Играй со мной правильно

Играй со мной правильно

Nika Barsodi

© Nika Barsodi, 2026

ISBN 978-5-0071-1026-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глава 1. Русгиль

Деревня Грюмор лежала в низине, у гнилой излучины реки. Никто здесь уже не помнил, что значит это слово. Говорили, что когда-то первый поселенец, пьяный до беспамятства, услышал в тумане хрюканье диких кабанов и решил, что это голоса духов. Так и назвал место — Грюмор. Кабанов давно съели, а название осталось.

К полудню здесь уже трудно было найти мужика, что вязал бы слова. От пивоварни на краю деревни тянуло прокисшим суслом, и этот запах, кажется, впитался в самые стены, в землю, в людей. По субботам кто-нибудь непременно засыпал в канаве, а по воскресеньям те же лица, отмытые и приглаженные, шли в местную молельню — каяться до следующей субботы. Здесь пили, чтобы забыть, что живут в Грюморе, и жили в Грюморе так, что забыть это можно было только выпив.

И посреди всего этого гнилого, пропитого, опустившегося места был он — Русгиль — единственный столп праведности и чистоты, доброты и всепрощения. Он служил главным иманатом в местной молельне, что стояла на краю деревни среди березовой рощицы.

В тот день солнечное утро уже разлилось по деревенским улочкам щедрым теплом. Светлейший иманат Русгиль по обыкновению в это время шёл по главной улице привычным шагом: размеренным, твёрдым и неторопливым. Его чёрные одеяния, подпоясанные простой верёвкой, ловили редкий ветерок, шапочка сидела ровно, руки были сложены спокойно — всем своим видом он напоминал человека, у которого внутри нет ни суеты, ни тревоги.

Деревня отвечала ему теплом.

— Доброго утра, светлейший, — кивнула торговка у цветочного лотка и чуть заправила выбившуюся прядь, будто постеснялась собственной растрёпанности.

— И вам доброго, — ответил он, не замедляя шага.

Двое рабочих, тащивших деревянный поддон, остановились и уступили дорогу. Мальчишка лет восьми, мчавшийся с удочкой наперевес куда-то к реке, притормозил и сдёрнул кепку. Пожилая чета у скамейки привстала и поклонилась — тихо, с достоинством, как кланяются не из обязанности, а из искреннего уважения.

Русгиль шёл и отвечал каждому — взглядом, лёгким движением руки или кивком головы. В Грюморе, где мало кто мог пройти прямо после обеда, его ровная, трезвая походка казалась почти чудом. Люди смотрели на него так, будто грелись — тянулись к нему, как замёрзшие тянутся к огню. В нём одном они видели то светлое, чего не было ни в них самих, ни во всей их серой, пропащей жизни. И оттого льнули к нему всем сердцем, ловили его взгляд, надеялись — будто один этот человек мог осветить и оправдать всё их дрянное существование.

Булочная пекаря Корни пряталась за старым дубом так уютно, словно сама уже срослась с ним в единое целое. Возможно, так оно и было. Поскольку семейная пекарня стояла тут совершенно точно с момента основания города. И дуб, вполне возможно, был посажен именно первыми ее владельцами для создания тени. А теперь они смотрелись так гармонично, что привлекали со всего города жителей не только своей великолепной выпечкой, но и красотой места. Внутри же было неизменно восхитительно. Стоило толкнуть дверь — и посетителя обнимало облако тепла: ванильного, дрожжевого, сдобного. На полках выстраивались буханки с блестящими боками, в плетёных корзинках лежали рогалики, а за стеклом витрины пирожки с вишней соблазнительно истекали соком.

— Светлейший! — Пухлый пекарь средних лет по имени Корни вышел из-за прилавка, утирая руки о широкий холщовый фартук. Лицо его — круглое, румяное, под стать его же булкам — расплылось в улыбке. — Милости просим, милости просим! Только из печи достал — вот, попробуйте пирожок, не откажите старику.

— Благодарю, — Светлейший Русгиль принял угощение с коротким поклоном. — Аромат у вас с порога душу согревает.

