все четверо разбрелись по палатам и в светлом холле вновь стало прохладно, светло и безлюдно.

***

Адель осторожно вошла в палату, боясь потревожить тишину. Больной лежал на боку, спиной к ней, а его голова была обильно перемотана бинтами из-под которых просвечивалось еле заметно расползающееся пятно крови. С ужасом она подошла ближе, перебирая в голове каким образом ей подложить утку под этого довольно крупного и истекающего кровью человека. Сзади он выглядел просто огромным. Она до жути боялась сделать ему хуже. В самых страшных фантазиях, мелькавших в ее голове в этот момент, она сделает неуклюжее движение, его ране станет еще хуже, кровь брызнет фонтаном и он умрет от того, что она всего лишь хотела помочь ему помочиться. Собираясь с духом, она покрутилась на одном месте, пытаясь придумать движение руками, с которым к нему подступиться. В итоге она решила что вряд ли сможет его перевернуть и попробовала пошевелить его рукой, проверив самую нелепую свою теорию: вдруг он просто спит, а не умирает?

Она аккуратно дотронулась до него рукой и мужчина тут же подскочил от неожиданности, повернувшись на нее. Она в этот момент аж взвизгнула и уронила утку. У обоих от испуга и неожиданности потемнело в глазах. Адель схватилась за сердце. А мужчина — за голову.

— Простите, извините, — залепетала Адель, поднимая утку, — я не хотела, Лежите, лежите. Вдруг вам станет плохо. Вам не плохо? Нужно позвать врача?

Она уже представляла кровоизлияние ему в мозг от испуга, от чего у самой постепенно началась паника и кровь прилила к вискам.

Молодой человек, держась за голову и пытаясь сосредоточить свое зрение на бесконечно извиняющейся девушке, наконец прервал ее.

— Все в порядке, не волнуйтесь. Все хорошо, — его мягкий и бархатный голос словно теплое молоко разлился по комнате.

Адель стала перед ним с уткой и наконец посмотрела на больного. Это был высокий, спортивный и подтянутый молодой человек невероятной красоты. Навскидку чуть старше нее. Его русые короткие волосы идеально в тон подходили к серо-голубым глазам, а белоснежные зубы идеально подчеркивали ямочки на щеках. Смуглая гладкая, словно восковая кожа, делала похожим на великолепное божество. Никогда в жизни она не видела столь мускулистого, красивого и яркого мужчину. Его вид не имел ничего общего с мальчиками, которые блуждали по школе и вызывали лишь скуку и отвращение. Здесь перед ней был настоящий мужчина и словно солнце он освещал собой всю комнату. Он улыбнулся. Адель растерялась и замолчала.

Он же сосредоточил наконец свой взгляд, что было непросто сделать из-за травмы головы, которая гудела как паровоз. И тем не менее, он не мог не заметить прекрасную юную девушку с длинными черными волосами. Ее кожа была белой словно лунный свет, лисьи карие глаза обрамляли брови формы летящей птицы. Она была, пожалуй, одной из самых красивых девушек, которых он видел, а он повидал их немало, имея столь привлекательную внешность. И вот он, столь красив собой, смотрел на нее, ничуть не уступавшую ему. Он улыбнулся, а Адель, ни жива ни мертва от страха за его голову и свои действия, смогла только произнести:

— Я пришла помочь вам помочиться.

***

В некоторых моментах Лика была все же права. Когда ты влюблен, весь мир становится интересным. И Адель, всем своим существом затопленная чувствами к прекрасному парню из лазарета, вынуждена была это признать. Уже несколько недель подряд она думала о нем постоянно: утром после пробуждения, днем во время учебы, во время еды, перед сном, да и во сне он тоже был вместе с ней. Дни теперь не казались скучными и унылыми, море выглядело весьма игриво, туманные дни — романтично, а книги, наоборот, вместо ощущения света и радости приносили скуку и желание отложить их в сторону, чтоб как можно скорей оказаться рядом с интересным объектом своего вожделения.

Не соблюдая никаких приличий, она старалась заглядывать в лазарет как можно чаще. А парень, которого звали Филтон Боунч, неизменно по-доброму и ласково ей улыбался, всегда радуясь ее появлению. Она ему, несомненно, тоже нравилась. И он периодически с ней флиртовал.

— Ты так часто приходишь ко мне, — заметил он, — ты влюбилась?, — с улыбкой и шутливо спросил он.

Этот вопрос прозвучал как неожиданный удар в гонг в голове Адель.

— Я?, — смутилась она, но тут же собралась, пытаясь не показывать своих истинных чувств, — не уверена что я вообще умею любить.

Она мыла баночки из под еды возле раковины и не оборачивалась. Хотя сердце колотилось от волнения и некоторого смущения. Впервые, пожалуй, за всю жизнь она испытывала нечто подобное. Это было приятно и горячо, но в то же время страшно и душераздирающе. Как будто ее рвало на части внутри себя самой множество разных чувств и ощущалось это весьма возбуждающе.

— Я думаю что ты умеешь любить очень страстно. По тебе это видно. Просто ты еще об этом не знаешь потому что не встретила того самого.

— И что будет когда я его встречу? — повернулась она и игриво подняла бровь.

— Ты будешь его горячо любить, — ответил он ей так же игриво, а затем добавил, — ты будешь мучить его, а он тебя и в этом будет твое удовольствие.

— Мучить? — улыбнулась Адель от неожиданности, — никогда не думала об этом, — нахмурилась она, прибираясь возле него на столе.

— Подумай об этом, — вполголоса сказал он и посмотрел в ее глаза как ей показалось с какой-то надеждой.

Она посмотрела на него серьезно и непонимающе. Что он имел в виду? Ничего не ответив она вышла из палаты, но вслед услышала снова мягкий голос красивого Филтона:

— Я буду ждать когда ты придешь.

