Играй со мной правильно

— Зачем он вам? — спросила она.

— Между нами есть долг, — сказал Корвин. — Я хотел бы его вернуть.

От слова «долг» женщина тут же распрямилась — насколько позволяло её тело. Мутные глаза стали чуть живее. Она окинула рыцаря взглядом — дорогие доспехи, вороной жеребец, серебряная пряжка на плаще — и в этом взгляде явственно читался быстрый нехитрый расчёт.

— Уехал в столичный храм, — сказала она, и голос её стал почти любезным. — Служить там устроился. Больше некуда было, сами понимаете — после всего что случилось.

Корвин кивнул. Потом перевёл взгляд за её спину, во двор, где возились дети, что-то собирая с земли.

— У вас красивые дети, — сказал он. — Ваши?

Женщина махнула рукой с некоторым раздражением.

— Мои уже взрослые, слава богам. Это — братовы. — Она поджала губы. — Один мальчик от его первой покойной жены, убереги господь ее душу. А двое младшеньких от той пропащей девки, которую он по доброте душевной с улицы подобрал. Вот и получил за свою доброту. Остался без дома, без денег, с тремя ртами на руках.

— С улицы подобрал? — переспросил Корвин.

— С улицы, с улицы, — подтвердила женщина с удовольствием человека, которому давно не с кем было поговорить на любимую тему. — Я всегда говорила — кто она такая, откуда взялась? Думаю, торговала собой. Таких сразу видно.

— Понятно, — сказал Корвин.

Голос его остался ровным. Лицо — спокойным.

— Это ее дети?, — кивнул он на девочку и мальчика во дворе.

— Нет, — отмахнулась женщина. — Только девочка. — Кивок во двор. — А мальчик…

Она обернулась. Посмотрела куда-то за спину рыцаря. И ткнула пальцем.

— Вот он.

Корвин обернулся.

У плетня стоял мальчик с золотой монетой, зажатой в кулаке. Тот самый мальчик. Большие глаза смотрели на рыцаря — всё с тем же выражением растерянной, недоверчивой благодарности. Это был сын Милании.

Корвин смотрел на него долгую секунду. Потом снова повернулся к женщине. Лицо его по-прежнему ничего не выражало — но желваки под кожей обозначились чуть резче, чем обычно.

— Благодарю, — сказал он тихо. — Вы мне очень помогли.

Корвин попрощался с сестрой Русгиля коротко — кивком, без лишних слов — и вернулся к коню. Постоял секунду, держа повод в руке. Посмотрел на мальчика, который всё ещё стоял у плетня и сжимал монету в кулаке.

Потом развернулся и пошёл к таверне.

Таверна нашлась быстро — в деревне такого размера всё находится быстро. Она стояла на краю рыночной площади — двухэтажное здание из почерневшего дерева, с низкой покатой крышей и вывеской над дверью. Вывеска когда-то, видимо, изображала кабана — сейчас это было просто бурое пятно с намёком на клыки. Из трубы шёл дым. Под навесом у входа стояли несколько лошадей, привязанных кое-как.

Внутри было низко, тесно и шумно. Гудеж здесь складывался из десятка разговоров сразу, звона кружек и чьего-то кашля в углу. Потолочные балки были такими низкими, что Корвин инстинктивно пригнул голову, переступая порог. Пол — деревянный, затоптанный до черноты, кое-где скрипящий и прогибающийся под ногой. В центре зала стоял длинный грубый стол, за которым сидели местные — человек восемь, не меньше, с кружками и мисками перед собой. У стены жался стол поменьше, за ним двое мужиков играли в кости и переругивались вполголоса.

Камин был большой — пожалуй, единственная основательная вещь во всём заведении. Огонь в нём горел хорошо, и от него шло настоящее тепло, которое Корвин почувствовал сразу, с порога. Над огнём висел котёл, и оттуда тянуло чем-то мясным — простым, но после долгой дороги это пахло как надо.

Хозяин таверны — низкий широкий мужик с красным лицом и короткими толстыми пальцами — вышел из-за стойки и уставился на рыцаря с тем же выражением, с каким смотрела вся деревня. Только у него это выражение быстро сменилось деловитым.

— Комната и ужин, — сказал Корвин, не дожидаясь вопроса.