— Что вы, что вы, — отмахнулся булочник, явно довольный. — Это у вас душа такая, что любому теплу рада. Вот уж кто истинный пример для всего нашего городка — так это вы, светлейший. Ни слова худого ни от кого не слышал, ни единого дня без добра. Другие бы на вашем месте…

Он оборвал себя на полуслове и смущённо потупился.

— Вы — опора нам, — закончил он тише. — Право слово, опора.

Русгиль лишь чуть качнул головой, будто принимая слова не себе, а передавая их дальше, выше.

Помолчали. За окном проехала телега.

— Светлейший, — осторожно начал булочник, глядя куда-то на прилавок. — Простите, если лишнее спрошу… Как супруга ваша? Как Милания?

В булочной стало очень тихо. Только пирожки в витрине продолжали невозмутимо блестеть.

Светлейший Русгиль помолчал секунду — одну, не больше. Взгляд его не потемнел и не ушёл в сторону. Лишь где-то в глубине глаз мелькнула печальная тревога.

— С Божьей помощью всё наладится, — сказал он ровно. — День за днём. День за днём.

Булочник кивнул.

— Дай Бог, светлейший. Дай Бог.

Русгиль поблагодарил хозяина булочной и вышел на солнечную улицу. Деревня жила своей жизнью — шумела, смеялась, торговалась. Он шёл сквозь нее всё тем же ровным шагом. И никто из прохожих, почтительно уступавших ему дорогу, не догадывался, какую ношу несут эти спокойные плечи под чёрным фумалем.

***

Калитка скрипнула — и этого звука хватило.

— Папа! — Младший, Пекко, пяти лет от роду, скатился с крыльца раньше, чем успел попасть ногами в сандалии. Он врезался отцу в колени и вцепился в его длинную черную одежду обеими руками, задрав голову. — Папа пришёл!

— Тише, тише, — Русгиль подхватил его одной рукой, не выпуская свёртка с хлебом и булочками.

С крыльца уже спускались остальные. Средняя — Петти, семи лет, серьёзная не по возрасту, с косой, чуть растрепавшейся за день, подошла к отцу и нежно обняла его, вместе с младшим братиком. Старший, Гаскелл, которому было уже двенадцать, стоял чуть поодаль, прямо, стараясь держать спину так же ровно, как отец.

— Здравствуй, папа, — сказал он.

— Здравствуй.

Милания, жена светлейшего иманата, стояла в глубине дома, у дверного проема, чуть отступив в тень — так, чтобы видеть двор, супруга и детей, но самой оставаться незамеченной. Руки ее были сложены перед собой и сжаты. Когда калитка скрипнула, она, должно быть, вздрогнула. Теперь лишь смотрела, как муж идёт через двор с детьми, облепившими его со всех сторон.

В доме пахло щами и печёной картошкой.

Стол был накрыт просто, с особой деревенской щедростью. В центре стояла глубокая миска со щами — густыми и тёмными от томлёной капусты, с плавающими кружочками моркови и жирными бликами на поверхности. Рядом — чугунок с картошкой, политой растопленным маслом и посыпанной укропом. На деревянной доске лежали солёные огурцы — от них тянуло чесноком и смородиновым листом. В плошке — квашеная капуста с клюквой. Кринка молока стояла в стороне, запотевшая, холодная, будто только из погреба.

Дождавшись когда супруг и дети усядутся за столом, что для их семьи было традицией — обедать только всей семьей после дневных песнопений в молельне, молодая Милания принялась накладывать всем еду молча, двигаясь между домочадцами быстро и бесшумно, как тень. Дети уже сидели, переговаривались и болтали ногами. Никто не смотрел на мать.

Русгиль сидел во главе стола. Он сложил руки и прочитал молитву Девяти Богам — негромко, ровно. Дети притихли, склонили головы. Потом зашумели снова.

Он положил на край стола пакет с выпечкой, но заметив что супруга Милания его не взяла, обратил на это ее внимание:

— От Корни, — сказал он негромко и подвинул пакет.

Милания подошла, аккуратно взяла сверток обеими руками.

— Сначала порежь, — сказал Русгиль.

Он взял нож с края стола и протянул ей рукоятью вперёд, глядя ей прямо в глаза.

Смотря на него в ответ, она молча взяла нож.