«Как-то странно, — размышляла она про себя, — Что он имел в виду? Что он хочет? Хочет ли он чтоб я его мучила морально? Или физически? Или он хочет мучить меня? К чему вообще были эти слова?».

Обсуждать подобные вещи Адель не решилась с подругами, ведь они были совсем другими. Не такими, как она. Пожалуй, подругами они ей больше и не были. С другой стороны, проживая все свои странные и противоречивые чувства внутри, ей нестерпимо хотелось это обсудить. Но с кем? Так прошел день, затем другой. Адель старалась не заходить в палату к Филтону и посещала других пациентов, которые так же признавали ее милой, красивой и хорошенькой помощницей, но никто из них не проникал в ее чувства и сознание так глубоко как Филтон. Не случалось того самого огня, когда ты видишь человека, он видит тебя и между вами возникает нечто особенное и невидимое для других. Как будто бы сама по себе возникает некая невидимая нить от сердца к сердцу и вы с помощью нее общаетесь и чувствуете друг друга. Она ощущала что интересна Филтону настолько же сильно, как и он к ней. Тем не менее, заходить в его палату не хотелось. Адель не знала как реагировать на те его слова и как себя вести дальше. Что она должна говорить и делать? Как будто он чего-то от нее ждал, а ей не хотелось выглядеть глупой.

После очередного рабочего дня она вышла на балкон лазарета.

Зима, наконец, сжалилась. Не сломалась и не отступила окончательно — просто смягчилась, словно ей надоело злиться. Воздух был всё ещё холодным, но уже без той колкости, которая ещё неделю назад забиралась под одежду и щипала кожу. Теперь он был просто влажный, солёный и чуть тяжёлый от моря. Адель накинула пальто прямо на белый медицинский халат и вышла.

Закат догорал медленно оранжевым заревом, смешиваясь с фиолетовыми красками подступающей ночи. Звёзды робко сияли редкой россыпью, будто не были уверены что им уже можно. Море внизу тихое и тёмное плескало волнами об стены лазарета без всякой спешки — так, как будто им тоже было хорошо этим вечером.

Она достала сигарету — стащила у кого-то из персонала, не спросив, просто взяла со стола — и закурила. Ботаник, пришедший сюда раньше неё с бумажным стаканом кофе, скромно отодвинулся в сторону, подальше от дыма.

— Не знал что ты куришь, — пробубнил он.

— Я и не курю, — ответила она, затянувшись.

Помолчали. Ветер шёл с моря тёплыми для этого времени года порывами — не резкими, а такими, будто кто-то медленно и лениво махал где-то вдали большим полотном. Он трепал волосы Адель и уносил дым в сторону заката.

— Приятно тут, да? — наконец дружелюбно произнёс ботаник, грея руки о стакан.

— Как ты думаешь, я люблю мучать людей? — посмотрела она на него с интересом.

Худой парень — тонкий как ветка, очки съехали у него на нос — замолчал и задумался.

— Я думаю, — сказал он, наконец, и посмотрел ей вдруг прямо в глаза, — что это единственное, что ты умеешь делать хорошо.

— А почему ты так думаешь?

— Ну посмотри на себя, — сказал он.

Затем он молча направился к выходу, давая понять, что в этом странном разговоре он больше не участвует.

Посмотри на себя, — крутилось у неё в голове. — Посмотри на себя. Посмотри на себя.

Закат тем временем догорел почти до конца. Осталась только узкая оранжевая полоска над горизонтом — упрямая, последняя — и звёзды теперь уже не стеснялись. Море внизу потемнело и стало почти чёрным, и только пена на волнах светилась слабо и бело.

— А что со мной? — произнесла она наконец вслух.

Но на балконе она была уже одна. Влажный ветер трепал ей волосы, сигарета догорала между пальцами, и море внизу плескалось всё так же — спокойно, равнодушно и очень красиво.

У Адель создавалось твёрдое впечатление того, что она не видит в себе что-то, что видят все остальные. Как будто она себя не знает. Возможно, не слышит себя. Возможно, именно поэтому её бесконечно терзает какая-то пустая изнуряющая тоска, живущая где-то между рёбрами. Но как она должна понять себя?

Выход был только один.

Полная решимости она вошла в палату Филтона и тихо закрыла за собой дверь. Он лежал и читал книгу при свете свечи — одной-единственной, на тумбочке, и тень от неё делала его лицо мягким и почти домашним. Увидев Адель, его лицо расплылось в фирменной улыбке.

— Ну наконец-то, — обрадовался он. — Я думал, ты не придёшь. Я ждал тебя весь день.

Он отложил книгу с какой-то надеждой — так, словно заранее знал, что больше она сегодня не понадобится. Адель была серьёзна.

— Покажи мне, — сказала она твёрдо.

— Показать?

— Да. Как это. Когда встречаешь того самого.

Он медленно облизнул губу и посмотрел на неё — с вожделением, почти хищно, но не теряя той мягкой улыбки, которая, казалось, никогда не сходила с его лица. Затем молча приподнял одеяло.

— Иди. Покажу.

Она неуверенно подошла к его кровати и начала медленно раздеваться, не отрывая взгляда от его лица — как будто именно там искала ответ на какой-то вопрос, который ещё не успела сформулировать. Он следил за ней с азартом, но в то же время с каким-то настоящим восхищением — от доброжелательной маски не осталось и следа. Он смотрел на неё слегка приоткрыв рот, когда рубашка оказалась на полу и открылась грудь. Затем юбка. Затем всё остальное. В одних белых чулках она легла к нему под одеяло и почувствовала его тело — горячее, упругое, загорелое — как раскалённый песок в разгар лета. Он был обнажён, будто ждал её сегодня.