— Найдётся, — ответил хозяин. — Несколько монет за ночь. Ужин отдельно.

Корвин положил на стойку монеты, не считая. Хозяин посмотрел на них, кашлянул и стал заметно любезнее.

Комната на втором этаже оказалась такой, какой и должна была быть в подобном заведении.

Деревянные стены с щелями, сквозь которые тянуло холодом. Деревянный пол, который скрипел на каждом шагу — причём каждый раз по-новому, словно нарочно. Кровать у стены — узкая, с соломенным тюфяком и серым одеялом, таким тонким, что сквозь него, казалось, можно читать. Постель была мятая и засаленная — след прежних жильцов, которые явно не отличались чистоплотностью. Подушка смята и тёмная по краям от чужого пота.

Корвин посмотрел на кровать. Потом на комнату.

Устало и недовольно он закрыл за собой дверь. Он знал подобные места. Они все были одинаковыми.

Маленькое окошко выходило прямо на рыночную площадь. Корвин подошёл к нему и выглянул. Площадь была почти пуста — только двое мужиков о чём-то говорили у колодца, да тощая собака рылась в клумбе. Приближался вечер. Небо на западе наливалось тёмно-оранжевым, и этот свет ложился на крыши домов длинными косыми тенями. Смеркалось.

Корвин смотрел на это некоторое время. Потом отошёл от окна и начал снимать доспехи.

Делал он это привычно, без спешки — движениями человека, который проделывал это тысячу раз. Сначала наплечники. Потом нагрудник. Поножи. Каждую пластину клал аккуратно. Под доспехами оказалась простая льняная рубаха, влажная от долгой дороги. Корвин провёл рукой по лицу, потёр шею.

За окном деревня затихала.

Он сел на край кровати, уставился в тёмные доски пола и думал о том, что теперь делать дальше.

***

Рассвет пришёл тихо.

Сквозь мутное окошко в комнату просачивался бледный утренний свет. С улицы доносились петухи. Сначала один, близко. Потом другой, где-то за домами. Деревня просыпалась.

Корвин проспал, кажется, часа четыре. Беспокойные и тревожные мысли терзали его ум. Он лежал на грязной постели, глядя в потолок, и слушал тишину между петушиными криками. Он размышлял об одном и том же — как человек, который снова и снова трогает рану языком, зная что больно, и не останавливаясь.

Если бы он не уехал тогда.

Просто не уехал — и всё. Остался бы с ней. Она не вышла бы замуж за светлейшего иманата. Не жила бы в страхе. Не умерла бы. Он винил себя в смерти Милании. Это была первая ошибка.

Но когда он вернулся с войны — живой, с деньгами, с землями — он не пришёл к ней. Корвин тогда сказал себе: она замужем, у неё своя жизнь, не нужно мешать. Убедил себя что она счастлива. Что так правильно. Что это — благородство.

Это была трусость. Он просто боялся узнать правду.

А правда была в том, что она всю жизнь его любила. И ждала.

Она любила его. Любила. Каждый день, который он посвящал чему угодно, кроме нее и сам же мучался от разлуки. Какой же он глупец! Какая нелепая трусость! Он корил себя за то, что испортил жизнь им обоим. Из-за него она была несчастна всю жизнь, а затем и вовсе умерла. Позорной, насильственной смертью. Это была вторая ошибка.

Корвин закрыл глаза.

Две ошибки. И результат им — смерть любимой женщины и мучительная пустая жизнь для них обоих. Поступи он иначе хоть раз… он бы узнал что Милания всю жизнь его ждала и любила. Как и он ее.

Этого уже не исправить.

Он старался перевести свои мысли с сожалений и вины на то, что теперь он мог бы сделать, чтоб ее душа увидела его любовь, чтоб хоть как-то исправить все совершенное им.

Он подумал о детях. Дети…

Корвин снова вспомнил мальчика у плетня. Как тот сжимал монету в кулаке — крепко, двумя руками, как будто она могла исчезнуть. Голодные глаза. Острые плечи под рубахой не по размеру.

Дети Милании росли здесь — в нищете, в чужом доме, где их терпели, но не любили. Их мать мертва. Отец сбежал, подальше от собственной совести. И никого рядом из людей. Они были почти сиротами в тягучем болоте порока.

Корвин мог это изменить.