Её руки слегка дрожали, но было это настолько незаметно, что никто даже и внимания бы не обратил. И тем не менее, светлейший Русгиль внимательно следил за каждым ее движением, словно контролируя его правильность. Она подала хлеб на стол.

— Вот пожалуйста.

— Садись, — сухо сказал он.

Дети шумно веселились. Она села за стол.

Когда Милания, наконец, подняла голову, супруг смотрел на неё. Не говорил ничего. Просто смотрел — тихо и ровно, с тем выражением, которое знала только она. Для других он никогда не доставал этого выражения лица. Только для нее. Для других он был доброжелательным, вежливым, добропорядочным, набожным, но для нее…

Милания опустила глаза и молча принялась есть суп.

За столом смеялся Пекко. Петти одёргивала его. А старший Гаскелл невозмутимо ел щи. Никто ничего не замечал.

Когда обед закончился, дети соскочили со своих стульев и побежали на улицу играть, где их ждали другие ребята с соседних домов. Уже через минуту с улицы донёсся их смех — звонкий, беззаботный, совершенно не вязавшийся с тишиной, оставшейся в доме.

Милания начала было собирать со стола.

— Потом, — сказал светлейший Русгиль, вставая.

Она поставила миску обратно. Он показал ей рукой на спальню и спокойно следуя за ней в комнату, закрыл дверь за замок изнутри.

Спальня была небольшой и опрятной: беленые стены, узкое окно с задёрнутой занавеской. Кровать застелена ровно — без единой складки, как он любил.

— Садись, — сказал он, не оборачиваясь.

Милания опустилась на край кровати и сложила руки на коленях.

Русгиль стоял у стула и неторопливо расстёгивал свой черный фумаль — пуговицу за пуговицей, сверху вниз, с той методичной аккуратностью, с которой делал всё. Форма служителя легла на спинку стула ровно, без единой морщины. Он бережно разгладил её ладонью.

— Опять сегодня только и делала что жрала да спала? — спросил он — негромко, почти рассеянно, будто интересовался погодой.

Милания подняла глаза.

— Я готовила, — сказала она тихо. — Ты же видел, сколько всего было на столе. С утра я…

— Видел, — перебил он.

Помолчал. Аккуратно повесил воротник поверх фумаля.

— Марта за день успевала и постирать, и приготовить, и в огороде порядок навести, и ещё соседке помочь. — Спокойно напоминал он — Марта слабее тебя была здоровьем. И все успевала.

Милания ничего не ответила.

Марта была его первой женой, которая умерла семь лет назад, после чего он сразу же просил руки молодой Милании у ее отца. Тот, уверенный в порядочности и чистосердечности светлейшего человека, без колебаний и малейшего страха отдал ему свою дочь в законные супруги. А затем молодежены уехали сюда, в этот дом, где умерла Марта.

Милания никогда не спрашивала, но скорей всего она спала именно на месте первой жены. В той же кровати, на том же постельном белье.

По заверениям Русгиля, супруга скончалась от чихотки в кровати. А затем ее похоронили и через месяц в той же кровати уже спала новая жена. Русгиль не любил оставаться один. Он считал одиночество для мужчины греховным, а потому жениться в его представлении надлежало каждому немедленно, чтоб не гневить богов.

— Ты должна больше стараться, — сказал он.

Раздевшись, он лёг под одеяло, повернулся на бок и закрыл глаза. Лицо его было совершенно спокойным и умиротворенным.

— Часок посплю. Потом в молельню.

Милания сидела на краю кровати, не двигаясь. За окном кричал Пекко — кажется, они с Петти затеяли какую-то игру. Смех был такой далёкий.

Она осторожно встала.

— Ты куда.

Это был не вопрос. Просто слова, произнесённые с закрытыми глазами угрожающим тоном.

Она остановилась у самой двери.

— Стой на месте. Разве у тебя есть дела важней, чем быть с мужем?

— Нет, — сказала она.

— Нет, — повторил он удовлетворённо, помолчал секунду и добавил: — У лентяек никогда нет дел.

Милания стояла у двери и смотрела в окно — туда, где за занавеской угадывался белый прямоугольник летнего дня.

Через несколько минут дыхание мужа выровнялось и стало глубоким.

Он спал.

Она не двигалась.