Война сделала его богатым. У него были земли, дом, достаток. Всё то, что он когда-то выбрал вместо Милании. Пускай теперь это будет не зря. Он даст ее детям лучшее будущее: отеческую любовь, образование, дом, титул. Он даст им все, что получил когда отказался от их матери. Это будет справедливо. Это будет честно.

За окном светало сильнее. Золотистая полоса на полу стала шире.

Он решил действовать. Не потому что это поможет. Просто больше ничего нельзя было сделать.

Он встал и начал собираться.

***

Сэр Корвин вышел из таверны рано, когда улицы были ещё пусты.

Утренний воздух был холодным и сырым — пах землёй и туманом. Он шёл через рыночную площадь, мимо закрытых лавок и пустых прилавков, и спросил дорогу у старика, который гнал куда-то козу. Старик указал на восток, не останавливаясь.

Кладбище было за деревней — небольшое, огороженное покосившимся деревянным забором. Могильщик нашёлся сразу: жилистый мужик лет пятидесяти, с лопатой на плече, который как раз открывал скрипучую калитку. Он посмотрел на Корвина безучастно. Таких как он мало чем уже можно было удивить.

— Работа есть, — сказал Корвин.

— Слушаю, — пробубнел старик, занимаясь своими делами у ограды.

— Необычная.

Могильщик пожал плечом — мол, бывает и хуже.

Корвин объяснил. Пожар на месте дома священника. Женщина погибла там. Нужно собрать то, что осталось — аккуратно, без спешки, с уважением. Заплатит хорошо.

Могильщик помолчал, глядя куда-то мимо него.

— Это та, про которую все говорят? — спросил он наконец.

— Да.

Старик помолчал, размышляя.

— Хорошо, — сказал он просто. — Покажите где собрать.

Через час они снова встретились на пепелище. Корвин уже был здесь вчера — но сейчас смотрел иначе, методично и более внимательно, выискивая точное место гибели Милании. Черное пятно на полу в прихожей походило на останки сгоревшего тела женщины. Но теперь он хотел понять что именно случилось здесь. Годы войны научили его читать разрушение — понимать, что произошло, по тому, что осталось.

Он медленно обошёл пепелище по краю. Остановился. Обошёл снова, уже внутри, осторожно ступая по чёрным обломкам.

Все произошло в этой комнате. Огонь начался здесь — у двери, где виднелся след от тела. Это было видно по тому, как прогорело дерево, как легли угли. Это могло говорить о том, что она пыталась выбраться из дома во время пожара. При этом ее крики наверняка слышали бы соседи. Но никто ничего не слышал. Значит она была мертва к тому времени, как начался пожар. И убили ее возле двери, предположительно, когда она хотела сбежать. А затем подожгли дом, чтоб скрыть преступление. Корвин быстро сопоставил картину пожара с письмом от Милании. Похоже было на то, что светлейший все же погубил супругу, а затем сам поджег дом, после чего трусливо сбежал, оставив детей на свою сестру.

Корвин остановился в центре того, что раньше было комнатой. Затем обернулся к могильщику и кивнул.

— Здесь.

Могильщик подошёл, присел на корточки, посмотрел. Достал из сумки небольшой холщовый мешок и деревянный совок. Он знал как и чем делать подобные работы. Медленно и аккуратно, без лишних движений он собирал прах Милании с обгорелых половиц. Кoрвин стоял рядом и смотрел.

Солнце поднималось все ярче, приближаясь к полудню, когда мальчишка выбежал из-за угла, подошел поближе и остановился на краю пепелища, разглядывая происходящее с тем особым детским любопытством, которое сильнее страха. Затем подошёл еще немного ближе.

— Здесь умерла моя мама, — сказал он грустно.

Корвин посмотрел на него.

— Я знаю, — ответил он. — И поэтому я здесь.

Мальчик поднял на него глаза.

— Вы знали её?

— Она была моим другом.

Мальчик смотрел на него с искренним изумлением — так, будто услышал что-то совершенно невозможное.

— Вы дружили с мамой? — переспросил он. — Но я вас никогда не видел. Вас бы я запомнил. Вас невозможно проглядеть!

— Мы дружили до того, как ты родился, — сказал Корвин. — Потом она вышла замуж за твоего отца, родила тебя. Наши дороги разошлись. Но я помнил её всё это время.