***

— …ибо нет греха без последствий, и нет тьмы, которую не настигнет свет Девяти Богов. Noven auscultant, noven tenent, noven imperant.

— noven imperant, — отозвался храм.

Светлейший Русгиль закрыл книгу. Медленно, с достоинством отступил от своего пьедестала на котором читал вечерние наставления. Свечи горели ровно — без единого дуновения, будто сам воздух замер в священном благоговении.

Прихожане поднимались с лавочек не спеша, переглядывались — с тем особым выражением на лицах, которое бывает после слов, задевших какие-то слишком глубокие струны души.

— Светлейший, — первой подошла Урсель Глоррен, прижимая платок к груди. — Вот уж как слушала вас сегодня — ни слова мимо. Каждое в самую душу.

— На то и слово Девяти, — ответил он мягко.

— Нет, вы уж не скромничайте, — встрял из-за её плеча мясник с Торговой улицы, краснощёкий мужик с окладистой бородой. — Другой иманат те же слова читает — и в одно ухо входит, в другое выходит. А у вас — живое. Слышите? Живое слово.

Вокруг закивали.

Светлейший Русгиль принимал это всё с ровной, чуть усталой благодарностью — как принимают то, что давно привыкли нести.

Булочник Корни подошёл последним из тех, кто хотел говорить. Огляделся по сторонам — на беленые стены, на отреставрированную мебель, на начищенные до зеркального блеска подсвечники — и покачал головой.

— Помню, какой эта молельня была, когда вы только пришли, — сказал он негромко. — Сырость, штукатурка осыпалась, дерево почернело. А теперь гляди. — Он помолчал. — Это ведь не деньги сделали, светлейший. Деньги — они что, деньги. Это любовь сделала. Ваша любовь.

Русгиль посмотрел на него — спокойно, без лишних слов — и чуть склонил голову.

Прощались долго.

Он стоял у выхода, и к нему подходили по одному. Жал руки — твёрдо, тепло. Старухи брали его ладонь обеими руками и подносили к губам. Мужики кланялись коротко, с уважением. Молодая мать поднесла грудного ребёнка — Русгиль коснулся лба младенца и произнёс несколько слов тихо, только для них.

Молельня пустела постепенно.

Когда последний прихожанин скрылся за дверью, Русгиль ещё немного постоял один в тишине. Посидел на лавке с ровной спиной, смотря куда-то в пустоту. Затем встал и затушил несколько свечей — методично, одну за другой.

Когда он вышел из своей молельни, ночь уже вступила в свои права. Луна висела над деревней высоко и холодно. Улица была пуста. Где-то вдали лаяла собака. Воздух пах пылью и ночной травой.

Светлейший Русгиль застегнул верхнюю пуговицу фумаля и двинулся по дороге домой — неторопливо, привычным шагом.

Бегущего мужчину он услышал раньше, чем увидел. Шаги были торопливые, сбивчивые, словно кто-то бежит с плохими новостями.

— Светлейший! — сосед Боррин с соседней улицы, выскочил из-за угла — без шапки, взмыленный. Остановился, хватая ртом воздух. — Светлейший, слава Девяти, нашёл вас…

— Говори, — сказал Русгиль. Голос его не изменился.

— Милания, — выдохнул Боррин. — Жена ваша. Она… — Он запнулся, будто не зная, с какого конца начать. — Она бежать пыталась. С детьми. Со всеми тремя, узлы какие-то собрала. Выскочила на улицу, детей подгоняла, быстро хотела уехать на коне с повозкой. Бог знает где она их взяла. Мы её остановили, быстро заметили, зная о ее болезни. Остановили ее всей улицей. Так она… — Боррин показал руку — на запястье, даже в лунном свете, было видно тёмное пятно. — Укусила меня. До крови. Отбивалась как не в себе, визжала. Дети плакали.

Боррин смотрел на светлейшего — с той смесью страха и ожидания, с которой смотрят на человека, который должен знать, что делать.

— Сейчас она у нас, — добавил он тише. — Заперли. Светлейший, она будто… будто не своя. Глаза — страшные. Поговаривают в деревне что демон в неё вселился.

Луна светила ровно и холодно.

Русгиль помолчал секунду, затем спросил:

— Где дети?

— У вашей сестры в доме. Целые. Напуганные только. Она сказала что успокоит и уложит их спать.

— Хорошо. — Он отдернул свою одежду — Пойдем.

Он пошёл за Боррином по лунной дороге — всё тем же ровным, неторопливым шагом. Будто ничего особенного не случилось. Будто так и должно было быть.

***

Русгиль вошел в подвал соседского дома, где запрели Миланию. Потолок здесь был низкий, в воздухе пахло сырой землёй и старым деревом. Единственный фонарь висел на крюке у входа и качался чуть-чуть — от сквозняка или от того, что кто-то только что вошёл.

Он прошёл через всё помещение медленно и уверенно, не глядя по сторонам. У дальней стены стоял табурет. Он поставил его на нужное место, сел, положил руки на колени и только тогда посмотрел на жену.

Милания сидела на полу, прислонившись спиной к стене. Волосы ее были растрепаны, платье в пыли. Она смотрела на него — и в глазах её не было безумия. Только отчаяние и ненависть женщины к своему мучителю.

За приоткрытой дверью не виднелось ни души. Лишь еле слышный шепот соседских голосов и шикание, призывавшее всех замолчать, выдавало то, что разговор слушает вся улица, стоя под дверью.

Русгиль это сразу понял.

Он чуть склонил голову и заговорил — негромко, с той мягкой скорбью в голосе, какая бывает у людей, которые долго терпят и устали терпеть.

— Милания, — сказал он. — Зачем же ты так со мной.

Она не ответила, только лишь склонила голову к коленям, плача от ужаса.

— Я ведь люблю тебя, — продолжил он так же тихо. — Ты знаешь, как я люблю тебя. Детей наших. Дом наш. — Он сделал паузу. — Зачем ты терзаешь меня? Что я тебе сделал?

— Отпусти меня. — Голос её был хриплым, но ровным. — Русгиль. Отпусти. Я прошу тебя.

— Куда? — спросил он мягко. Почти с нежностью. — Куда я тебя отпущу, милая?

— Куда угодно.

— Куда угодно, — повторил он, будто раздумывая над этими словами. — С тремя детьми. Без денег. Без родни. — Он чуть покачал головой. — Ты больна, Милания. Ты сама этого не понимаешь — в этом и есть болезнь. Кто тебя примет такой? Кому ты нужна в этом мире?

— Я не больна. — Она подняла на него глаза, в голосе ее звучало хриплое отчаяние. — Ты это знаешь. Ты прекрасно это знаешь.

Соседский шепот за дверью стал чуть громче.

Светлейший Русгиль посмотрел на неё — долго, спокойно — и на лице его появилось выражение такой усталой, всепрощающей любви, что со стороны можно было только пожалеть этого человека.

— Моя любовь тебя вылечит, — сказал он. — Со временем. Я верю в это. — Он встал, одёрнул фумаль. — А сейчас я хочу, чтобы мы пошли домой. Ни к чему пугать соседей.

— Русгиль…

— Пойдём, милая. — Он подошёл к ней и протянул руку. — Пойдём.

Она смотрела на его руку. Понимая какие извращенные наказания для нее он прямо в этот момент придумывает, она смотрела с ненавистью ему в глаза, игравшие роль всепрощающего святого.

Но что она могла сделать?

Милания не могла остаться навсегда в этом подвале, соседи бы вытолкали ее домой обратно к Русгилю. Куда бы она ни пошла, ее принимали за сумасшедшую, которой нужна помощь этого жестокого и хладнокровного человека. Он сам создал для нее все эти условия. Словно паук, медленно и неспешно плетущий сеть.

И вот теперь, она словно муха, прилипшая к его паутине, без возможности возможности даже двинуться. Все что остается ей — это лишь смириться с тем, что она вот-вот будет съедена.

Милания понимала что дома он ее изобъет. Больно. Сильно. Возможно, сегодня она даже умрет.

А потом он на утро сообщит всем что когда вся семья легла спать, она покончила с собой в очередном приступе безумия. И все поверят. Самое ужасное было то, что все ему поверят.

Он взял её под руку и повёл к выходу.

На улице стояли люди. Они расступились молча — с теми лицами, на которых читалось сочувствие к Русгилю и той ноше, что боги взвалили на него. Кто-то покачал головой. Кто-то тихо переговаривался, не отводя глаз от ее жалкого вида.