Мальчик помолчал, осознавая сказанное. Потом вдруг просветлел лицом — быстро, как это умеют только дети.

— И теперь вы заберёте нас? — спросил он с надеждой, которую даже не пытался скрыть.

Корвин смотрел на него — на этот открытый, доверчивый взгляд — и что-то в груди сжалось.

— Я бы забрал, — сказал он. — Но ваша тётка вряд ли позволит.

— Я её ненавижу, — выпалил мальчик немедленно и с такой искренней убеждённостью и яростью, — Она злая. И жадная. И от неё воняет. — Он немного помолчал и добавил с обидой: — И монету мою забрала.

Корвин недовольно нахмурил брови.

— Монету?

— Ту, что вы дали. — Мальчик насупился. — Отобрала и дала мне кусок хлеба. Сказала что это честный обмен. — Помолчал немного и добавил, — А сама сегодня утром с дядькой пьяная уже. Оба. Как свиньи. На такие деньги много выпивки купить можно.

Корвин медленно огляделся по сторонам.

Серое небо. Чёрное пепелище. Могильщик, который аккуратно, горстью за горстью, собирал золу в холщовый мешок. Деревня вокруг — тихая, равнодушная, пахнущая дымом, пьянством, пороками и навозом. Это место начало его утомлять. Он хотел поскорей закончить здесь свои дела и уехать. Человеку, не привыкшему жить в пороках, здесь было неприятно.

Он посмотрел на мальчика.

— Иди домой, — сказал он. — Собери вещи. Всё, что есть. Скажи сестре чтобы сделала то же самое. Я закончу здесь и приеду за вами. Будьте готовы к тому времени.

Мальчик уставился на него радостно, мигом развернулся и побежал со всех ног, только пятки замелькали.

Корвин смотрел ему вслед.

Собрать пепел оказалось трудоемким занятием. Всё это время деревенские наблюдали за ними издалека — из-за полузакрытых ставен, щелей в заборов и из глубин темных подворотень. Никто не решался подойти ближе. В их взглядах читался суеверный страх, смешанный с отвращением: в деревне не привыкли так обращаться с умершими. Женщины тихо молились, прижимая к себе детей, а мужчины хмуро шептались, переглядываясь и сжимая кулаки, но вмешиваться не смели, словно боясь навлечь на себя беду.

Когда дело было закончено, могильщик завязал мешок и поднялся с колен, отряхнув руки.

— Я свободен? — спросил он.

— Да, — сухо сказал Корвин.

Тот взял плату, кивнул и ушёл — тощий, молчаливый старик, словно тень смерти, растворился между домами. Корвин ещё секунду постоял, держа мешок в руках. Спиной он всё ещё чувствовал на себе десятки тяжелых, настороженных взглядов. Потом убрал прах в седельную суму, тщательно припрятав как что-то хрупкое.

Затем он, как и обещал, направился за детьми.

Сестра священника сидела во дворе на лавке, широко расставив ноги, с бутылкой в руке. Её толстый муж лежал прямо в клумбе — лицом вниз, среди мятых цветов — и мирно похрапывал. Тётка хохотала над ним, тыкала в его сторону бутылкой и кричала что он выглядит как настоящая свинья, которая обожралась помоями и теперь сладко спит.

Муж в ответ только похрюкивал и не просыпался.

Корвин подъехал к калитке.

Женщина его увидела — и тут же переменилась. Расплылась в широкой пьяной улыбке, выпрямилась, насколько позволяло её состояние.

— О-о, вот и щедрый рыцарь! — пропела она заплетающимся голосом. — Спасибо вам, добрый человек, за благодетельство нашей семьи!

— Я дал монету мальчику на еду, — сказал Корвин ровно, не слезая с коня. — Не на выпивку.

Тётка махнула рукой.

— Мальчик сыт, не беспокойтесь о нём. — Она прищурилась хитро. — А вот что касается долга моему брату — Вы могли бы часть отдать мне. На пропитание детей. Русгиль бы одобрил, он человек понимающий.

Корвин посмотрел на неё. Спокойно, без выражения.

— Не думаю, что вам нужен мой долг, — спокойно ответил он, не стремясь пояснять что под долгом он подразумевал расплату за убийство Милании. Этот долг не измерялся в денежном эквиваленте.

— Это не вам решать, что мне нужно! — В голосе сразу появились жёсткие нотки. — Отдавайте долг! Здесь и сейчас.

— Я заберу детей Милании и уеду, — сказал Корвин так же ровно как и прежде. — И советую вам не злить меня. Особенно после того, как вы обокрали мальчишку.

Тётка вскочила с лавки — неожиданно быстро для своего состояния. Лицо её пошло красными пятнами.

— Ах вот как! — выкрикнула она. — Ах вот как ты заговорил, рыцарь! Сейчас я кликну мужиков — они тебе зададут трёпку! Посмотрим как ты один справишься против всей деревни!

И, набрав воздуха, заорала на всю улицу:

— На помо-о-ощь! На помощь! Детей крадут! Люди добрые, помогите-е!

Муж в клумбе недовольно хрюкнул и перевернулся на бок.

Корвин спрыгнул с коня и вынул длинный сверкающий меч, повидавший не один бой. Меч вышел из ножен тихо, почти без звука. Корвин был готов встретить деревенских мужиков, он ожидал этого с самого начала приезда сюда. Это должно было закончиться именно так. И сейчас это закончится.

— На помо-о-ощь! На помощь! — крики раздавались по утренней деревне вновь и вновь, тревожа размеренную жизнь деревенских.

Деревня слушала молча из-за заборов, из-за занавесок, из тёмных проёмов дверей. Люди смотрели, но не двигались. Никто не вышел. Стало ясно что никто из жителей не собирался помогать ей.

— Да что ж вы за трусы такие! — надрывалась она, поворачиваясь то в одну сторону, то в другую. — Женщина в беде! Женщину не можете спасти! Люди добрые!

Люди добрые смотрели из окон и не шли.

Корвин убрал меч.

— Здесь женщин в беде не спасают, — сказал он ровно. — Вам стоило бы это уже понять.

Она открыла рот, но он уже отвернулся.

— Дети! — окликнул он.

Они выбежали сразу, будто стояли за дверью и ждали. Мальчик первым, девочка следом, с узелком в руках. Лица у обоих были серьёзные, сосредоточенные.

Корвин начал усаживать их на коня. Разъяренная тетка кинулась на него с кулаками.

— Тогда я сама тебя проучу, — проревела она.

Он даже не успел понять что на него напали и просто оглянулся, откинув руку. Но и этого хватило, чтоб оттолкнуть ее так, что она неуклюже отлетела назад и ударилась прямо затылком об острый камень с хрустким звуком перелома кости. Лужа крови начала разливаться вокруг нее.

Сестра светлейшего безжизненно смотрела в небо своими голубыми глазами, которые выражали удивление. Словно до сих пор не могла поверить что это конец.

Дети Милании смотрели на неё с ужасом. Никто не ожидал что сейчас произойдет именно это. В воздухе повисло молчание.

— Пожалуйста, — взмолился мальчик, — Поехали. Она заслужила. Поехали. Сейчас они все набегут и нам придется остаться. Поехали.

Девочка согласно кивала головой. Корвин посмотрел на детей, которые мечтали вырваться из этого проклятого богами места. Неправильно было все бросать так, но дети были правы. Это место сейчас может засосать в новую историю их троих.

Корвин спешно посадил детей на коня и сел следом. Он еще раз посмотрел на лежащий труп женщины возле палисадника. Теперь там стоял старший сын Русгиля, рожденный от его первой жены Марты. Он тоже смотрел на истекающее кровью тело погибшей тетки. По его щекам текли слезы. Он поднял глаза на Корвина.

— Я найду тебя, — сказал он. Тихо и очень твёрдо. — И убью.

Корвин молча смотрел на этого маленького мальчика со слезами и ненавистью в глазах. Что здесь можно было сказать? Что это была случайность? Кому сейчас нужна была правда? Кого бы она утешила? Помогли бы оправдания?

Сказать было ровным счетом нечего.

Пришпорив коня, он помчался вместе с детьми Милании и ее прахом прочь из этого места, несущего лишь боль и падение в пороки.

Деревня быстро осталась позади — заборы, окна, равнодушные лица, пепелище на краю, кладбище за ним. Копыта гремели по дороге, ветер ударял в лицо, и дети крепко держались за него с обеих сторон.

Корвин не оглядывался.