Светлейший Русгиль шёл ровно, держа жену под руку — бережно, как держат тех, кто нуждается в помощи.

Милания шла рядом.

Она плакала — но тихо, почти беззвучно, так, как плачут не от боли и не от жалости к себе, а от полного, окончательного изнеможения. Слезы лились сами собой.

Луна светила им в спины.

Дорога домой была недолгой.

***

Дверь закрылась за ними с тихим, окончательным щелчком.

Светлейший Русгиль повернул ключ — медленно, без спешки — и опустил его в карман фумаля. Потом обернулся.

— Дети у моей сестры, — сказал он ровно. — До завтра. Сегодня нас не потревожат.

Милания стояла посреди прихожей и смотрела на замок.

Он прошёл мимо неё в комнату. Она слышала его шаги — методичные, неторопливые. Потом — шорох. Она заглянула в дверной проём.

Русгиль задёргивал шторы. Одно окно. Второе. Третье.

Комната темнела с каждым движением его рук — постепенно, как темнеет небо перед грозой. Не сразу, но медленно и неизбежно.

Когда он задёрнул последнюю штору, в доме не осталось ни одного окна, выходящего в мир.

Милания стояла в дверях и не двигалась. Ноги не слушались от оцепенения, которое приходит, когда понимаешь: бежать некуда, звать некого, и всё, что будет дальше — просто будет.

И она уже знала как это бывает. Только сегодня будет хуже. Гораздо хуже. Сегодня она опозорила его на всю деревню.

Он неторопливо достал из шкафа ремень, затем длинную толстую палку.

— Куда же ты хотела сбежать? — спокойно поинтересовался Русгиль, — Отец твой мертв. Родственников нет. Друзей у тебя нет. Каков был твой план?

Холодными жестокими глазами он смотрел на нее словно хищник на раненную газель.

— Это уже не важно.

— Это важно, милая моя. Я должен знать какие у тебя есть тайны.

— У меня нет тайн.

— Конечно есть, — улыбнулся он, беря в руки ремень. Тот резко взлетел в воздух и хлестко ударил Миланию по груди и рукам. Девушка вскрикнула от боли.

— Ты должна молчать. Помнишь? Иначе я сделаю тебе еще хуже. Или ты забыла?

Он снова взмахнул ремнем и тот пришелся ей на живот. Затем еще раз и еще раз. Трижды по одному месту. Из под платья начала сочиться кровь. Милания стояла как прежде, точно зная что в такие моменты она не должна шевелиться, чтоб не сделать хуже. Она терпела, стойко вынося всю боль.

Затем он разделся, но теперь уже не складывал аккуратно вещи, а стянул их с себя словно зверь, освобождающийся от всего человеческого.

Стоя перед ней голым, было видно как он возбудился. Их постельная сцена происходила по привычному сценарию. Только раньше у него было просто хорошее настроение, а теперь Милания разозлила супруга впервые по-настоящему.

Для Русгиля не было ничего важней его роли светлейшего иманата Русгиля — порядочного, сердечного, любящего и любимого всеми. Теперь же на него будут смотреть как на человека, от которого хотела убежать жена. И возможно даже посмеиваться.

Он был в бешенстве. Выплескивая всю свою ярость на Миланию за то, что она нарушает его благополучную картину жизни, он хлестал ее со всей силы, не находя для себя никакого облегчения. Казалось, этого мало. Не достаточно. Нужно наказать сильней и яростней.

— Сегодня ты умрешь, — наконец выпалил он, пытаясь отдышаться.

— Хорошо, — закричала наконец Милания. Она схватила нож со стола и окровавленными руками направила его на супруга.

Тот рассмеялся. Маленькая, миниатюрная девушка ничего не могла сделать такому сильному и мощному человеку как Русгиль. В его глазах это выглядело жалко. Она сама для него давно стала жалкой и презренной в своей ущербной слабости, уродливой беспомощности, тошнотворной кроткости, которую хотелось выпороть ремнем и выбить палкой. Будто она специально дразнила его своим поведением, которое так раздражало. И теперь, перед смертью она решила обрести характер? Он подошел к ней вплотную и уперся в нож грудью.