Но слова мальчика ехали с ним.

Глава 3. Аделаида

Адель сидела у окна в школьной столовой и смотрела вдаль. До боли привычный и наскучивший вид навевал ей тоску.

Буйные высокие волны океана и свинцово-тяжёлое небо сливались где-то там вдали в серый закат. Шёл третий день бури — глухой ветер терзал волны, взбивая их в пенистые гребни, которые разбивались о несокрушимые стены Цитадели Святой Тидхейлен.

Школа, названная в честь великой душой и деяниями женщины, располагалась посреди Штормового океана и являлась, пожалуй, самым безопасным местом в мире, но в то же время столь же закрытым и оторванным от мира.

Здесь обучались те несчастные, что обнаруживали в себе магические способности, а это к большому сожалению, еще со времен проклятия Богов, являлось не благословением свыше, а тяжелой ношей, которую человек должен был нести всю оставшуюся жизнь.

Каждый обладающий магической искрой человек, просто обязан был сообщить об этом в высшие инстанции власти, а те в свою очередь, обязаны были отправить его в Цитадель Святой Тидхейлен для усмирения нежелательных способностей, а так же для обучения сдерживанию своего и чужого колдовства, ведь оно было строго-настрого запрещено в мире. Иными словами, колдовать было нельзя. Никогда и никому. А те, кто умел это делать по ужасному стечению генетической лотереи, становились в обществе изгоями.

Мало кто хотел с ними строить отношения, дружить или работать. Им не доверяли. «Того глядишь, разозлится и превратит тихо кого-нибудь в козленочка. И потом не докажешь что это он» — говорили люди, сторонясь любых контактов с наделенными магической искрой. А ее скрыть было невозможно. Во всех документах помечалось «искра», к чему обязательно должен был прилагаться диплом об окончании Цитадели Святой Тидхейлен, обозначающий что человек с искрой прошел все необходимые обучения, находится на учете в высших инстанциях, а значит он социально адаптирован, умеет контролировать себя, а еще, что немаловажно — его контролирует власть.

Таков был путь всех, кто обладал магией. И занимал этот путь много лет, впоследствии давал много ограничений в жизни, а иногда даже и ограничивал в правах. И учитывая то, что молодые люди находились здесь достаточно много лет, а за пределами школы их ждал довольно враждебный мир, ученики предпочитали искать друзей и пару на всю жизнь именно здесь — «среди своих». Это стало некой традицией.

Самые красивые и успешные, безусловно, очень быстро находили себе пару, а если обоим исполнялось восемнадцать лет, то при их обоюдном желании, здесь разрешалось даже заключать браки с торжественными церемониями и трехдневными празднованиями. Новобрачным выдавались красивые свидетельства о браке, а сама Цитадель обладала огромным количеством реквизита, который предоставляла для организации праздника. Таким образом, красота и пышность свадьбы упиралась лишь в фантазию пары, а не их бюджет. И многие этим пользовались, поскольку свадьба вне школы была бы довольно убогим и скучным мероприятием в виду своей дороговизны. Поэтому все ученики старались жениться здесь.

К слову, такая свадьба была здесь совсем недавно, в прошлом месяце у девушки по имени Лика, которая теперь сидела за одним столом с Адель.

— Что ты там увидела? — спросила Лика, кивнув на окно.

— Однообразие, — уныло ответила Адель.

— Кажется, у Адель снова депрессия, — ехидно отметила Алисия, попивая газировку и откинувшись на стуле.

— Надо придумать что-нибудь интересное, — повернулась Адель наконец к подругам, которые сидели с ней рядом за одним столом. — Вас не убивает рутина? Одно и то же. Изо дня в день. Из года в год. А впереди ещё несколько лет, не предвещающих ничего нового.

— Это потому что у тебя нет пары, — отрезала Лика самодовольно, — Когда вы вдвоём, твой мир становится ярким. Каждый день жизни интересен.

Девочки за столом согласно покачали головами. Почти у каждой был парень. Даже у Кики, которая хоть и не состояла в официальных отношениях и просто страдала по самому популярному парню в школе, надеясь когда-нибудь быть избранной среди множества его поклонниц, даже она имела вполне насыщенную эмоциональную жизнь. Кики точно не страдала от скуки. Никто не страдал. Кроме Адель.